Поиск авторов по алфавиту

Автор:Иоанн (Кологривов), иеромонах

Часть третья

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

РУССКАЯ СВЯТОСТЬ ПЕТРОВСКУЮ ЭПОХУ И ПОЗЖЕ

 

СВЯТИТЕЛЬ ДИМИТРИЙ РОСТОВСКИЙ (1651-1709)

 

Личность.

О XVII веке существует два противоположных мнения: одни, как Соловьев, Костомаров, Забелин, считают его перио­дом упадка; другие — славянофилы — видят в нем славную и плодотворную эпоху, во время которой русская жизнь до­стигла самой высшей степени своего выражения. Нам не при­ходится высказываться за ту или Другую из этих точек Зрения: разбор этого вопроса увел бы нас слишком далеко от нашей темы. Одно несомненно: в XVII веке в России действовали и сталкивались два идейных течения: традиционное, основанное на национальном обособлении и приводившее к закостенению, не без аналогии с современным «железным занавесом», а у своих крайних представителей выливавшееся в грубую неве­жественность; и противоположное течение, содержавшее в себе смутное стремление двигаться вперед, в поисках нового идеала.

С особой силой оба эти течения проявлялись в русской ре­лигиозной жизни. Первое из них в свою очередь раздвоилось часть его представителей, в том числе самые лучшие с мораль­ной точки зрения, порвали с официальной Церковью из-за ре­форм патриарха Никона и создали Раскол;. другие, которых можно было бы назвать «старо-московской партией», подчи­нились патриарху, но, приняв внешне его новшества, тем не менее остались верными той окаменевшей обрядности, кото­рая главный упор ставила на внешний распорядок религиозной и гражданской жизни, — то самое, чем так гордилась старое Московское царство. Эту партию представляли патриарх Иоа­ким ( 1691), отправлявший на православные костры расколь­ников, как протопопа Аввакума, и несчастных экзальтированных безумцев, явившихся с Запада, как Кульмана, далее монах Евфимий, являвший собою подлинный тип инквизитора, архи­мандрит Викентий, и другие.

267

 

 

Второе течение проявилось не внезапно. Среди массы ду­ховенства и верующих постепенно стали выделяться отдельные личности, носившие в своих сердцах искру Божию и искавшие Царства Божия на земле. Таковы были: митрополит Павел Сарский († 1675), «отец книжников»  и великий благодетель своей братии; известный государственный деятель, боярин Феодор Ртищев (1); князь Вас. Вас. Голицын (1643-1734); именно к этой группе примыкал и Св. Димитрий, митрополит Ростовский, жизнь которого нам теперь предстоит изучить. В нем передовые настроения счастливо сочетались с личной свя­тостью, с проповедническим рвением, с писательским талантом и с неутомимой энергией. Он представляется нам, как одна из самых привлекательных личностей в истории русской духов­ности.

«Я, грешный, иеромонах Димитрий, родихся от родителей христианских Савы и Марии, законним браком сочетанных, во граде Макарове, седьмь миль от Киева. Дано мне имя Даниил, крещением святим просвещен месяца декаврия».

Так гласит заметка сделанная самим Святителем в его дневнике. Его отец, по фамилии — Туптало, был украинским казаком и впоследствии стал офицером. Детские и юношеские годы самого Даниила совпали с тяжелым для Украины периодом. Это были годы ее беспрерывной борьбы с поляками, турками и татарами за свою политическую и религиозную независимость, до того момента, когда Богдан Хмельницкий решился просить помощи и покровительства Москвы. В 1654 г. Украина соеди­нилась с Московским государством, но это событие не принесло желанного мира, ибо Польша не желала отказаться от Украины. Война вспыхнула снова и в 1660 г. почти вся Украина опять оказалась оккупированной поляками. В этих условиях жизнь в местечке Макарове стала невозможной из-за буйства ратных людей. Семья Туптало переселилась в Киев.

О первоначальном воспитании Даниила мы не знаем ничего, или почти ничего. Из того, что три его сестры ушли в мона­стырь, можно заключить, что в его семье царил дух глубокой религиозности и что эти благочестивые христианские настрое­ния должны были сказываться и на воспитании маленького Да­ниила. Сам он рассказывает только, что начал учиться писать в 1662 г., т. е. в возрасте 10 лет. По всей вероятности, вскоре

(1) Биографию боярина Ртищева написал Ключевский («Богословский Вестник», за январь 1892 г., «Добрые люди древней Руси»). Во время голода, Ртищев продавал свое серебро и боярскую одежду, чтобы помогать голодающим; перед смертью он отпустил на волю своих дворовых.

268

 

 

после этого, его родители отдали его в знаменитую Академи­ческую коллегию, основанную митрополитом Петром Моги­лой. С его поступлением в это учебное заведение совпало уста­новление в церкви коллегии так называемого Братского образа Божией Матери. Эта икона незадолго перед тем прославилась чудом: один татарин, утопая в Днепре, спасся от смерти, уце­пившись за икону, которая плыла по реке. Несомненно, это со­бытие и последовавшее за ним торжественное установление иконы в новом храме содействовали дальнейшему развитию и углублению у мальчика религиозных настроений. В коллегии, система образования со времени Петра Могилы была схоласти­ческой и не без западных — т. е. латинско-католических — влияний. Несмотря на политическую обстановку в стране, на войну и на связанные с нею тяготы, Даниил, по-видимому, про­был в коллегии достаточно долго, чтобы пройти ее полный курс. В своих произведениях, даже самых ранних, он проявляет себя человеком вполне и по-настоящему образованным. В коллегии он научился также стихосложению и красноречию, отсюда и вынес убеждение в силе человеческого слова, которым он впо­следствии умел пользоваться с таким успехом.

Созерцательная жизнь привлекала его, по-видимому, уже с ранней молодости. Действительно, ему было всего только семнадцать лет, когда он, с разрешения родителей, 9 июля 1668 года, постригся в киевском монастыре Св. Кирилла и получил имя Димитрия. В следующем 1669 году, 25-го марта, он был рукоположен в дьякона. Шесть лет юный монах оставался в этом сане и, по словам одной его старинной биографии, целиком отдавался молитве, аскетическим упражнениям и расширению своего образования. Без сомнения, он выделялся среди других уже в свои первые монашеские годы и должен был привлекать внимание духовного начальства. В 1675 г. он был признан луч­шим из кандидатов, предложенных на место проповедника при викарии Киевского митрополита, а 23 мая того же года, на Троицу, он был возведен в сан иеромонаха. Вероятно, тогда он и начал становиться известным как выдающийся проповед­ник. К тому же времени относится и его первый писательский труд: «Руно орошенное» — книга, посвященная чудесам Бо­жией Матери (1675-77). В 1677 г. начинается в жизни Дмитрия новый период. Он оставляет Украину и отправляется в Литву, в то время находившуюся под польскою властью. В своей «Ле­тописи» он объясняет это путешествие желанием поклониться одной из находившихся там святынь Божией Матери. Но в

269

 

 

Литве уже несомненно знали о нем как, об ученом монахе и замечательном проповеднике.

Вскоре он расположил к себе местное духовенство и ми­рян и его попросили остаться на долгое время. Получив от своего киевского духовного начальства разрешение «сеять слово Божие в сердцах», Дмитрий сначала в течение двух месяцев проповедовал в Вильне, а затем поселился в Луцке, в качестве проповедника Преображенского Братства. Эта его деятельность кончилась в январе 1679 г. Он был отозван своим начальством, не желавшим его терять, вернулся на Украину и поселился в монастыре Св. Николая в Батурине. По словам его биографа, он здесь посвящал свое время трудам, наложен­ным на него послушанием, чтению душеполезных книг, а в осо­бенности проповеди слова Божия.

Сразу же после его возвращения, на Украину, несколько монастырей стали просить Димитрия стать игуменом. Он со­противлялся, как мог. Наконец, в августе 1681 г., согласился стать игуменом в Максаковском монастыре на Черниговщине. 5-го сентября он получил на это благословение от епископа, который, как отмечает Димитрий, подарил ему красивый посох и отпустил его «с добротой». Но в Максакове он пробыл всего несколько месяцев. В 1682 г. место игумена освободилось в Батурине и он был назначен туда. Но и здесь он остался недолго и в 1683 г., по собственной воле, без явных причин, от­казался от должности. Может быть он уже знал о предстояв­шей ему задаче и хотел к ней подготовиться на полной свободе. Как бы то ни было, 23-го апреля 1684 года он покинул Бату­рин, перебрался в Киев и поселился в Печерской Лавре. Через несколько дней, 5 мая 1684 г., игумен Лавры вызвал его к себе и предложил ему, как послушание, заняться составлением того труда, которому суждено было стать главным в его жизни пи­сателя: сборника житий святых — Четий Миней.

«Вручено мне послушание писати жити святых», — кратко отметил он в своем дневнике («диарии»).

С этого момента, затворившись в келии, окружив себя руко­писями и книгами, Димитрий отдает этому труду все свои силы, все свое внимание и всю свою любовь. Он справедливо считал это «Делом святого послушания», повеленным ему Церковью и приз­ванным послужить благу всего русского народа. В этой работе он находил и радость вдохновения, и те радости, которые даются сознанием полезного и святого творчества. Действительно, жития святых, составленные Дмитрием, стали, немедленно после их выхода в свет, любимой книгой благочестивых людей по всей

270

 

 

России. Сколько поколений воспиталось на них, черпая отсюда свои духовные и нравственные принципы и даже свои богослов­ские убеждения!

В труде и молитве время проходило быстро. Проводя дни и ночи за работой, Димитрий уделял лишь самое малое время еде. Случалось, по его собственным словам, что он, не раздеваясь, ложился на постель всего за час до утрени, которой он старался никогда не пропускать. А тем временем, во внешнем мире прои­сходили исторические события исключительной важности: под­чинение Киевской митрополии Московскому патриарху, избрание нового митрополита, наконец, окончательное присоединение Кие­ва к Московскому государству. Погрузившись в свой труд, Ди­митрий даже не замечал; страшной борьбы бушевавших вокруг него человеческих страстей и лишь изредка на страницах ру­кописей, над которыми он тогда работал, попадаются его за­метки, выражающие его впечатления от протекавших событий и его отношение к ним.

В бодром труде, составление книги продвигалось быстро. Через полтора года после того, как он принял порученную ему работу, Димитрий закончил святых трех первых месяцев церков­ного календаря (сентябрь, октябрь, ноябрь). Эта плодотворная работа, протекавшая в тиши монастыря, прекратилась в феврале 1686 г. Новоизбранный митрополит Гедеон, в миру — князь Святополк-Четвертинский, убедил Димитрия вернуться на место игу­мена в Батуринский монастырь.

Оставаясь шесть лет в этой должности, Димитрий продолжал работать над житиями святых. В марте 1688 года он довел этот труд до конца февраля месяца и надеялся вскоре приступить к печатанию. И действительно, в 1689 г. первая четверть всего труда (сентябрьские, октябрьские и ноябрьские святые) вышла в свет из книгопечатни Печерской лавры и была представлена патриарху Иоакиму. Но патриарх встретил труд Димитрия без всякого восторга, и обвинил его в распространении некоторых «неправославных» взглядов, заимствованных у латинян. Речь шла о зачатии Пресв. Богородицы, которую Димитрий признавал зачатой и рожденной без первородного греха, а также о житии Св. Иеронима: Московский патриарх заявлял, что православная Церковь не считает Иеронима святым и не принимает его учений. Это обвинение потрясло Димитрия. Сначала он собрался было даже ответить и начал собирать нужные материалы в доказа­тельство правильности своих взглядов. Но инцидент окончился без вмешательства автора, неожиданным образом. Сам Димитрий рассказывает в своем «Летописце», как это произошло.

271

 

 

21 июня 1689 г. новый гетман Мазепа уехал в, Москву, чтобы представиться при дворе. Среди сопровождавших его был и Димитрий. Прием им в Москве оказали самый милостивый и встретили их великолепно. Этим воспользовались, чтобы под­нести молодым государям, Иоанну и Петру, один экземпляр жи­тий святых (25 августа 1689 г.); подарок был принят благо­склонно и вызвал ответный дар, в виде двух роскошных лисьих мехов. Более, чем вероятно, что в Москве Димитрию пришлось объясняться с патриархом насчет его книги. Что при этом говорилось, мы не знаем. Но дело кончилось благословением, ко­торое Димитрий получил на продолжение своего труда. 17 марта следующего года Иоаким умер и был заменен Адрианом (последним патриархом до 1917 года). История с «проникновением латин­ства» в Четьи Минеи оказалась окончательно урегулированной: за это взялись церковные власти Москвы и затем Петербурга. Действительно, произведения Св. Димитрия, в том виде, в каком они до нас дошли, подверглись со стороны Синода многочислен­ным исправлениям, настолько, что иногда бывает даже трудно уловить его собственные мысли во всей их полноте. Сразу же после того, как был поставлен новый патриарх, отношения па­триархии с украинским духовенством улучшились, а благодаря этому и Димитрий получил патриаршее благословение за первый том своего труда и ободрение его продолжать.

Работа быстро продвигалась. В феврале 1692 года Димитрий решил отказаться от должности игумена, чтобы «спокойнее» отдаться составлению своего труда. Первое время, он ограни­чился пребыванием в скиту Батуринского монастыря, но потом вернулся в Киев, где работать ему было удобнее. Уже 10-го июля 1693 г., печерская книгопечатня приступила к изданию но­вой серии житий святых — декабрьских, январских и февраль­ских. Книга вышла в январе 1695 г. и была послана патриарху в Москву, где на этот раз была встречена благосклонно. Патриарх горячо благодарил Дмитрия и послал ему в награду десять рублей. Проявления интереса к его труду, доходившие до него со всех сторон, поддерживали дух святого автора. Он продолжал, как и прежде, упорно работать над своей книгой, в то же время испол­няя (с июня 1694 г.) обязанности игумена маленького Глуховского монастыря. В 1697 г. умер игумен киевского Кириллова монастыря и Димитрий стал настоятелем этой обители, в которой некогда протекли первые годы его иноческой жизни. В июне того, же года его возвели в сан архимандрита и назначили игуменом в Чернигов в Елецкий монастырь, а затем, в 1699 г., — в Новгород-Северский. Все это время он не переставал работать над своим

272

 

 

агиографическим трудом. С годами, благодаря навыку, работа пошла легче, так что многочисленные переезды составителя ему не мешали. Эти переезды были к тому же вызваны похвальным желанием церковных властей использовать на благо различных монастырей хотя бы только временное руководство выдающегося монаха, в котором высокие, качества, ученость и духовная сила уже позволяли предугадывать святого.

Третья часть Четий-Миней появилась в 1700 г. Один украин­ский хронограф так сообщает об этом: «Року 1700 в месяцу генварю третяя книга житий святых трудами богодухновенного мужа Дмитрия Савича Тупталенка составленная, на свет вышла и любопытствующих человеков книжных духовною радостью сердца наполнила». Россия тем временем переживала глубо­чайшие изменения в связи с петровскими реформами. Наталки­ваясь на глухое сопротивление у патриарха Адриана, царь решил опереться на украинское духовенство, которое он, не без осно­вания, считал более культурным, а, следовательно, и более спо­собным восприять его планы. Таким образом, Стефан Яворский был назначен на епископскую кафедру в Рязань, в ожидании своего назначения «местоблюстителем» патриаршего престола; Феофан Прокопович стал архиепископом Новгородским и Псковским, а Димитрий был возведен в сан митрополита и направлен в Сибирь, чтобы «с помощью Божией китайских и сибирских людей, во тьме пребывающих, помалу приводить к поклонению и служению Богу истинному». Для Святителя Димитрия это был тяжелый удар. Сибирский климат был невыносим для его хрупкого здоровья, а в особенности у него сердце болело оттого, что недостаток рабочих пособий в тех далеких краях грозна помещать завершению его любимого труда. Но как было ослу­шаться царя Петра? С болью в сердце Димитрий распрощался со своей любимой Украиной и отправился в Москву. Царь при­нял его очень благосклонно и утвердил его назначение. Поставление митрополитом состоялось в Москве 23 марта 1701 г. Ехать сразу в Сибирь было невозможно из-за распутицы и новый ми­трополит на несколько месяцев задержался в Москве, в ожи­дании, пока дороги просохнут. За это время он завязал много полезных знакомств и даже подружился с разными лицами. В большинстве случаев это были люди просвещенные и восприим­чивые к новым идеям. Впоследствии Димитрий поддерживал эти отношения постоянною перепиской и они облегчали ему его писательский труд. Однако, волнения, пережитые им за последние месяцы, так отозвались на здоровье Димитрия, что он серьезно заболел. По этому поводу Петр лично его навестил. Святитель

273

 

 

этим воспользовался, заговорил с царем о своих опасениях от­носительно Сибири и Петр отменил свое решение, из личной благосклонности, а может быть под влиянием Стефана Яворского, друга Димитрия, в то же время являвшегося одним из бли­жайших сотрудников царя. 4-го января 1702 года Димитрий был назначен митрополитом Ростовским.

1-го марта того же года новый митрополит прибыл в Ростов и вступил на митрополию. Прежде всего он направился здесь в Спасо-Яковлевский монастырь, в церковь зачатия Святой Анны (не хотел ли он этим подтвердить свою веру в Непорочное Зача­тие, за которую он подвергался обвинениям?); там он указал место в юго-западном углу храма и сказал сопровождавшим его: «Се место моего упокоения, здесь пребуду до дня судного». Из монастыря Святитель направился в собор, в первый раз отслужил здесь обедню архиерейским служением и сказал про­поведь, которая была переписана в тысячах экземпляров и рас­пространена по всему городу и по всей епархии.

«Аз же приидох, да не послужите ми, но да послужу вам, по словеси Господню, — говорил он. — Должен есмь не себе угождати, ибо и Христос не себе угоди; должен есмь вразумляти бесчинные, утешати малодушные, заступати немощные, долго­терпелив быти ко всем: должен есмь добрые любити, злые же с милованием наказывати, о всех пользе пещися, всем спасения тщательно искати, о всех молитися.»

Действительно, служение нового архиерея было далеко не безмятежным. Его паства, в том числе и епархиальное духовен­ство, находились на почти неправдоподобно низком уровне ду­ховной культуру. Это положение было в особенности мучитель­но для такого святого и вместе с тем просвещенного, ученого че­ловека, каким был Дмитрий. С присущей ему силой и образностью выражений он говорит об этом в одной из своих проповедей: «Оле окаянному времени нашему! Весьма оставися слово Божие, и не вем, кого первее окаевати требе: сеятелей или землю, — иереев ли, или сердца человеческие, или обое то купно? Сеятель не сеет, а земля не приемлет; иереи небрегут, а людие заблуж­дают; иереи не учат, а люди невежествуют; иереи слова Божия не проповедуют, а людие не слушают, ниже слушати хотят. От обою страну худо: иереи глупы, а люди неразумны». Многие жены и дети священников никогда не причащаются. Сыновья священников приходят к митрополиту и просят назначения на приходы своих отцов. А когда он их спрашивает, давно ли они причащались, отвечают, что не помнят, когда. Как же такие нечестивые иереи, не заботящиеся о собственном доме, как мо­-

274

 

 

гут они — спрашивает Святитель — заботиться о Церкви Божией, когда они даже не знают, причащаются ли члены их семьи?

Такое положение требовало административных мер и, еще более, религиозного воспитания. Св. Дмитрий мужественно и ревностно взялся за дело духовного возрождения своей паствы, считая это своим главнейшим долгом. Как он писал, дело архи­пастыря — не возвеличивать себя самого, но являть образ смире­ния Христова. Очень большое значение он приписывал силе убеди­тельного и искреннего слова: «Злое слово и добрых злыми тво­рит, доброе же слово и злых содевает добрыми». Он и проповедовал без устали и, действительно, сила его слова была такова, что уже при его жизни его стали называть «российским Зла­тоустом». Чтобы вернее внедрять свои слова в сердца и в умы духовенства, Святитель велел переписывать для него свои поучения: священники обязаны были сами читать их дома, а затем прочитывать их всем в церкви. Кроме того он обращался к ним с особыми посланиями. Три таких послания, особо посвящен­ных почитанию Святой Евхаристии и соблюдению тайны испо­веди, дошли до нас. В первом из них он пишет: «Случися бо нам мимошедшего 1702-го года во град Ярославль гряду­щим, внити в единой веси в церковь, идеже аз смиренный, хотя обычную почесть и поклонение воздати Пречистым Христовым Тайнам, егда вопросих тамошнего попа, где суть Животворящие Христовы Тайны? поп же тот не уразуме словесе моего, и яко не домышляяй стояше, молча. Паки рех: где Тело Христово? Тот же ни сего словеси познати можаше. Егда же един от со мною бывших искусных иереев рече к нему: где запас? — тогда он изъем от угла сосудец, зело гнусный, показа в нем хранимую оную в небрежении толь велию Святыню, на нюже Ангели смотрят со страхом. И возболезновах о том сердцем попремногу, яко в таковом непочитании хранится Тело Христово, ово же, яко ни нарицания честного Пречистым Тайнам подобающего иереи ведят».

Таинству покаяния Святой Димитрий посвятил кроме того еще одно «Послание ко иереем», особо настаивая на недопу­стимости разглашения тайны исповеди. Он пишет: «Доносится слуху нашему о некоторых между вами попах неискусных и злонравных, иже детей своих духовных исповеданные грехи изъя­вляют, и в беседах, егда бывают пьяни, хвастают... Божие мило­сердие есть аки море, грехи же наши аки камение тяжко нас отягощающее; и яко же вверженный в море камень пребывает во глубине, никому же ведомый, — сице и грехи наши в море милосердия Божиего исповеданием вверженные, никому же имут

275

 

 

быти ведомы». За «изъявление» (разглашение) тайны испо­веди Священнику предстоит «вечною от Бога смертию казнену быти». Святитель не ограничивался увещанием и научением духовенства. Справедливо считая, что начинать надо было со священников, он, однако, не забывал и о простых верующих. Для них он проповедовал, когда служил по церквам, часто объезжая свою епархию, читал и кроме того поучения в посещаемых им населенных пунктах. Он распорядился, чтобы по всем во­скресным и праздничным  дням священники обязательно говорили проповеди и чтобы они учили неграмотных ос­новным молитвам: во всяком случае молитве Иисусовой, Отче Наш и Богородице Дево, а в крайнюю меру возможного кроме того и великому славословию, Трисвятому и Символу Веры (1). Священники были обязаны заниматься этим в церкви после бого­служения. В облегчение учащимся, священник должен был сна­чала громко читать молитвы, а присутствующие должны были за ним повторять; Наконец, стремясь как можно дальше распро­странить. свое влияние, Святитель составлял краткие поучения, которые он распространял среди народа в рукописном или печатном виде. Это он тоже считал своим пастырским долгом. Одному из своих друзей он писал, что обязан проповедывать слово Божие не словом только, но и писанием: таково его призвание и к этому же его обязывает его сан.

И как администратор, и как наставник, Св. Дмитрий сделал для своей паствы, действительно, все, что можно было сде­лать силою горячей и просвещенной пастырской любви. Его письменные произведения столь же разнообразны, сколь и много­численны. По их характеру их можно разделить на учительные (поучения, жития святых), апологетические («Розыск» т. е. анкета о старообрядцах), исторические Летописец») бого­словские (отдельные трактаты), драматические (Рождество, Эсфирь), наконец, поэтические (псалмы и духовные песнопения). При всем своем разнообразии, все они преследуют одну и ту же цель: учить и показывать верный путь. Все они проникнуты одной мыслью и одним желанием: чтобы люди стали нравственно лучше.

Личность настоящего проповедника слова Божия невоз-

(1) Изучив деятельность Св. Дмитрия, невозможно согласиться с, по меньшей мере односторонним, утверждением о. доминиканца И. Дальмэ, будто русские „духовные авторы до XIX века ничуть не занимались множеством людей не призванных к монашеской жизни (т. е. массой верующих) и что преобладающее настроение... в особенности у славян заключается в принятии состояния греховности, слепо полагаясь на безграничное милосердие Божие ”... («La Vie spirituelle», Janvier 1949, R. P. I. H. Daimais, O. P., « Sacerdoce et Monachisme dans l’Orient Chrétien », p. 40).

276

 

 

можно отделять от его учения. Святой Дмитрий и своею жизнью учил свою паству тому самому, что он провозглашал в Своих проповедях и писаниях. Относительно русских святых вообще уже отмечалось, не без основания, что у них смягча­ется суровость византийских и восточных аскетов и стано­вится более человечной. В общих чертах, подобное же наблю­дение можно сделать, сравнивая святых различных частей рус­ской земли: святых средней и Северной России, с одной сто­роны, и южно-русских святых, с другой. Разумеется, у них у всех встречаются некоторые основные качества, составляю­щие как бы достояние русской духовности: смирение, кротость, милосердие, нестяжательность; но в южной Руси те же качества переживаются и осуществляются в более светлой и, следовательно, более радостной атмосфере. Это ярко про­является у Святого Дмитрия. Его добродетели сияют перёд глазами у всех, и тогда, когда он в своей монашеской келий, и тогда, когда он на своей ростовской митрополичьей кафедре. Его исповедание веры то же, что у Иосифа Волоцкого, его идеал тот же, что у святых нашей Северной-Фиваиды, и все же, свет, исходящий от его личности, окрашен по-другому, он ближе к людям, в нем больше мягкости и больше теплоты. Молитва, пост, смирение были его спутниками всю его жизнь. Хоть пост­ная пища и неприятна на вкус, она очень полезна для души, говорил он. А одному из своих друзей он писал, что он сам не таков, каким он кажется любящим его. Он добавляет, что у него дурной нрав, что он полон дурных привычек, умом остается далеко позади людей действительно умных, к тому же необуз­дан и груб, и свет его — всего только тьма и прах...

Ростовским митрополитом, среди окружавших Петра выс­ших церковных, иерархов, он строго соблюдал обет монашеской бедности. После смерти он не оставил ничего, только несколько книг, несколько необходимых предметов личного обихода, да шесть рублей деньгами. Все свои доходы он использовал на помощь бедным и на церковные нужды. Сиротам и бедным он был подлинно отцом. Часто он устраивал для них обеды, раздавал им одежду и оказывал иную помощь, лишая самого себя даже самого необходимого.

Достаточно даже бегло ознакомиться с писаниями Святи­теля, чтобы глубоко почувствовать его любовь к Богу и к ближ­нему. Всю свою жизнь он понуждал себя мужественно нести иго Христово. С юных лет решившись следовать за Христом, он никогда не отклонялся от этого пути, никогда не оглядывался назад и шел вое прямо, за Господом. Сначала еще подростком,

277

 

 

затем послушником, он приучал себя побеждать свои природные склонности и достиг замечательной власти над своими стра­стями. Он владел не только греховными стремлениями своего тела, но и другими, как например потребностью есть и пить. Каждый день был для него постным днем. В первую и в по­следнюю недели Великого поста он только по четвергам принимал немного пищи, а в остальные дни питался одной молит­вой. Он по три часа оставался распластанным на земле, с кре­стообразно распростертыми руками, в память трехчасового висения Христа на голгофском кресте. Летом, у себя на даче, он охотно предоставлял свое тело укусам комаров, помня, ве­роятно, о своем земляке, Преп. Феодосии. При этом он был добрым, приветливым, внимательным ко всем, и к. своим слу­гам, и к посторонним, в том числе и к иностранцам. «Муж пре­восходнейший, муж (что редко) подлинно искренний», гово­рил о нем один иезуит, по-видимому, встречавшийся с ним в в Москве (1). Маленького роста, белокурый с проседью, худо­щавый, сутулый, с удлинявшей подбородок остроконечной бородкой, в очках, одетый обычно в темно-зеленую рясу (это был его любимый цвет), Св. Дмитрий внешне не производил впечатления силы. Но этим столь хрупким телом владел исклю­чительно бодрый дух, что и позволяло ему выносить немалое трудовое напряжение, в особенности духовное. Этот труд его поддерживал и укреплял, настолько, что еще у гробового входа Св. Димитрий поражал окружающих ясностью и твердостью своего ума.

 — Не могу писать быстро, — говорил он о себе самом. И добавлял, что это не только оттого, что работа трудна (речь шла о составлении «Летописца»), но и от его собственной сла­бости: часто нет больше сил и Бог весть, удастся ли завершить начатое, от многих недомоганий перо падает из рук и пишу­щему остается лечь на постель: для него это — гроб, побуж­дающий думать о смерти. К тому же и глаза плохо видят, очки мало помогают, рука дрожит когда пишет и вся телесная хи­жина близка к разрушению.

В 1705 г. Св. Димитрий закончил наконец свой двадцати­летний труд: «Четьи Минеи». В первые три года своего архиерейства он все свое свободное время отдавал этой работе. 9-го февраля 1705 года, кончая последний том, посвященный июньским, июльским и августовским святым, он мог написать с полной правдивостью: «Сегодня день восьмой после празд-

(1) И. Шляпкин, стр. 281, прим. I («Vir optimus, vir (quod raro) germanas sinceritatis»).

278

 

 

­ника принесения Христа во храм, где Симеон, приняв Иисуса на руки свои, сказал: Ныне отпущаеши раба Своего, — сегодня день шестой недели, день когда Господь, вися на кресте, ска­зал: «Свершилось»  (1). Его радость была вполне оправдан­ной. Действительно, трудно найти, после Евангелия, Другую книгу, которая оказала бы такое влияние на русское благоче­стие. Труд Св. Дмитрия оказался для России неисчерпаемым духовным сокровищем, живою и убедительною школою, указы­вающей, чего надо искать в жизни больше всего и как надо жить на земле.

Св. Димитрий прекрасно сознавал, что лучшим средством превратить подчиненное ему духовенство в подлинное орудие славы Божией было бы духовное училище. Как только явилась возможность осуществить этот план, он и основал в Ростове коллегию для подготовки кандидатов в священники, — первое учреждение такого рода в Великороссии. По-видимому, это была точная копия Киевской Коллегии, где учился сам Св. Димитрий. Кроме грамоты и пения, в ней преподавались гре­ческий и латинский языки, а внутренний уклад напоминал иезу­итские школы. Быт был вполне семейный, благодаря доброте и заботливости Святителя. Действительно, он особенно любил свою коллегию и занимался ею лично. Часто он появлялся в-ней неожиданно и принимал участие в занятиях и в развлечениях воспитанников. Лучшим из них он сам объяснял зимою — Ветхий Завет, а летом, у себя на даче, — Новый. Когда заболевал кто-либо из преподавателей, он нередко сам его заменял. Великим постом он лично исповедовал детей и причащал их, ободрял их к учению, говорил, что будет молиться за них, и помогал им ма­териально в случае надобности. Ученики пели на архиерейских службах, а иногда и сопровождали митрополита, когда он объ­езжал епархию. Преподавание было бесплатным и прием открыт для всех детей епархии, даже для нищих, ибо для Дмитрия все дети были равны, если только они обещали серьезно работать и стать хорошими священниками. Дело казалось чрезвычайно многообещающим, но оно было прервано из-за отсутствия денежных средств.

Политика Петра Великого по отношению к Церкви не может не вызывать недоумения. Требуя, с одной стороны, распро-

(1) Титов «Типография Киево-Печерской Лавры. Истор. очерк» т. II, приложение, стр. 454, примечание 5, Киев 1918 г. — «Hodie,    die octava festi praesentationis Christi in templo, ubi Simeon Jesum in ulnas suas accipiens dixit: Nunc        dimittis servum Tuum, hodie feria sexta, die            qua Dominus in cruce pendens dixit: Consummatum est».

279

 

 

странять образование, он в то же самое время лишал духовен­ство всякой материальной возможности этого достигать. Дело Св. Димитрия, казалось бы, заслуживало поддержки и поощре­ния. Но случилось обратное. Его школа была закрыта без его ведома, в его отсутствие, по распоряжению московского «мо­настырского приказа», причем это мотивировалось недостатком денежных средств. Для Святителя это был тяжелый удар. Вот как он говорит об этом событии в одном из сохранившихся писем: «Аз грешный волею Господнею на престол Ростовския паствы пришел, начал был прилагати тщание о учениях и завел был училище греческое и латинское, и поучилися были ученики лета два и вяще и уже начали были грамматику разумети не зле, но попущением Божиим сотворшаяся дому архиерейскому скудость сотвори препятие, и оставишася учения, понеже вознегодоваша питающий нас (т. е. царь), акибы многая исходит на учители и ученики издержка, и уже вся та, чем дому архие­рейскому питатися, от нас отнята суть».

Так кончилось столь удачно начатое дело, гибель которого, без сомнения, ложится позорным пятном на всю ту эпоху. Странная то была эпоха, полная противоречий. И все же наш святой не целиком был ей враждебен и не полностью ее отвергал. Это видно из следующего характерного эпизода, происшедшего с ним в Ярославле. Однажды, при выходе из церкви, митро­полита остановили два бородатых мужчины и задали ему во­прос, как им быть насчет царского указа, запрещавшего но­шение бороды: «Велят нам по указу государеву брады брити, а мы готовы главы наши за брады наши положити... Владыко святый, как ты велишь?» По-видимому, это были старообряд­цы, считавшие бороду признаком подобия Божия и потому особенно противившиеся царскому указу. «Аз же — расска­зывает Святитель — вопросих их, глаголя: что отрастет, глава ли отсеченная или брада обриенная? Они же, мало помолчав­шие, реша: брада отрастет, а глава ни. Аз же рех им: уне убо вам есть не пощадити брады, яже и: десятерицею отрастет, неже потеряти главу, яже не отрастет никогда». Но он не ограни­чился этим шутливым ответом; узнав, что многие люди в его епархии, покорившись указу, испытывали страх за свое вечное спасение, он для их успокоения составил и распространил особый трактат «Об образе Божием и подобии Его в человеке». В ре­формах Петра Св. Димитрий умел различать то, что в них было положительного и необходимого, и он открыто высказывался за это, — что ничуть не заставляло его склоняться там, где правда и служение Богу требовали обратного. Как подлинный

280

 

 

Святитель в духе русского благочестия, он умел возвышать голос и осуждать то, что заслуживало осуждения.

Когда вышел указ, отменявший в полках посты, Димитрий возмутился и произнес в своем кафедральном соборе резкую проповедь на тему о двух пирах: Христовом и Иродовом. Он не постеснялся в этой проповеди бичевать прелюбодеев и пья­ниц, подражающих последователю Бахуса Лютеру, который побудил отменить посты в полках. Намек был совершенно про­зрачен: все было сказано достаточно ясно и, конечно, эти слова Ростовского митрополита были доведены до сведения царя; но Петр был достаточно умен, чтобы пропустить их без послед­ствий. Другой раз, в одной из своих лучших проповедей, Ди­митрий возвысил свой голос против тех, кто предается при­падкам необузданного гнева. И тут совершенно ясно имелся в виду Петр. Еще в другой проповеди, Святитель обращается к царю со следующими словами: Помни, царь, что ты смертен, а не во веки живешь, — «днесь вси тебе предстоят, а утро сам един останешься в недрах земных. Днесь всем страшен, а утро мертва тя кто убоится? Днесь неприступен еси, а утро лежащ во гробе,  ногами всех попираем будеши».

Последние годы Св. Димитрия отмечены еще более усилен­ной работой. К его каждодневным заботам о благе верующих прибавились борьба с распространением раскола, а также фи­зические немощи и страдания, вызванные местным климатом и его собственными аскетическими упражнениями. Он считал миссионерство неотъемлемой частью своих архиерейских обя­занностей, особенно в такой епархии как Ростовская, где много было раскольников-старообрядцев и в частности тех из них (беспоповцев), которые отрицали церковную иерархию и счи­тали, что в мире нет больше Церкви, причем их влияние на народ было весьма значительным. Действительно, пропаганда старообрядцев, враждебных церковным и гражданским рефор­мам, развивалась в народе с немалым успехом, потому-что мно­гие правительственные меры казались, или даже были © дейст­вительности, тягостными для населения, а народные массы к тому же всегда проявляли некоторую склонность к обрядовому благочестию старины, поощрявшемуся и низшим духовенством. Человек из простонародья мало интересовался догматическими подробностями и оттенками. Его религия состояла главным об­разом из выполнения предписанных Церковью обрядов. Таким образом, внешняя сторона религии, уже одним тем, что она — старая, приобрела известный ореол святости (мы это видели и на примере Иосифа Волоцкого и его школы).

281

 

 

В борьбе Св. Димитрия со старообрядческой пропагандой ясно различимы два периода. В первом (1705-1708) он огра­ничивается обследованием и оценкой отдельных частных слу­чаев; во втором (1708-1709) он переходит к прямому действию раскрывая перед своей паствой слабые стороны учения и морали противника. Он начинает с проповеди, произнося устные на­ставления и составляя краткие трактаты против раскольников. Затем он пишет большой труд, озаглавленный: «Розыск о брянской вере». Общий тон этих произведений, отличается своим спокойствием, по сравнению с большинством других пра­вославных полемических выступлений. Слово Св. Димитрия полно любви к тем, кого он считает заблуждающимися. Это тем более замечательно, что в то время он был уже тяжко больным.

Здесь сказывается природный характер нашего святого, любвеобильный ко всем. Кроме того, в молодости, живя на Украине, далеко от Москвы, он не пропитался теми страстями, которые двигали полемистами обоих враждующих лагерей. Составление этой новой книги продвигалось быстро и автор надеялся ее закончить в том же (1709-м году). Это ему дейст­вительно удалось вскоре после Троицы. Произведение это было предназначено для народных масс и поэтому оно написано очень живым и доходчивым языком. Но само понятие «Раскола» в нем, определено недостаточно ясно и недостаточно приняты во внимание исторические и социальные условия, породившие Раскол и его поддерживавшие. В «Розыске» раскол просто противопоставляется евангельской истине. Вследствие этого, связанные с ним явления изображены лишь как отклонения от православной веры, противные здравому пониманию Евангелия, и как проявления упорства в невежестве, что совершенно неверно. Дело в том, что Димитрий при составлении своей книги осно­вывался единственно на показаниях лиц, утверждавших, что они знают «Раскол» и «раскольников». Местами он даже об­рушивается на взгляды, которых старообрядцы никогда не придерживались, например, относительно непочитания икон и мощей. Если и верно, что иконоборческие тенденции проявля­лись в то время в России, то источники их были совсем иными. Вообще же в эпоху Дмитрия под понятие «Раскола» подводили любые заблуждения и ереси.

Несмотря на все свои слабые стороны, «Розыск» явился событием в церковной полемике против старообрядцев. Раньше этих последних просто предавали анафеме. В книге нашего Святителя ничего подобного нет. В его глазах, обряд не имеет существенного значения в вопросах спасения. Важна не форма,

282

 

 

а выражаемая ею идеи. Наше спасение зависит не от древно­сти иконы и не от количества просфор, а от подлинной веры и от добрых дел, совершаемых с чистым сердцем. Поэтому и в Расколе Димитрий осуждает не тот или иной обряд, а упор­ную нетерпимость, с которой раскольники цепляются за свою обрядность. Святитель не понимает, как такие пустяки могли дать повод для раскола между людьми, составлявшими ранее одну единую Церковь. Он полон сострадания к «раскольникам», упорствующим в своей непримиримости и тем самым лишаю­щим себя помощи Церкви, которую они отрицают. У таких нес­частных, посты, молитвы, поклоны и т. д., не будучи освящен­ными силою божественной благодати, остаются «без пользы для спасения», ибо нет спасения вне Христа (гл. 5, 21).

Метод, которым пользуется Святитель для убеждения своих противников, может быть назван «научно-сравнитель­ным Он решительно отказывается от споров о словах и о букве, стараясь дойти до скрытого в них смысла и его раскрыть. Так он поступает, обсуждая, например, начертание имени Иисус, которое старообрядцы писали «Исус» вместо принятого патри­архом Никоном для православной Церкви «Иисус». Оставляя в стороне вопрос о том, как это имя писалось в древних цер­ковно-славянских книгах, Димитрий объясняет, как оно произ­носилось по-еврейски, как оно звучало в устах архангела Га­вриила. На этом основании он заключает, что святое Имя лучше писать так, как его пишут по-гречески, т. е. «Ии». Св. Дими­трий не издевался над противником, а научно изучал предмет спора.

Вся эта напряженная работа его изнуряла. Однако, он про­должал писать, находя поддержку в примере тех, чьи жития он составил, а также и следуя своему естественному влечению к писательскому труду. Днем он работал у маленького окошка, ночью — при свете сальной свечи. Случалось, что гусиное перо, которым он пользовался, падало из усталых рук. Ему не было еще шестидесяти лет, но он уже чувствовал, что его силы уходят. «Помышления за морем, а смерть за плечами», писал он своему другу Стефану Яворскому. И удивляться этому не приходится. На страницах его дневника сохранилась запись, сделанная другой рукой и сообщающая о его занятиях за не­сколько дней: в пятницу 18 ноября 1708 года митрополит встал в два часа ночи, до утрени, и отправился пешком из Ростова в Ярославль (за 49 верст). Идя быстро, он пришел в Ярославль через 24 часа, к двум часам ночи, до утрени. Пошел к утрени, которой никогда не пропускал, потом отслужил обедню в соборе

283

 

 

и проповедывал народу. 24-го ноября вернулся в Ростов, тоже пешком.

Его затаенные настроения того времени проявляются в его переписке с друзьями. Он называет себя великим грешником и пишет одному из друзей, чтоб тот, лелея Христа в· тайнике своего сердца, просил бы Господа посетить и его, ибо он чув­ствует, что слабеет. Другому он пишет: душа хотела бы в рай, да грехи не пускают; хотелось бы писать («Летописца»), да здоровье плохо.

Эта книга, которую он озаглавил «Летописец», — послед­ний писательский труд Святителя. Он поставил себе задачей дать русскому духовенству и народу краткое, сжатое, общедоступное и правдивое изложение библейской и всемирной истории. Он помнил, как трудно, было на Украине доставать славянскую Библию и как много было среди духовенства людей, не имев­ших понятия о хронологии событий священной истории. Был даже в одном монастыре игумен, который его спросил: «когда Илия пророк был, по Рождестве ли Христовом или пред Рожде­ством? И паки: Маккавеи жили после апостолов?»... «И иные слышал смеху годни дискурси», например: меч, которым Петр отсек ухо Малху, тот же ли это самый, которым пророк Илия перебил жрецов Ваала? «О Галаты несмысленные!» — вос­клицает Димитрий. Чтобы помочь делу, он и решил написать для всех этих «галатов» «книжку не зело великую и умерен­ную, дабы мог всяк не дорого купити». Для этой работы ему требовалось много книг, он и старался доставать их отовсюду, даже из заграницы, и, получая их, радовался чрезвычайно. Письма, которые он писал в это время своим ученым друзьям, полны связанных с этим вопросов. «Где бы сыскать летописца Ростовского старшего? Листов, иже в алтаре соборнем, жду и молю, да пропишутся»... «Благодарю за таблицу: писцу рубль... что за страна варяги и где город Тмуторокань?» И так далее. Не доверяя себе, он давал свой труд на отзыв ли­цам, которых считал ученее себя самого. Так, 11 декабря 1707 года он послал первые листы «Летописца»  своему другу Сте­фану Яворскому с просьбой прочесть их и дать прочесть дру­гим. При этом он предупреждает, что его «мешанина», ве­роятно, не понравится, «понеже в нем как в сбитне русском: и история, и будто толкованьице некое из Корнелия и других книг, изредка и нравоученийце»... И он продолжает, наполовину по-латыни, наполовину по-польски: Знаю, что обычно в кни­гах бывает или история, или нравоучение; однако я грешный все то смещал, как горох с капустой...

284

 

 

Несмотря «а все свои усилия, Димитрий уже не смог до­вести этот труд до конца. Скоро Святитель услышал голос Того, Кому он служил из последних сил, призывавший его войти в вечную радость.

26-го октября 1709 г. был день его рождения. Несмотря на мучавший его кашель он служил в соборе, но не был в со­стоянии сам, как обычно, произнести проповедь и велел ее про­честь одному из певчих. На следующий день у него еще хватило сил и терпения посетить одну монахиню, желавшую его видеть. Сначала он отказал-было, чувствуя себя слишком слабым, но монахиня, вполне по-женски, сама пришла к нему «настаивать», чтоб он ее посетил у нее, и Святитель уступил. Но потом вер­нуться домой у него уже не оказалось сил. Пришлось его от­водить, держа его под руки. В этот же день, новым усилием воли, Димитрий еще написал письмо одному своему другу, мо­наху московского Чудова монастыря. Это было, его последнее письмо. «Аз же изнемогаю — писал он. — Вопрошаеши мя, возлюбленне, о моем здравии; поистине возвещаю ти, яко немоществую: прежде бывало мог здравие пополам: полуздрав и полунедужен. А ныне недугование превозмогает, и едва третия доля здравия остается, обаче будто мужаюся и движуся о Господе моем, в Его же руку живот мой; дела ныне ника­кого не делаю: до чего не примусь, все из рук падет; дни мне стали темны, очи мало видят, в нощи свет свещный мало спо­собствует, паче же вредит, егда долго в письмо смотрюся, а недугование заставляет лежать да стонать. В таковом моем нездравом здравии не вем, что чаяти, живот или смерть — в том воля Господня да будет; На смерть не готов, обаче по воле и по велению Господню должен готов быти. Силен же есть Владыка мой еще укрепити мою немощь. Осень сия на меня тяжела; воздух ростовский зело худ, а воды весьма не­здоровы. Прости возлюбленне, не могу иного писать, тем че­лом бью. Грешный Димитрий».

Вечером Димитрий вызвал к себе соборных певчих; пока он грелся у печки; они по его желанию пели ему им самим со­ставленные духовные «канты»; «Иисусе мой прелюбезный», «Надежду мою в Бозе полагаю», «Ты мой Бог Иисусе, Ты моя радосте». Через, некоторое время он их поблагодарил и отпу­стил, оставив только одного, своего самого любимого, который был и его главнейшим помощником при переписке рукописей. Оставшись вдвоем с этим совсем молоденьким певчим, он стал ему рассказывать свои воспоминания о детстве и молодости, как он тогда жил и как он всегда много молился. Свой рассказ

285

 

 

он кончил словами: «И вы, дети, такожде молитеся». Потом, помолчав минутку, сказал: «Время и тебе, чадо, отыти в дом свой». Юный певчий подошел к нему под благословение. Бла­гословив его, митрополит проводил его до двери, потом вдруг поклонился ему почти в землю и поблагодарил за помощь в работе. Юноша вздрогнул и смущенно посмотрел на Святителя. Димитрий повторил: «Благодарю». Тогда певчий расплакался, но митрополит уже закрыл за собою дверь. Утром следующего дня, когда вошли к нему в комнату, его нашли уже холодным, стоящим на коленях на полу. Как видно, он скончался ночью во время молитвы.

25-го ноября Димитрия похоронили, согласно его желанию, в церкви Св. Анны, в Иаковлевом монастыре. Как он указал в своем завещании, в гроб вместо подушки положили черновики его произведений. Через сорок три года, при работах, вызван­ных ремонтом фундамента церкви, его тело нашли почти со­вершенно нетронутым тлением. У его гробницы совершались многочисленные чудеса, народное почитание его все росло и Синод решил поэтому произвести расследование. Оно заверши­лось в 1757 г. причислением Димитрия к лику святых, а в 1763 г. за этим последовал торжественный вынос его мощей. Память его совершается в Русской Церкви 21 сентября по старому сти­лю.

Прославление Св. Димитрия имеет чрезвычайное значение в истории русской духовности. Он стал одним из наиболее люби­мых народом русских святых, как истинный отец и учитель, на­стоящий духовный пастырь, такой, какими были для своего вре­мени Св. Афанасий Великий, Св. Василий Великий, Св. Григорий Богослов или Св. Иоанн Златоуст. Как они, он гармонически сочетал в себе высокую личную святость с любовью к подлинной культуре, добавляя к этому героически самоотверженное слу­жение душам в исполнении своего пастырского долга. Тропарь и кондак на его день (21 сентября) справедливо восхваляют духовные качества Св. Димитрия, называя его «цевницей ду­ховной» (духовной свирелью), и «звездою российскою от Киева воссиявшею»: «в Ростов достигшую, всю же страну сию учен-ми озарившую». И далее он воспевается как «учитель златословесный», «той бо всем вся написа, яже к наставлению, да всех приобрящет, якоже Павел, Христу».

286

 

 

УЧЕНИЕ СВЯТИТЕЛЯ ДИМИТРИЯ РОСТОВСКОГО

Как мы видели, Святитель Димитрий написал много. Его труды можно рассматривать, как богослова, как моралиста, как духовного наставника и учителя и, наконец, просто как писателя. Здесь мы остановимся только на его религиозном учении. Для настоящего очерка по истории русской религиозной мысли это — самое важное. Мы разберем в последовательном порядке уче­ние св. Димитрия о добродетельном совершенстве вообще, о жизни трудолюбивой и жизни созерцательной, о главных христи­анских добродетелях, а затем о почитании, которое было смы­слом всей жизни и духовных наставлений Святителя: почитании Страстей Господних.

 

О Совершенстве.

Св. Димитрий был человеком широко образованным, одарен­ным эклектическим умом. Его учение ни абстрактно, ни система­тично, но, по примеру св. Иоанна Златоуста, Василия Великого, Федора Студита, Дорофея, он призывает нас к добродетели, при­вивая нам любовь к Богу и к ближнему, самоотречение, смирение, благодушие и проч. Иначе говоря, это — традиционное русское религиозное учение, которым питался русский народ, главным образом благодаря трудам нашего святого. «Христианский чело­век, — учит св. Дмитрий, — должен по силе своей заботиться, чтобы с Божьей помощью день ото дня и час от часа приходить к совершенству в добрых делах». (Поучение в четверг 20-й недели по Св. Духе). Совершенство достигается главным обра­зом любовью. Через эту добродетель мы можем соединиться с Богом. «Как же? А вот как: любить нужно то, что Бог любит, и никогда не любить того, чего Бог не любит; делать то, что Богу угодно и старательно избегать того, что не угодно Богу». (Поучение в 6-ю неделю по Пасхе).

Св. Димитрий допускает разные ступени добродетельного совершенства. В зависимости от побудительных причин, он раз­личает добродетель заинтересованную рабскую и сыновнюю.» Ра­ботающий Богу ради царствия небесного состоит как бы в чине наемника, работает как бы за плату, чтобы в награду получить

287

 

 

царство небесное; работающий Богу из страха мучений — состоит в чине раба, который творит доброе, страшась, что будет нака­зан; работающий же Богу ради самой любви Божией — состоит в чине сына, который ни воздаяния не ищет, ни мук не боится, ибо совершенная любовь изгоняет страх вон, любит же Отца ради самой любви к Отцу и ни в чем не преступает Его воли»...., Та есть истинная от всего сердца любовь, которая любит коголибо не для себя, то есть не для своей какой-либо выгоды или прибыли, но ради самой любви; ради любимого она «не ищет своих си» (I Кор. XIII. 5). Иногда любят кого либо потому только, что получают от него благодеяния, и если бы не получали то и не любили бы. Иногда кто-либо делает вид, что любит господина своего и исполняет волю его, но сие только потому, что боится, чтобы тот, рассердившись, не наказал его чем либо. Истинная же любовь ни «своих си не ищет», и не боится ничего: она одно только то имеет, что любит любимого». (Поучение в нед. 15-ю по Св. Духе.) Св. Димитрий, однако, не отвергает любви, любящей Бога за ожидаемое воздаяние вечных благ, но не может признать ее совершенной. Итак не всякая любовь совершенна и существуют разные ступени совершенства, но каждый может и должен стремиться к совершенству.

Призывая к служению апостолов, Христос в лице их призвал весь мир. Христианская жизнь не есть преимущество избранных или монахов: «Каждый человек христианский, рожденный во­дою и духом, должен быть духовным», даже мирянин, живущий в мире. (Поучение на день святого Архистратига Михаила).

«Что есть совершенство?» Св. Димитрий никогда не зани­мался этим вопросом с научной или философской точки зрения, но, перечитывая его поучения и «Летопись», мы порой находим некоторые ответы на этот вопрос в связи с толкованием текстов из Книги Бытия. «Что есть совершенство? Совершенство есть то, о чем нельзя сказать, что ему недостает чего либо. Не может дом быть назван совершенным, если в нем не достает покрова или если в нем будет недостроено что-либо иное... Не может человек назваться совершенным, если ему недостает руки или ноги, или какого-либо иного члена тела». Так точно и в жизни духовной, говорит он в «Руне орошенном»: тот, кто следует лишь одному завету Божьему и пренебрегает другими, — не совершенен. Заветы Божьи, как струны лиры: если в лире одна струна не хорошо настроена, мелодия не гармонична. Так и заветы Господни: если один не исполнен, все другие пропа­дают даром.

Совершенство — не во внешних проявлениях набожности или

288

 

 

самобичевания, но в истинной любви к. Богу и к ближнему. Пра­ведные праотцы Авраам, Исаак и Иаков «так угодили Богу, что сделались даже друзьями Ему, безгрешному»... хотя «ни девства своего они не соблюдали, ни мир не отвергли, ни мук за Христа не терпели», у них «не было иного закона, кроме естественного: «Якоже хощете, да творят вам человецы, и вы творите им такожде» (Лук. VI. 31), иначе: что неприятно тебе, не делай другим». Праведные праотцы угодили Богу тем, «что при своей вере в Бога, какую имели, они не соделали, ни сказали, ни помыслили неправды».

В своем Слове на день памяти святого праведного Симеона Богоприимца св. Дмитрий говорит, что «Симеон был праведен и благочестив».

Итак «недостаточно праведнику быть только праведником, но подобает ему иметь и благочестие, ибо правда проявляется в отношении к ближним, а благочестие обнаруживается в отноше­нии к Богу. Правда повелевает никого не обижать, благочестие же поучает усердно работать для Бога. Однако и то и другое столь же потребно человеку, как два глаза, две руки, две ноги или для птицы два крыла». В другом месте Святитель учит, что одно лишь соблюдение всех заповедей недостаточно и что к этому надо прибавить «сохранение евангельских велений и советов». Приводя слова невесты из «Песни Песней»: «Вся плоды новые до ветхих соблюдох тих»  (VII. 13), св. Дмитрий добавляет, что «ветхие и новые плоды мы можем понимать и так еще: ветхие плоды суть те добрые дела, которые повелены нам законом Божьим и которые мы всячески должны исполнять; новые же плоды суть те добрые дела, которые мы совершаем по нашему произволению сверх того, что повелено, как например: закон повелевает не желать никакой вещи своего ближнего, не отнимать и не похищать, а истинный христианин не жалеет для ближнего и своего собственного, проявляет щедрость и все дает; закон повелевает вести чистую жизнь, а истинный христиа­нин не позволит даже и мысли нечистой быть в своем уме».

Это последнее рассуждение может быть неправильно рас­толковано, что якобы Св. Дмитрий лишь не советует согрешать помыслом. Но это не верно. В одном из поучений (4-я нед. по Св. Духе) он ясно объясняет: «Будут изгнаны из Царства Небес­ного те, кто... при телесной своей чистоте не приобрели чистоты душевной, — за то, что хотя тело и соблюли чистым, но душу свою осквернили грязными помыслами, в которых они с охотою услаждались, и которых они не считали даже за грех», а за­тем добавляет, что «бес входит в душу того, кто осквернил ее

289

 

 

нечистыми помыслами». Поскольку Христос отдал всего Себя за нас и щедро искупил наши грехи, мы в свою очередь тоже должны не только исполнять Его заповеди, но делать и более того. Это необходимо для каждого стремящегося к совершен­ству. «Ведь одно соблюдение заповедей не есть совершен­ство достойное похвалы от Бога, но только рабский долг, как говорит Христос: «Егда сотворите вся поведенная вам, глаго­лите, «яко раби непотребни есмы, яко еже должни бехом сотворити, сотворихом» (Лук. XII. 10). Такие свободны от долга, но не славны заслугами: они избежали мук, но не получили венцов». (Поуч. в четверг по 20-й неделе).

Из всего вышесказанного мы видим, что св. Дмитрий рас­сматривает христианское совершенство с разных сторон. Тем не менее, оно всегда представляется ему в соблюдении добро­детелей и творении добрых дел.

Если Божественное совершенство является примером и причиной для совершенства человеческого, то можно без преу­величения сказать, что это последнее и есть подобие Божие. Имея в виду староверов, Святитель настаивает, говоря, что образ и подобие Божие существуют не в теле, но в душе. Душа, будучи единой, обладает тройным свойством, по образу Святой Троицы — Божественного Естества в Трех Лицах: память — Бог Отец; разум — Бог Сын; проявление воли — Бог Дух Святой. Св. Дми­трий различает подобие и образ. Первое заключается в подра­жании Божественому совершенству, подобие «крепостию, благостию, незлобием и т. п.». «Подобие Божие в· ней (душе) со­зидается в крещении». Образ же Божий» есть и в душе невер­ного человека, но подобие имеется только в добродетельном христианине. И когда христианин совершает смертный грех, он лишается только подобия Божия, а не образа...» («Летопись»). Святитель особенно настаивает на подражании Богу в делах милосердия, любви и сострадания. Это подобие имеет степени, как и само совершенство человеческое. Итак благочестивый ми­рянин «подобен» Богу, инок «богоугодный» «нарицается пре­подобный» (Поуч. на память св. Гурия, арх. Казанского), а Ма­терь Божия из всех людей Преподобнейшая.

В своей «Летописи», говоря о Лии и Рахили, двух женах Иакова, св. Дмитрий рассуждает об уставе «трудолюбивого жития» и об «уставе умного зрения или богомыслия». Мы уже видели насколько остро стоял этот вопрос в России со времени разногласия между Иосифом Волоколамским и Заволжскими стар­цами. Св. Димитрий очень ясен в своих рассуждениях. «Тру­долюбивого жития устав заключается в том, чтобы трудиться

290

 

 

ради ближних, промышлять о потребном для нищих и убогих в их скудости, от пота лица своего питать алчущих, одевать нагих, упокоевать странников, посещать узников и больных, погребать мертвых и делать все прочие дела милосердия, а также ради Бога носить усердно и труды налагаемого послушания. Умного же зрения или богомыслия устав заключается в том, чтобы от всякой молвы, от всех житейских попечений удалиться и при­лепиться единому Богу, работать Ему в духе, углубляя в Него весь свой ум и все свои помышления.

«Для того, кто ищет спасения, оба сии устава столь же бла­гопотребны, как каждому человеку необходимы два глаза и две руки. Можно· и одним оком видеть, но двумя глазами лучше все видится; можно и одной рукой, если нет другой, делать что-либо, однако двумя руками лучше все делается. Подобным образом нужно разуметь и относительно обоих уставов, о которых идет речь, то есть о трудолюбивом и о богомысленном умозрении. Может, конечно, кто-либо искать спасения, положив в основу и один какой-либо устав, но лучше держаться обоих». Для св. Дмитрия жизнь трудолюбивая не подчинена жизни созерцатель­ной, но одна дополняет другую, как один глаз дополняет другой, Как было сказано выше, этот взгляд был принят св. Корнилием Комельеким при составлении им монастырского устава.

Если сопоставить жизнь трудолюбивую и жизнь созерцатель­ную, оценив каждую по ее заслугам, вторая окажется предпоч­тительной первой. Иаков любил Рахиль больше Лии. Св. Дмитрий объясняет это, пользуясь классическим примером, взятым из Евангелия о Марфе и Марии («Летопись»). «Марфа трудится, а Мария, сидя у ног Иисусовых, внемлет Его· словесам. Та соблю­дала устав деяния, а эта (Мария) осуществляла устав умного созерцания; та была трудолюбива, а сия богомысленна. Поэтому той Господь сказал: «Марфо, Марфо, печешися и молвиши о мнозе» (Лук. X. 41), а сию похвалил, говоря: «Мария же благую часть избра, яже не отнимется от нея». Не уничижил и не от­ринул Господь и Марфы; не были для Него труды ее неприятными, так как она трудилась не ради кого-либо другого, но ради Него, чтобы угостить своего Господа знатною трапезою; однако Он Марию возвеличил более, нежели Марфу. Почему? Потому, что Мария, отвергнув всякое попечение о внешнем, весь ум свой углубила в Бога, слушая словеса Божии; Марфа же, пренебрегши словом Божиим, служила одним только своим трудом. Посему и обличена была она Господом в излишнем попечении о житейском, ибо излишним является, хотя и в добром деле, тот труд, ради которого оставляется слово Божие, молитва и богомышление».

291

 

 

Рассматриваемая отдельно, жизнь созерцательная превосходит жизнь трудолюбивую. Тем не менее, совершенный образ жизни это тот, который соединяет в себе обе, иначе выражаясь: «еди­ное добродетельное житие».

Каковы теперь добродетели, которые Святитель старается привить нам прежде всего и которые, по его мнению, являются наилучшим украшением души человека, ищущего своего спасе­ния? Это — искренность и слияние слова с делом. Он строго порицает неискренность и притворство. Во имя своей любви к чистосердечию он часто в своих проповедях призывает ко вни­манию во время молитвы и церковных богослужений (1). «Мо­литва без внимания есть как бы кадильница без огня и фимиама, светильник без елея, тело без души... Тот, кто желает чтобы его молитва была угодна Богу, тот прежде всего должен сам в себе поучиться, как начать моление. Сирах советует: «Пре­жде молитвы уготови себе»  (Сир. XVIII. 23) Уготовать же себя значит прежде всего отложить всякие житейские попечения и отсечь все суетные помышления, а затем весь ум свой обратить к Богу, вперить в Него, предстать перед Ним со страхом бла­гоговейно и честно, как тот, кто стоит перед земным царем... Ибо какая польза в той молитве, которая творится без внима­ния и разумения? В устах молитва, а в уме небогоугодные по­мышления; язык молится, а сердце прогневляет Того, к Кому молится». («Летопись»).

Св. Дмитрий особенно настаивает на почитании и внимании к Таинству Евхаристии (2). Это почитание и поклонение обо­сновано на непоколебимой вере в присутствие и участие Духа Святого. Святитель требует от нас внешнего проявления этой веры нашим поведением, поучая нас держать себя, как если бы воочию мы предстояли перед Небесным Царем.

Хотя, Святитель призывает нас к соблюдению всех добро­детелей, он при всяком удобном случае напоминает о тех, ко­торые можно назвать «добродетелями Агнца», а именно: не­злобие, смирение и терпение. Они характерны для русского бла­гочестия. Их ошибочно называют «пассивными добродетелями», не отдавая себе отчета в том, сколько требуют они внутренней работы наш, собой.

(1) Хотя эти поучения и были произнесены 200 лет тому назад, они живы и в наше время. Уважение к Богу, ко всему касающемуся Бога, почитание таинств не находятся на должной высоте даже у монахов и священства.

(2) Как живо еще теперь и это! Как часто люди, считая Христа своим Другом, относятся к Нему без должного уважения.

292

 

 

Трудно, очень трудно человеку принимать с кротостью ос­корбления, переносить терпеливо обиды, клевету и унижения. «Поистине горька эта чаша терпения, зато целебна... Чаша бед­ствий и скорбей, которую Божьим попущением наполняют нам недруги наши и велят ее пить — горька; но если мы ее выпьем ради любви к Богу, терпеливо и любя врагов наших, то она превратится для нас в вечную сладость и принесет душам на­шим вечное здравие». (Поучение 2-е в; неделю 19-ю). Мы можем победить врагов наших незлобием и терпением уже потому, что незлобие торжествует над злобой, а главным образом потому, что Бог помогает смиренному и кроткому. Кроткий человек это агнец из видения апостола Иоанна (Апок. V. 1-10): «Это агнец обладающий силой льва».

Из всего вышесказанного нам ясно видно какое огромное значение придавал св. Дмитрий этим добродетелям, столь ми­лым сердцу всех русских святых. О нем самом мы узнаем из его учения, что он ставил во главу жизни совершенной соблю­дение добродетелей, самоотречение и смирение. В этом он только следует таким великим учителям Церкви, как Василий Великий, Иоанн Златоуст, Федор Студит и святые, жизнь которых он сам описывал. Впрочем, именно в этом — духовный завет боль­шинства русских святых.

Поклонение Святого Дмитрия Страстям Христовым.

О. Сергий Булгаков, в своей книге «Православие» (франц. изд. Париж, 1932, стр. 210-211), пишет: «Образ Христа сияет над душой христианской и указует ей жизненный путь... Но не образ Христа распятого вошел в душу русского народа и овладел ею...». Стоит ли подчеркивать, что здесь мы снова слышим одно из тех утверждений, которыми некоторые современные право­славные богословы стараются воздействовать на доверие за­падных читателей, мало осведомленных или вовсе не знакомых с подлинным русским религиозным мышлением. Не говоря уже о молитвах литургии, а тем более о песнопениях Страстной Сед­мицы, заметим ту особенность, что русская агиография выде­ляет целый ряд своих святых под именем Страстотерпцев, чей подвиг, был в том, что они своей страдальческой смертью уподо­бились Христу; место, которое занимают среди русских святых «Христа ради юродивые», в чьем сердце вечно живет образ распятого Бога; всего этого вполне достаточно, чтобы опроверг­нуть утверждение о. Булгакова. Жизнь святого Дмитрий Ростов­ского и его учение еще больше освещают традиции русского бла­-

293

 

 

гочестия. Нельзя забывать, что Святитель Дмитрий — один из самых любимых святых русского народа. То, что его поучения читались с большим интересом и духовенством и мирянами, до­казывает, что и те и другие находили в них отклик своим чувствам.

Каково же было отношение св. Дмитрия к Страстям Хри­стовым? Страсти не были для него, среди всего прочего, пред­метом обычного поклонения. Вся его духовная жизнь протекала, росла и укреплялась под сенью Креста. Он говорил, что надо из­бегать грехов, ибо они возобновляют страдания Христа, пригвож­дая Его заново ко кресту, но что необходимо осуществлять до­бродетели, пример которых дает нам распятый Христос. Св. Дми­трий любил, особенно по пятницам, размышлять о страданиях и смерти Спасителя. И если случалось что-либо в пятницу, он рас­сматривал случившееся в соотношении со Страстями. Так записал он в своем дневнике 29 марта 1689 г.: «Марта 29 дня, в святой и великий пяток спасительных Страстей, мать моя Мария Ми­хайловна преставилась в. девятом часу дня, в тот самый час, когда Спаситель наш, на кресте страждущий, за спасение наше, дух Свой Богу Отцу «в руце» предал... А и то за добрый знак спасения ее полагаю, что в тот же день и час, когда Христос разбойнику во время вольной Своей смерти рай отверз, тогда же и ее душе разлучиться от тела повелел». Также и в проповедях, произносимых по пятницам, Святитель всегда говорил о Кресте. Как мы уже знаем из его жития, любил он лежать крестообразно простертым на земле в течение трех часов, вспоминая часы, про­веденные Спасителем на кресте.

В своем первом сочинении «Руно орошенное» он рассказы­вает, как Богородица, стоя у креста, приняла апостола Иоанна, как сына, и добавляет, что лишь тот достоин назваться сыном Божьей Матери, кто чист, кто Христов ученик и кто сам стоит у креста. Что значит стоять у креста? спрашивает он, и отве­чает, что это значит всегда иметь перед духовными очами образ распятого Господа, сораспинаться Ему состраданием и «повсе­дневным умерщвлением греховных страстей своих». «Всякий христианский благочестивый человек, — говорит он в своей прекрасной проповеди о женах мироносицах, — есть церковь Христа Бога нашего. В этой церкви есть и крест. Им является всегдашнее памятование о страданиях Христовых».

Святитель оставил много других коротеньких сочинений, по­священных Страстям Господним, в которых его нежная любовь к Страждущему Спасителю напоминает подобные сочинения западных духовных писателей. Не следует этому удивляться,

294

 

 

зная, что св. Дмитрий воспитывался в Киевской Духовной Ака­демии, где было сильно польско-латинское влияние.

Свои размышления о Страстях Христовых Святитель на­чинает или с Гефсимании или с Тайной Вечери, следуя повсюду за Господом и призывая верных следовать этому примеру. Он дает образ Христа — странника, изгнанного людьми. Кто не будет растроган, глядя на несчастного странника, возвращаю­щегося в свой дом? Он был нашим Гостем. Сперва мы дали Ему приют в хлеву, потом прогнали Его в Египет к язычникам. У нас Ему негде было преклонить голову. К своим пришел, а те Его не приняли... Святитель не ограничивается только истори­ческим описанием Страстей; он говорит образами и символами. Заметим, что он приводит почти те же примеры, что и св. Бер­нард и св. Бонавентура. Христос представлен, как духовный виноград и древо жизни. Своим Страданием Христос ранит сердце: человека, как стрелой любви.

В слове на день памяти св. Дмитрия Солунского Святитель сравнивает Христа с луком, посылающим стрелы, ранящие серд­ца людей.»...Три духовные стрелы, производящие три язвы в сердцах наших, и каждая из них действует в· нас особой силой». Во-первых мученичеством, как поступали апостолы и мученики. Во-вторых добровольным умерщвлением плоти, как это делают оставляющие мирскую жизнь для покаяния и смирения плоти перед духом. В-третьих запечатлением в сердце ран Христо­вых. Последний способ и есть причина двух первых.

«Носить язвы Господа Иисуса в сердце значит иметь серд­це, уязвленное любовью к Господу, уязвленному за нас гвоздьми и копием на кресте». Святитель вспоминает невесту из Песни Песней, сидящую в саду под яблоней и говорящую: «Уязвлена есмь любовию аз». И Святитель вопрошает, почему она так говорит? и добавляет: «Разве божественная любовь имеет свой некий лук и свои стрелы, коими стреляет и уязвляет сердце невесты своей?» На этот вопрос Святитель отвечает словами св. Григория Нисского:                   Бог уязвляет сердца людей Сыном Своим Единородным, как стрелою, и эта же стрела язвит и са­мого Стрельца.

Святитель приводит эти слова, сравнивая распятого на кре­сте Христа с тетивой, натянутой на луке, язвящего сердца людей стрелами Своей крови.,, Смотрю опять на град Иеруса­лим и вижу... Христа, Спасителя нашего, исходящего из Иеру­салима в поле Голгофское, несущего, как бы лук, крест на ра­менах Своих и кровавые капли на теле Своем, как бы стрелы в колчане, коими, хочет устрелить и уязвить многих... По малом

295

 

 

времени показался крест на Голгофе, а на нем составы Господа нашего Иисуса Христа, жилы и вся плоть, напряженная, как тетива на луке. Лук этот Бога Отца; Он его напряг, Он отдал вместо нас Сына Своего на смерть крестную. Потом пришел воин с копием и ударил им в ребра Христовы. Это раскрылся колчан стрельный. И «абие изыде кровь и вода» —  это стрелы посыпались из колчана, ибо сколько пролилось капель дражай­шей крови Христовой и пречистой воды из ребер Его, коими Он устреляет, пронзает и уязвляет сердца человеческие...»

И наконец Святитель видит Христа, распятого на кресте и как бы поющего последний свой гимн. «Христос, распро­стертый на кресте, как струна на арфе, о сколь приятное издает сладкопение! Вот Он молится за убивающих Его: «Отче, от­пусти им, не ведят бо что творят!», вот разбойника спасенным делает: «Аминь, глаголю тебе, днесь будеши со мною в рай»; вот Матерь Свою Иоанну поручает и к Богу Отцу вопиет... Но уже конец игранию, когда обрываются струны, когда разлуча­ется душа с телом». (Слово на Страсти Господа нашего Иисуса Христа).

Так Святитель Дмитрий благоговеет перед Страстями Господними. Посмотрим теперь над чем именно предпочитал, он размышлять. Мы видим его особое, им самим объясненное, почитание пяти ран на теле Иисусовом, из которых он любовно выделял рану на боку, рану сердца. Это вовсе не значит, что эти раны, взятые отдельно, являлись сами по себе предметом специального почитания, как это встречается на Западе, но Святитель указывал на раны Господа, как на источник размы­шления для благочестивой души и как на широкое поле духов­ных поучений для проповедников. Святитель называет их «гроз­дья таинственной лозы». «Поучимся, — говорит он, — у пяти ран Господних любить праведных и миловать грешных. Станем на праведный путь и оставим пути злые... Наконец у раны серд­ца поучимся любить не только друзей, но и врагов... Но не оста­вим и прочих всех, хотя и меньших, гроздей той лозы, не пре­небрежем и всеми прочими ранами, бывшими на теле Господнем, ибо все они имеют силу избавить и спасти нас от грехов наших». (Поуч. 2-е в нед. 13).

В своем сочинении «Поклонение Господу нашему Иисусу Христу» Святитель вновь говорит о пяти ранах. В Поучении в неделю Фомину он говорит, «чтобы мы вместе со святым Фомою осязали язвы Его...» «однако же мы должны их осязать

296

 

 

иным способом. Он осязал их вещественно, мы же должны ося­зать их не вещественно, но духовно... внедривши ум в язвы Христовы». «О премилостивые и прещедрые руки Господа нашего Иисуса Христа! — восклицает Святитель, — О пресладкие язвы ручные! Поклоняемся вам благодарственным по­клонением, облобызаем вас сердечными устами и простираем к вам руки наши, дабы ущедрили нас». От ран на руках Святитель переходит к ранам на ногах. «Господь наш претерпел но­гами Своими... чтобы искупить преступление Адама... Не мы ли виновны в уязвлении ног Христовых? не мы ли, ходящие всегда путем беззакония и неправды, спешащие на зло, как на пир, путей же Господних не знающие и пренебрегающие ими?.. О пречистые ноги Господни! Поклоняемся вам, лобызаем вас и ваши язвы гвоздиные, лобызаем же сердцем и устами, благодаря сие вольное за нас страдание».

Если св. Дмитрий благоговеет перед всеми ранами Спаси­теля и поклоняется особо язвам на руках и ногах Его, то не удивительно, что рана в боку окружается им наибольшей лю­бовью. Рана в боку и рана в сердце — одно и то же для Спа­сителя, ибо острое длинное копье пронзило ребра до сердца. Христос на кресте «преклоняет главу, указывая на сердце, что и оно будет измучено после Его смерти... сим наклонением, как бы благодарит Бога Отца за чашу страстей... как бы говоря иудеям: уже нет Того, над Кем вы могли надругаться и посмеяться, ибо в руки Отца Моего Я предал Дух Мой; и вот Я завещаю вам для тиранства, для забавы сердце Мое...» (Слово на Страсти). В «Плаче на погребение Христово» Святитель дает другое, необычное, объяснение тому, что Господь позволил людям ранить Свое сердце. «Сильно разжено было сердце Христово, разжено же любовию, безмерно горящей к человеку, а чтобы прохладиться немного от того жара, изволил принять внутрь сердца Своего холодное железо... ребра открыл, как дверь, сердце же, прияв рану, стало как открытое оконце... Вот открыта уже эта дверь: всякий желающий пусть войдет в нее и «пажить обрящет»... Пронзены ребра острым, желез­ным, долгим копием, которое, пройдя своею длиною внутрен­ности, достигло самого сердца, —ранило сердце, которое было источником и началом всей любви, ранило сердце, которое «воз­люби Своя сущие в мире до конца возлюби я»; ранило сердце сердобольное, милосердное, сострадательное к бедствующим, мир ранил сердце Христово за то, что Христос всем сердцем возлюбил мир. Теперь мы знаем, как Христос возлюбил небла­годарный мир».

297

 

 

Как нам видно из этих писаний, св. Дмитрий рассматривал сердце не только, как орган тела, человеческое сердце, прон­зенное копьем, но как источник источающий любовь, которою Христос возлюбил нас. Верные им призываются, не удовлетво­ряясь одним лишь размышлением над внешним, телесным стра­данием Спасителя, поклоняться скрытой муке Его сердца.

Сердце Христово — источник богатств неизреченных. На кресте же Христос «создает из ребра Своего возлюбленную невесту, нам же любезную матерь, церковь Свою святую... Гос­подь наш источил из ребер Своих два источника: крови и воды; вода для омовения нашего, а кровь для исцеления нашего».

Слова эти указывают какое заключение выводит Святитель и как применяет в жизни поклонение Страстям. Страсти Хри­стовы для него не простой исторический случай, имевший место много веков тому назад, но событие, возобновляющееся непре­станно в поступках грешников. Согрешающий распинает Хри­ста заново. Мы распинаем Его нашими злыми, нечистыми и без­законными действиями. Мы поклоняемся пречистому лику, но попираем ногами Его драгоценную кровь, отчего жертва Его становится бесплодной. Поклоняемся Христу и в то же время ударяем Его, когда вводим в гнев ближнего. Молимся Христу и в то же время плюем на Него, если осуждаем или оскорбляем ближнего. Согрешающий участвует в темном деле врагов Христа. Если какой-либо человек действительно серьезно заду­мается над страданием Спасителя, он никогда больше не со­грешит. «Когда случится с нами какая-либо греховная борьба, мы тотчас обратим наши телесные очи к иконе распятия Хри­стова, а умные — к Самому Христу, седящему на небесах... и скажем так: вот Господь наш за этот грех, за это беззако­ние, за эту дерзость был пригвожден ко кресту; как же я дерзну совершить это злое дело и вторично распять Сына Божия?.. Кроме того, если будет приближаться к нам грехопадение, то, возведши поскорее ум наш ко кресту и посмотрев на Его прос­тертые язвенные руки, простертые как бы уже над нами, по­думаем: зачем Господь наш простер руки? А для того про­стер, чтобы меня спасти от потопления греховного. Вот Он го­ворит таинственным воззванием к сердцу: «...разве ты не ви­дишь язв Моих, которые Я, будучи Богом, выстрадал за тебя? Неужели ты хочешь и еще уязвлять Меня?»  (Поуч. в неделю Фомину).

Итак для Святителя Дмитрия страдания Христовы суть средство против греха и в то же время способ для спасения. Далеко не все делают такой вывод. Размышляя о Страстях

298

 

 

Господних, грешник слышит голос своей совести, тайно гово­рящий ему: «Если Господь твой умер за тебя, почему ты жи­вешь в грехе? Почему не умертвишь своих греховных вожде­лений?» А другой, взирая на распятого Иисуса, помыслит: «Ради меня Господь мой уязвлен, окровавлен, чтобы оживить, очистить меня уязвленного грехами...» И голос совести! скажет ему: «Если ради тебя подъял на Себя все сие Господь твой, то почему же ты лежишь в лености и нерадении, как мертвый, недейственный и· спящий во гробе?» Наконец, «когда кто-либо из истинных богословов взирает на Господа своего, распятого на кресте, не помыслит ли о любви Его столь великой, что, любя нас, Он положил за нас Свою душу». Подобное размышление поддержит его во время гонений и озлобления. «Не скажет ли он в себе: если Господь столь возлюбил меня грешного, не­достойного и непотребного, что положил за меня Свою душу, не должен ли и я претерпеть сие малое ради любви Его?». Таким образом «богомысленное созерцание»  обращает греш­ника, дает ревность нерадивому, а ревностному — великодушие.

Святитель Дмитрий ясно утверждает, что, как и вся жизнь Христа, Его страдания служат нам примером. Мы, Его дети, ученики и рабы должны поступать, как поступал наш Отец, наш Учитель и Господь. «Восприяв страдание, Он оставил нам образ, чтобы следовать по стопам Его». Наш крест это — «случающиеся с нами по попущению Божию скорби, беды, пе­чали, болезни и всякие другие страдания, коими Господь наш искушает нас, как злато в горниле... Все это наши кресты, и когда человек ради любви Божией терпеливо несет их, то он приобщается к страданию Господню» (Поуч. 2-е на Воздвиж. Креста).

 Святитель особо настаивает на благодарении. И в сей жи­зни и в будущей мы вечно должны благодарить Спасителя за Его страдания. «Каждый из нас должен воздавать такое бла­годарение пострадавшему Господу, как если бы Он страдал за него одного. Я, грешный Дмитрий, говорю: благодарю Тебя, Спасителю мой, свете мой, животе и воскресение мое, за то, что Ты возлюбил меня и предал Себя за меня. Ты, Петр, Иаков, или Иоанн, также говоришь: благодарю Тебя, Владыко мой, за то, что Ты возлюбил меня и предал Себя за меня. Благо­дарность это — постоянное воспоминание о страданиях Госпо­да. Воспоминание и любовь, но любовь искренняя. Это — глав­ное и порой единственное, чего требует от нас Господь. «Что же Он за это (за Свою любовь к нам) требует от нас? Он требует от нас одной только любви, говоря: Я возлюбил тебя,

299

 

 

возлюби ты Меня. Я за тебя был избит, оплеван, по ланите уда­рен, ты же только возлюби Меня за это. Я за тебя был увен­чан тернием, бит тростию по главе и осужден на смерть, ты же за это возлюби Меня. Я за тебя был на кресте пригвожден, пронзен копьем, ты же за это возлюби Меня. За пролитие крови Моей за тебя Я от тебя не требую ничего, кроме твоего любя­щего сердца. Сын Мой, дай Мне сердце твое, возлюби Меня сердцем твоим». (Поуч. 1-е в нед. 13).

Все эти выдержки ясно показывают, насколько мягко и красноречиво призывал Святитель мирян к поклонению Стра­стям Господним. Для него самого в этом был корень жизни духовной и, как истинный пастырь, он умел делать подходящие выводы, приспособляемые к жизни, поучая свою паству. Кроме, быть может, св. Тихона Задонского, трудно найти другого автора духовных писаний, который бы столь часто и так живо говорил о Страданиях Христа. Особенно, если мы вспомним все вышесказанное о пяти язвах Иисуса и о Сердце Иисусовом.

Остается сказать лишь несколько слов о щекотливом во­просе: какие духовные писатели имели влияние на св. Дмитрия в данной области? В настоящий момент этот вопрос не может быть окончательно разрешен из-за того, что у нас в руках имеются исключительно произведения Святителя, изданные в России до революции, бывшие во многих местах «исправлены» Святейшим Синодом. Не исключена, значит, возможность позд­нее разобраться во всем толково, изучив еще не изданные ру­кописи св. Дмитрия. В «Благодарственном воспоминании стра­даний Христовых на все пятки»  (пятницы), написанном в 1702 году, Святитель сам указывает источники: «Св. Афанасий Ве­ликий, св. Евсевий Самосатский, св. Иоанн Златоуст, св. Киприан, св. Епифаний Кипрский, св. Амвросий Медиоланский, св. Феодорит, св. Иероним, св. Иоанн Дамаскин, св. Лев, папа Римский, св. Иоанн Лествичник, св. Исидор Пелусиот и прочие свитые». Здесь св. Дмитрий не перечисляет всех авторов, чьими трудами он пользовался, но в проповедях он называет и дру­гих, как например, св. Василия Великого, св. Григория Нисского, св. Ефрема Сирина.

В произведениях последнего (или в приписываемых ему) мы находим много отрывков, где говорится о Страстях, а также и о пяти язвах, напоминающих слова св. Дмитрия. Мы знаем тоже, что библиотека Святителя была богата трудами св. Бонавентура, св. Фомы Кемпийского, св. Петра Канизийского, Корнелия Лапидского и пр., у которых можно встретить те же взгляды. Из этого можно заключить, что Святитель поль­-

300

 

 

зовался также трудами латинских авторов. В этом нет ничего удивительного, если вспомнить, что св. Дмитрий воспитывался в Киевской Духовной Академии, которая всегда легко воспри­нимала влияние латинского богословия. Латинское влияние мо­гло отразиться на нем двояким образом: непосредственно, благодаря изучению латинских книг, и косвенно, благодаря влиянию самой Академии. Подобное влияние весьма вероятно в вопросе, очень редко затронутом в России, — поклонения Сердцу Иисусову (1). Тем не менее, было бы легкомысленно утверждать, что св. Дмитрию было знакомо почитание Свя­щенного Сердца в том виде, в каком оно упрочилось в Запад­ном благочестии после откровений Парэ, имевших место в 16731675 годах. Хотя Святитель находился в переписке с иезуитами в Москве (2), последние не могли еще проповедовать новое поклонение, особенно в России, да еще православному митро­политу, поскольку книга отца Иоанна Круазэ была только-что запрещена (1704). Более правдоподобно будет думать, что Свя­титель, усердным чтением и благочестивым размышлением над прочитанными трудами попадавшихся ему латинских авторов, присоединился к тому взгляду на Страдания Спасителя, кото­рый был распространен среди польского и литовского духовен­ства, с которым общался Святитель. Записывая свои мысли, св. Дмитрий говорил с глубоким убеждением, употребляя язык западных писателей. Рассмотрев все обстоятельно, можно было бы сказать, что если форма, в которую св. Дмитрий облекает свое поклонение Страстям Господним, взята от латинских учи­телей, то примеры и свидетельства западных писателей, на ко­торые он опирается, доказывают, что это почитание не запад-

(1) Хотя почитание Священного Сердца в том виде, в котором оно существует в Западной Церкви, не существует в православной Церкви, случай св. Дмитрия — не исключение. На самом деле благочестивый народ, отчасти под влиянием некоторых церковных песнопений, называет Спасителя „Всемилостивейший”, „Всеблагой”, „Иисусе, сладость моя”, „Доброта неизреченная” и т. д. В церкви, в монастырях и даже дома с любовью поется или читается прекрасный акафист Иисусу Сладчайшему... Не будучи равным почитанию Священного Сердца, обычай этот, однако, имеет с ним сходство замысла, давности происхождения и общности предполагаемых догматов: здесь, как и там, мы видим безграничное доверие к Богу, воплотившемуся в человека... Больше того прямое обращение к Сердцу Иисуса встречается у весьма почитаемых святых, простых монахов и архиереев, в проповедях древних священников, в миссионерских письмах и в разговоре мирян. (Ср. S. Tyszkiewicz, S. J. «In ароstolatus Orationis. Intentio generallis in Mensem iunium 1937», Romae 1937).

(2) И. Шляпкин, Св. Дмитрий Ростовский, стр. 281.

301

 

 

ное, не восточное, а просто христианское. И то, что поучения св. Дмитрия не оскорбили ничьего слуха, но напротив, были горячо любимы православным духовенством, доказывает, что они сообразны русскому благочестию и чувствам, испытывае­мым русским народом к распятому Спасителю.

 

СВЯТИТЕЛЬ ТИХОН ЗАДОНСКИЙ (1724-1783)

ХVIII-й век в России — век противоречий и парадоксов! На первый взгляд это блестящий век Екатерины Великой, век рус­ского барства и вольтерианства; век крепостничества, перехо­дящего понемногу в рабство, век распутства, несдержанных страстей, грубого и жестокого тиранства. Но это тоже век возрождения монашества и расцвета духовной жизни. Движе­ние это, начавшись с попытки Петра Великого реформировать Церковь, кончается восстановлением таких древних святынь, как заброшенные монастыри Валаама, Коневца и др. На общем фоне XVIII века резко выделяется фигура св. Тихона. Его образ являет неожиданные черты.

О нем было сказано, что «Святитель Тихон Задонский являет собой удивительное сочетание двух величайших образов древности, двух святых Иоаннов — св. Иоанна Златоуста и св. Иоанна Лествичника. Два подвига совершаются в· его житии — подвиг архипастырского наставления в громоподобных про­поведях и подвиг в тиши келейной родившегося богомудрого поучения, которое душу заблудшую возводит по лествице ду­ховного совершенствования и приносит на трапезу Господа».

 

Человек.

Святитель Тихон родился в 1724 году в бедной семье дьячка села Короцка, Валдайского уезда, Новгородской губернии, Савелия Кириллова, и получил при крещении имя Тимо­фея. Потеряв отца еще во младенческом возрасте, он был вос­питан матерью и старшим братом, унаследовавшим отцовскую должность. Семья терпела большую нужду. «Как-де я начал себе помнить, — рассказывал Святитель, — в доме при матери нашей (отца своего я не помню) было нас четыре брата и две сестры: большой брат дьячкову должность отправлял, средний же брат взят был в военную службу, а мы все еще малы были и в великой жили бедности, так что нуждную дневную имели пищу, и потому мать наша в великом прискорбии была о вос­питании нашем». Когда Тимофей подрос настолько, что смог работать, он нанялся к соседу: «...а как в доме было есть не­-

303

 

 

чего, то я у богатого мужика во весь день, бывало, бороню пашню, чтобы только богатый мужик хлебом накормил. Вот в какой нужде воспитывался я», рассказывал он. Мальчик был кроткого и ласкового нрава. Он полюбился богатому бездетному ямщику, из того же села, который предложил матери взять Тиму на воспитание, усыновить его и сделать своим наследни­ком. Скрепя сердце, мать согласилась. Уже вела она мальчика к ямщику, когда встретила на дороге старшего сына. Тот, узнав в чем дело, бросился матери в ноги, умоляя ее не отдавать Тиму в чужие люди, а оставить его дома. «Ведь ямщику от­дадите, то ямщиком он и будет; я лучше с сумою по миру пой­ду, а брата не отдам ямщику, — постараемся обучить его гра­моте, то он сможет в какой церкви в дьячки или пономари опре­делиться». Мать сдалась на уговоры и Тимофей остался в се­мье, живя до четырнадцатилетнего возраста в трудах и в ни­щете. Нищета, в которой рос будущий святитель, была не только материальной нуждой. Она отзывалась и на духовной стороне жизни, кладя свою печать на отрока. Беспросветная нужда, как тяжкое бремя, угнетала впечатлительную и нежную душу. Не здесь ли нужно искать причины грусти, сосредоточен­ности и строгости, которые впоследствии были присущи св. Ти­хону, а равно его болезненного состояния, которое к концу жизни подкосило его крепкий и сильный организм нервным при­падком, заставив его в сорок четыре года удалиться на покой до самой смерти, последовавшей пятнадцать лет спустя.

Если в развитии характера Святителя нищета была отри­цательным явлением, то и в явлениях положительных не было недостатка. Человек не может существовать лишь отрицатель­ной стороной жизни. Ему необходимо нечто другое для душев­ного покоя и духовного мира. Эту поддержку Тима находил в семейной обстановке. В его воспоминаниях о детстве, несмотря на крайнюю бедность, рисуются крепкие, святые устои жизни русского крестьянина. Все там есть: нужда, босые ноги дома, рубаха из сурового холста, лапти, чтобы ходить по воскресе­ньям в церковь. Жизнь обычная и простая, постоянный труд, удовлетворяющий скромные желания в границах необходимого для существования, «хлеба насущного» из Господней молитвы. Все это являлось нравственной силой и духовным богатством русского народа. Тима вполне удовлетворен, если он может, отработав «во весь день», получить вечером кусок хлеба; старший брат, хотя и кормилец семьи, земно кланяется матери; Тимофей послушно протягивает матери руку, давая увести себя к ямщику, а затем, когда мать отказалась от своего замысла,

304

 

 

так же покорно идет за братом. Это нам показывает, что все члены семьи предпочитали суровое, трудное существование и обязательства бедного церковного служки, нежели обеспеченную жизнь приемыша в семье ямщика; что материальные блага не рассматривались ими, как самое важное в жизни. В материнском взгляде, в самоотверженности брата, в отношениях между чле­нами семьи будущий моралист уже тогда поучался христиан­скому милосердию, которое впоследствии стало основой его жизни и его нравоучения.

В семье же он познакомился с христианскими добродете­лями: кротостью, смирением, покорностью воле Божьей — неизменными спутниками: в бедности для каждой истинно-хри­стианской семьи. Положительные элементы в жизни семьи, с при­сущей им прямотой и искренностью, были таким мощным дви­гателем в воспитании личности юного святого, что и отрица­тельные стороны имели на Тихона только положительное влия­ние. В его словах, когда он говорит о своем детстве, нет ни горечи, ни озлобления. Наоборот, в них слышится отзвук того, что позднее Святитель выскажет в своем завещании, готовясь покинуть этот мир: «Слава Богу о всем! Слава Богу, яко о мне недостойном промышлял! Слава Богу, яко помогал мне в многоразличных искушениях, бедах и напастях! Слава Богу, яко мене печалующегося утешал! Слава Богу, яко мене отечески наказывал! Слава Богу и о прочих Его благах, которые мне к содержанию и утешению моему подавал! Столько я от Него получил благодеяний, сколько дыхал! Слава Богу о всем...». Знание жизни народа и бедняков, по собственному, опыту, со­страдание к ним и искреннее желание всегда им помогать — вот то ценное наследство, которое будущий святой учитель унес из родительского дома. Говоря словами самого Святителя, се­мья посеяла добрые семена в его душе, а от них произросло «деревцо малое, к какой стороне наклонено будет, так и будет рости...»

В начале 1735 года, императрицею Анной Иоанновной из­даны были два указа, коими «предписывалось сделать церковно-служительским детям разбор и лишних, особливо же не уча­щихся, отдавать в военную, службу». Пришлось подчиниться и мать Тимофея повезла сына в Новгород, где было тогда две школы: Духовное Училище, для детей духовенства, и Военная Арифметическая Школа. Количество кандидатов в Духовное Училище было так велико, что сын бедного причетника не мог и мечтать о ней. Поэтому мать, «для облегчения собственного пропитания», представила его на усмотрение гражданского

305

 

 

начальства, — а оно назначило было его к исключению из ду­ховного звания и к определению в военную школу. Этот посту­пок в корне изменил бы его судьбу, если бы не вмешательство другого брата, бывшего причетником в Новгороде и взявшегося помочь меньшому брату, беря на себя расходы по учению. 11 декабря 1738 года, Тимофей был принят в Духовное Училище на собственный счет. Бедность преследовала его; при новых обстоятельствах нужда все увеличивалась и жизнь станови­лась труднее, чем прежде. Тиме было четырнадцать лет. По взглядам того времени, в этом возрасте юноша из бедной ду­ховной семьи мог жить независимо и исполнять должность дьяч­ка. Но, начав учение, юноша хотел продолжать его, хотя, по его собственным словам, терпел великую нужду». Вечерами, после занятий в школе, он под надзором брата изучал дома книги, необходимые для его будущей должности. В свободные же часы копал гряды на огородах, чтоб немного заработать на пропитание. Уже в таком раннем возрасте он вынужден был раз­решить сложный вопрос о возможности сопоставления двух различных занятий с тем, чтобы одно не вредило другому. От чтения он переходил к полевым работам, а от копанья грядок к изучению грамматики. В 1740 году, благодаря вмешательству архиерея, в Новгороде открылась Семинария, где преподавали выписанные из Киева учителя. Двести учеников из Духовного Училища, «наиболее способных к наукам», были избраны для обучения в Семинарии латыни, греческому языку, философии, богословию и риторике. Тимофей был среди них и был зачи­слен в Семинарию, на сей раз уже на казенный счет. Теперь ему не приходилось думать ни об еде, ни об одежде, ни об обуви. Это было большим облегчением. Все же нужда продолжалась и крест Тимы был тяжел. «Я начал продолжать учение на ка­зенном коште и терпел великую нужду, — рассказывал Святи­тель в бытность свою в Задонске, — и так бывало: когда по­лучу казенный хлеб, то из одного половину оставлю для про­довольствия себе, а другую половину продам: куплю свечу, с нею сяду на печку и читаю книжку». В 1751 году, будучи еще учеником, он начал преподавать греческий язык. К довершению всех бед, он потерял мать, без памяти любившую младшего сына. Скончалась она в год его поступления в Семинарию.

С той поры у ребенка, одаренного природной чувствитель­ностью, не было ни дома родительского, ни матери, что «жа­лела» Тиму, ни братьев, отдававших ему последние гроши, не слыхал он ни от кого доброго слова, не видал участия и под­держки. Жил он в среде семинаристов, в те времена грубой и

306

 

 

невежественной, где дети состоятельных родителей, для кото­рых бедность его была причиной постоянных насмешек и изде­вательств, не щадили самолюбия мальчика. «Матушка моя скон­чалась, — рассказывал св. Тихон, — а богатых отцов дети, со­ученики мои, играют или найдут отопки, то есть, осметки лап­тей и начнут смеяться надо мною и оными махать на мене, говоря: «Величаем тя». Надо читать между строк, чтобы по­нять все, что несчастный ребенок переживал в подобные минуты.

15 июня 1754 г. Тимофей окончил Семинарию. Он провел там четырнадцать лет, в течение которых развивал в душе своей добродетели, привычные ему с детства, и ставшие с тех пор его основными добродетелями: трудолюбие и терпение. Пре­быванию в Новгородской Семинарии Святитель обязан превос­ходным знанием греческого языка, Священного Писания и свя­тоотеческой литературы. Истинная любовь к труду помогла ему «извлечь драгоценное из ничтожного»  (Иерем. XV. 19), обре­сти содержимое, заслоненное формализмом, процветавшим тогда в семинариях, и воспринять жизнь сквозь сухую схола­стику. По природе своей Тимофей был человеком живого ха­рактера, практического склада, у которого мысль и действие были нераздельны. Он не удовлетворялся одними лишь рассуж­дениями, как случалось это с большинством людей его эпохи, но пылко стремился превратить мысль в дело. Система пре­подавания в Семинарии, носившая тогда печать отвлеченности, без всякого общения с интересами народа, ничуть не изменила его врожденных качеств. Вот почему его богословские сочине­ния так живы, конкретны и так близки русской душе. Из всех бедствий, перенесенных Тимофеем в годы его пребывания в Семинарии, смерть матери была, несомненно, наибольшим горем. Эта потеря заставила его остро осознать свое одиночество. Одиночество всегда тяжело человеческому сердцу, особенно сердцу ребенка или подростка. Тем не менее, для Святителя одиночество, которое он испытывал среди своих товарищей, было противоядием. Оно спасло его от дурных примеров, встре­чавшихся в этой среде, довольно грубой и мало нравственной, и сохранило нетронутыми в его душе семена, некогда посеянные семьей. Оно помогло ему взрастить и взлелеять их. Одиноче­ство, которое Тимофей испытывал в школе, было одной из при­чин (и не малой) того, что личность его оказалась явлением единичным и исключительным того времени, личность соеди­нившая в себе наивысший христианский дух с достойнейшим примером жизни своего века. Все дурное, все зло условий вос­питания и жизни, забыто или побеждено добром. «Слава Богу

307

 

 

о всем!», — последние слова умирающего Тихона звучат за­ключительным аккордом земным страданиям и всем пережива­ниям святой души. Все покрылось, глубиною духа и потонуло в благодарственном гимне Богу и Его Промыслу.

Одиночество — состояние не нормальное для человека. По происхождению своему он находится в зависимости от Бога и себе подобных. Поэтому, когда одиночество охватывает серд­це человека, он старается освободиться от него, как от навя­занной неприятности. В некоторых исключительных случаях стремление к освобождению может найти ненормальный выход, особенно если человек не имеет христианской веры. Тогда он сам себя уничтожает: это — самоубийство в какой бы то ни было форме. Нормальный выход — совсем иной, особенно, когда это случается в условиях христианской обстановки, основанной на вере, надежде и любви. Тогда человек отдает всего себя Богу. Жизнь человеческая растворяется во Христе. Так случи­лось и с Тимофеем. Одиночество, которое он испытывал в отроческие годы, оказалось благодатной почвой для укрепле­ния его внутренней жизни, и с той поры вся жизнь его была непрерывным предстоянием Богу. «Слава Богу, — читаем мы в его завещании, — яко мне подал слово Свое святое, яко све­тильник, сияющий в темном месте и тем мене на путь истинный наставлял! Столько я от Него получил благодеяний!..»

Верующей душе Тимофея Бог стал единственным прибежи­щем, единственной поддержкой. Мир идеальный, мир веры, на­дежды и любви был для него единственным упокоением в житей­ских трудностях и тяжелой действительности. Только там его одинокое сердце находило покой и он чувствовал себя недося­гаемым для скверных выходок его товарищей. В написанной позднее «Инструкции семинаристам» Святитель призывает их, еще в ученические годы, держать взор направленным ко Господу, молиться чистым сердцем Богу Отцу, Который соблю­дает нас Своим Промыслом, нас охраняет и питает нас.

Св. Тихон, действительно, «от юности возлюбил Христа», как поется в тропаре на день его памяти. В школе и в семи­нарии он изучил «азбуку»  жизни христианской. Там он лич­ным опытом познал добродетель смирения, «духовной нищеты», там же впервые понял, что появление в душе «страха Божьего  и есть «начало мудрости» христианской.

В сентябре 1754 года, Тимофей получил официально дол­жность учителя, греческого языка при семинарии, в ноябре же к прежнему предмету его преподавания прибавлен был новый

308

 

 

— риторика. Настал, наконец, день, корда будущее его каза­лось обеспеченным и он мог помогать своим родным. Прежде всего он вызвал к себе, в Новгород, свою старшую сестру, вдову, «чтобы избавить ее от тех тяжелых и унизительных работ, которыми она доставала себе пропитание: она мыла полы у богатых людей и скудною платою за то жила...»  Но напрасно родственники «упрашивали его выйти на какое-нибудь священническое место», он отказался, как отказался и женить­ся. Мы прекрасно знаем каково было состояние его души, бла­годаря воспоминаниям двух его келейников, служивших ему в Задонске, Василия Чеботарева и Ивана Ефимова. Оба эти цен­ных документа находятся в приложении к пятому тому Полного собрания сочинений св. Тихона, в Синодальном издании. Они содержат подробное описание жизни Святителя в Задонске, а также несколько его собственных рассказов о детских и юно­шеских годах.

Судя по этим свидетельствам, одной из характерных черт юного Тимофея, в годы учительства, было сознание непрерыв­ного предстояния Богу, откуда и отдание всего себя целиком Воле Провидения. Не раз почувствовал он на себе проявление Воли Божьей; о двух случаях Святитель часто любил вспоми­нать.

Однажды, взойдя на церковную колокольню, он случайно схватился рукой за перила. В ту же минуту они обвалились, а Тимофей был отброшен к колоколам, где и упал, полумертвый от страха. В другой раз, тоже в бытность свою преподавателем, он ехал верхом на лошади. «Вдруг лошадь стала так его бить, что седло свернулось и он упал на землю, при чем одна нога его запуталась в стремени. Опасность была очевидная, но Гос­подь и здесь видимо сохранил его: взбесившаяся лошадь вдруг остановилась, как будто усмиренная кем, — и Тимофей Савельич остался невредимым».

Другая черта, характерная для Тимофея, это — его любовь к уединению и стремление к богомыслию и созерцательной жиз­ни. Мы видели, как еще в семинарии, душа его, отрываясь от жестокой действительности, любила молитвенно уходить ввысь. Мы видим, что тогда уже он «любил ночное время без она провождать, а занимался либо чтением душеполезных книг,  либо душеспасительными размышлениями». Летней ночью любил он, выйдя из комнаты, «стоячи размышлять о вечном блаженстве» Будучи ректором семинарии в Твери, Тихон мечтал «постро­ить в монастырской вотчине келию и удалиться в нее для подвигов безмолвия, молитвы и душеспасительных размышле-

309

 

 

кий». Такая любовь к «богомысленному созерцанию»  дала возможность духовным очам его узреть видение. Однажды ночью, когда, по привычке, он бодрствовал, размышляя на кры­льце, вдруг увидел, что «небеса разверзлись и там такое сия­ние и светлость, что бренным языком сказать и умом понять никак невозможно; то только сияние было кратко (почти од­номинутно), и паки небеса натурально в своем виде стали, и я от чудного видения более горячее возымел желание к уеди­ненной жизни, и долго, после оного чудного видения, чувство­вал и восхищался умом, да и ныне, когда вспомню то, ощущаю в сердце моем некое веселие». Подобное состояние духа не могло найти себе выхода иного кроме монастыря. Это и избрал Тимофей Савельич. 10 апреля 1758 года он был пострижен в монахи и наречен Тихоном. В Фомино Воскресенье Тихона ру­коположили во иеродиакона, а летом, в вакацию, во иеромонаха.

Осенью того же года он был назначен преподавателем фи­лософии, а в январе месяце префектом семинарии. Год спустя, по просьбе архиепископа Тверского, пожелавшего назначить его ректором Свято-Троицкой семинарии и настоятелем Отроча монастыря, Тихон был уволен из Новгорода и отдан в распо­ряжение преосвященного Афанасия, архиепископа Тверского, который немедленно и назначил его на новую должность.

Здесь, на новом месте, как и раньше в семинарии, Тихон продолжал развивать, привычные с детства, добродетели: сми­рение и кротость. Однажды, в бытность свою архимандритом и ректором Тверской семинарии, получил он через сторожа при­каз немедленно сесть в поданную коляску и ехать в архиерей­ский дом. Не прекословя, он смиренно исполнил приказание «и не дослушав вечерни, поехал в архиерейский дом; но, дорогою едучи, чувствовал в сердце своем и печаль и радость; ибо не­которые из архиерейского дома были недоброжелательны мне, и думал: нет ли от них каких-либо клевет на мене архиерею». Так искушалось его терпение и Тихон смиренно покорялся.

Прошло три года, после чего архиепископ Новгородский пожелал вновь вернуть к себе Тихона и сделать его своим ви­карием. Тихон, по его собственным словам, «никогда не мыслил о сем важном сане... но Всевышнего судьбе так угодно, что есмь недостойный — епископ». Он не перечил этому назначе­нию, хотя у него «мысли были непременно куда-нибудь уда­литься в пустынный монастырь и проводить уединенную жизнь». Обливаясь слезами, простился Тихон с Тверскою братнею и выехал в Петербург, где, 11 мая 1761 года, был назначен епи­скопом Кексгольмским и Ладожским и викарием архиепископа

310

 

 

Новгородского. Два дня спустя, 13 мая, была его хиротония в Петропавловском соборе.

Будучи назначен Новгородским викарием, Тихон возвра­тился на жительство в город, где провел свою юность. По обы­чаю, новый архипастырь был торжественно встречен Новгород­ским духовенством, «при колокольном звоне весь город ли­ковал, что один из его сынов удостоился высокого звания епи­скопа. Среди встречающих Тихона было много, его старых то­варищей по школе, «в то время иные из них священниками и диаконами были, оные ж и пришли ко мне, по обыкновению для принятия благословения, но я им сказал: вы, братцы, смеялись надо мною, когда были малолетними детьми, и отопками на мене махали, теперь же и кадилами будете кадить. А они ска­зали мне: — Прости, владыка святый! — Я же сказал им: я шутя вам говорю, братцы». В Новгороде же Тихон встретился со своей сестрой, плакавшей от радости. Он принял ее, как лю­бящий брат: «Сестрица, — сказал он, — теперь есть тебе на чем приезжать ко мне: у меня есть услуга, лошади и коляска для тебя... родная, я никогда не соскучу твоим посещением и сердечно люблю тебя и почитаю».

Бедная сестра вскоре умерла и сам Святитель отпевал ее. «Едучи дорогою к погребению, также всю литургию и погреба­лен едва мог отслужить от горчайших слез...»

3 февраля 1763 года, Екатерина Великая сама избрала его, хотя имя его не значилось в списке кандидатов, и назначила его на должность епископа городов Ельца и Воронежа, который еще в эпоху Петра Великого был прославлен Святителем Митро­фаном.

 

Епископ Воронежский.

14 мая 1763 года Тихон прибыл в Воронеж и вступил в свои права. Его епархия была в то время одной из самых обшир­ных в России и весьма трудной для управления. За последние 80 лет население ее стало смешанным: казаки, украинцы, быв­шие крепостные люди, бежавшие от господских наказаний, ве­ликороссы, перемещенные из Центральной России для защиты от татарских набегов, бродяги. Весь этот люд жил на берегах Дона, в атмосфере беспорядков и распущенных нравов, с кото­рыми Тихону пришлось бороться в течение всего срока его епископства. Один из местных историков называет Воронежскую епархию времен св. Тихона «краем полуязыческим, полу-варварским». Внешнее управление епархией если и было кое-как

311

 

 

налажено, то оставалось проделать всю работу нравственного и религиозного просвещения. Административная и юридическая деятельность должна была уступить место деятельности на­ставнической, прямому влиянию пастыря на пасомых. Такова была роль да. Тихона. С первых же шагов на архиерейском поприще, он сразу выделился из всех, современных ему, епис­копов. В эпоху Екатерины Великой большинство из них держа­лось и жило вельможами, не особенно заботясь о духовных за­просах своего стада. Тихон же горел христианской любовью к людям и хранил в сердце завет старо-русских святителей: слу­жить Богу и людям.

Тихон пробыл на Воронежской кафедре только четыре года и семь месяцев, но его деятельность, как администратора, как педагога и как духовного наставника была необычайной. Прежде всего он взялся за преобразование и воспитание ду­ховенства, которое было в высшей степени невежественным и нерадивым. Его первая проповедь, на семнадцатый день по при­езде, была на тему об отборе ставленников (кандидатов в свя­щенники). Он просил прихожан выбирать людей доброго по­ведения и подходящего возраста. В самом расцвете XVIII века он проповедовал, как пастырь озабоченный духовной жизнью сво­его стада. «Пастыри» и «стадо» — два направления, кото­рым отдавал он всю энергию, всю благодатную силу, получен­ную благодаря его сану, во все время его пребывания в Воро­нежской епархии. Действуя на пастырей он через них сопри­касался со стадом; входя в личные сношения со стадом, он сам становился в ряды пастырей и тем самым нравственно влиял на них.

На поле деятельности, где встречались архипастырь, ду­ховенстве и пасомые, шла борьба «плоти и духа». Тихон по­нимал свою собственную задачу, как роль вождя, указывающего другим «Истинное христианство», помогающего пастырям и овцам ему порученным найти «Сокровище духа», Царство Божие, живущее внутри каждого человека. Пастырское нравоуче­ние Тихона зиждется на евангельской точке зрения на пастыр­ский долг: пастыри — «соль земли» и «свет миру». Их поло­жение, указанное им Богом, в жизни христианской то же, что и пастуха по отношению к овцам, или головы, по отношению к другим членам тела. Пастырь — это факел, горящий в ночи и освещающий дорогу, это — ангел, возвещающий волю Отца небесного. Не одним лишь нравоучением указывают пастыри путь спасения своему стаду, но любовно охраняя его, идя впе­реди него и во всем подавая ему добрый пример. Пастырь не

312

 

 

должен походить на верстовой столб, который не двигается с места, он — вождь, идущий впереди всех и указывающий дорогу.

Воронежские пастыри и пасомые были очень далеки от того, чем они должны были быть. В наше время трудно себе пред­ставить, что священники не только не знали богослужений, но не умели бегло читать и писать и не имели Евангелия. Святи­тель распорядился, чтобы, после проверки, незнающих службы и чтения присылали к нему. Многим священникам он должен был объяснить сущность таинств и молитв. Всем священникам он приказал иметь на руках Новый Завет и читать его с бла­гоговением и прилежанием. Он написал наставления о покаянии, о браке, о таинствах; составил образцы наставлений: «како увещевати и преклоняти подсудимых к раскаянию и признанию» и «Как поступать при исповеди и приобщении ев. Таин боля­щего». Нравственный, уровень духовенства также заставлял желать лучшего. Нерадение, в мыслях, словах и делах, о спа­сении душ, им порученных; обычай напиваться допьяна по праздникам; небрежное приготовление себя к совершению Таинств; незнание песнопений и богослужений — обо всем этом Святитель написал множество наставлений. Порою он старался предупредить это, порою искоренить, угрожая Страшным Судом. Если Тихон был строг и требователен, то лишь потому, что чувствовал свою ответственность за вверенные ему Богом души. Тем не менее, он относился к духовенству, как старший брат, и даже когда ему приходилось отдавать строгие прика­зания, обращался с подчинёнными доброжелательно, проявляя глубокое милосердие к провинившемуся собрату. Рассказывают, что однажды, отлучив временно какого-то священника от долж­ности, Тихон взял на себя содержание его и его семьи.

Духовенство, зачастую, не имело никакого авторитета среди населения. Чтобы поднять его престиж, Тихон не удовлетворялся одними только «инструкциями» и духовными наставлениями. Сразу же по приезде в Воронеж, он постановил открыть во всех городах епархии школы для детей духовенства. Эта по­пытка, однако, не увенчалась успехом из-за денежных затруд­нений и равнодушия самого духовенства. Все же ему удалось открыть две таких школы и восстановить семинарию в Воро­неже. В «Инструкции, что семинаристам должно соблюдать», он внушает им, чтобы они «смотрели на будущее служение не как на средство к жизни, но как на подвиг ради Бога и ближ­них». Тихон выписал бывших учеников из Киева и Харькова, поручив им обучение семинаристов наукам и доброй жизни в страхе Божьем. «Обучать не только грамоте, но и честного

313

 

 

жития, страху Божия, понеже грамота без страху Божия есть не что иное, как безумному меч». По субботам учителя должны были собирать воспитанников для чтения и пояснения «Кате­хизиса православного исповедания» и толкования молитв, ко­торые должны быть читаны спокойно и благочестиво. Большое внимание уделялось тому, что Тихон называл «обучение чест­ному житию», то есть соблюдению благочестия, благоговения перед Именем Божьим, братской любви, почитания старших.

Поднимая таким образом культурный и нравственный уро­вень духовенства, Святитель старался одновременно оберегать его от нередких грубых выходок со стороны населения и от телесных наказаний со стороны гражданских властей. Он был одним из первых епископов, запретивших «применять телесные наказания к священникам и грубо обращаться с ними», а также «не раз штрафовал он членов консистории и секретаря за не­праведные решения» (1).

Если свет померкнет, что будет освещать живущих в до­ме? Если волк похитит пастыря, кто будет стеречь? Если начальник сойдет с правильной дороги и заблудится, смогут ли идущие за ним не сбиться с прямого пути? Эти мысли", взятые из различных наставлений Тихона, произнесенных им по разным случаям, дают нам картину нравственности овец Воронежского стада того времени. В России, во все эпохи, монастыри пока­зывали степень духовного уровня населения. В бытность св. Ти­хона архиереем, В Воронежской епархии было 13 монастырей, но их нравственный уровень был далеко не на высоте. Привычки казачьей вольницы еще жили в них. Нравы монашествующих были крайней грубости: драки, розги, пьянство, непристойное поведе­ние и т. д. Все это встречалось и среди мирского населения, но еще в больших размерах. Среди него тоже царила непристой­ность, грубость и суеверие. Сам Преосвященный был однажды жертвой народной грубости, когда объезжая как-то раз епархию, остановился в селе Хлевном переменить лошадей. «Крестьяне в грубой форме отказались дать лошадей: — Ты нам не губер­натор, чтоб тебе лошадей давать. Ты пастырь над попами, да над дьячками. — «Побойтесь Бога, не мучьте меня!», кротко сказал Святитель и кротость подействовала лучше всяких криков  и угроз. Лошадей дали, а позже, когда Святитель был уже на покое, однажды явились эти самые грубившие крестьяне и просили Свя­тителя, чтобы он простил их и снял с них проклятие. — У нас все лошади падают. — Святитель ответил, что никогда он их

(1) А. Гиппиус. Св. Тихон Задонский, Париж, стр. 15.

314

 

 

не проклинал, а что Сам Господь наказывает их за оскорбление пастыря. Он же их кающихся с любовью прощает и разрешает».

«Вольтерианский дух» века Екатерины был тяжелым наслед­ством, оставшимся после нее. Если при дворе процветал дух «свободной мысли» под видом улыбающегося скептика, то вдали от столицы блеск его стирался и вовсе исчезал в низших слоях общества. К нему прибавлялись остатки язычества, продолжав­шие жить в народе, и все превращалось в несдержанную гру­бость; среди интеллигенции, широко распространенное вольтерианство принимало форму дерзкого нигилизма. И то и другое привело в конце концов, к неверию, к большевистскому безбожничеству. В лице св. Тихона дух этот с самого начала встретил непримиримого врага. Святитель беспощадно обличал в своих проповедях тех, кто считает, что Евангелие — человеческая выдумка, Царство Небесное — басня, грех — пустяки; кто говорит душе:            ешь, пей и веселись». Истый представитель древне-русского благочестия, он сам на себе испытал ненависть. Однажды, когда Святитель находился в доме соседнего поме­щика, хозяйский сын, хвалившийся своими противохристианскими убеждениями, вступил с ним в спор. Несмотря на кротость, с которою Тихон говорил, ответы его были так метки, что юноша, потеряв голову, дерзнул ударить по лицу своего архиерея. Свя­титель упал в ноги обидчику, прося у него прощения за то, что ввел его в гнев. Предание гласит, что такой пример смирения настолько поразил юного вольтерианца, что вскоре он сделался ревностным христианином.

В 1764 году, Тихон написал предписание, запрещающее «раскольническим суеверам подходить к св. Тайнам в течение семи лет». Подобная строгость объясняется невероятными злоупот­реблениями, имевшими место в епархии. В самом Воронеже, кро­ме празднования Масляницы, сопровождаемого пьянством и бес­чинствами, на глазах у благосклонного духовенства праздно­вался языческий праздник «Ярило праздник бога плодородия. Одним из обрядов этого праздника были неистовые пляски тол­пы, под предводительством «юноши в бумажном колпаке, укра­шенном бубенцами, лентами и цветами, с набеленным и нарумя­ненным лицом, изображавшего собою Ярило». Тихон решил раз и навсегда покончить с этим бесчинством. 30 мая 1765 года, — «в самый разгар безобразия неожиданно появился на площади Святитель и, грозно обличая «смердящий» праздник, угрожал отлучением от Церкви. Он говорил с такою пророческою силой о пламенной убедительностью, что в один миг, тут же, на глазах Святителя, толпа разнесла в щепки балаганы и лавченки и чинно

315

 

 

разошлась по домам». Ряженый юноша в испуге бежал и с тех пор праздник Ярило больше не повторялся в Воронеже.

Класс так называемой интеллигенции, был не лучше народа: пьянство, бесчинства, азартная карточная игра, где ставились на ставку крепостные люди, бывшие на положении рабов, жестокость к ним, двоеженство, браки с малолетними, женоубийства, блуд и прочие бесстыдства заполняют страницы консисторских книг; там же рукою Тихона вписаны его приговоры. Понятно, что эта картина общественной нравственности была в глазах Святителя «пожаром, опустошающим душу огнем беззаконий». Святитель молился за свое стадо Богу милосердному, Спасителю и Иску­пителю, прося Его; «Возврати, Господи, пленение дате, яко по­токи югом». (Лк. 125.4). Вспомяни, Господи, что есть Ты для нас... Виждь нашу беду... Наша жизнь испорченная, аки дщерь Вавилонская, рождает детей беззакония... Горе нам грешным!.. Воззови нас к Себе, Господи, и мы придем, и обновятся дни наши, и станут, как прежде...»

Верный своим привычкам Тихон не удовлетворялся и здесь одними лишь порицаниями. В целях нравственного и духовного просвещения народа, он велел священникам каждый праздник обязательно говорить проповеди; написал несколько наставле­ний «Как подобает в святые храмы ходить на славословие», «Всякому христианину от младенчества до смерти в памяти всегда содержать обеты крещения», «Объяснение христианских обязанностей» и другие. Наставление об обетах крещения было прибито на стенах храмов. Накануне революции 1917 года его еще можно было видеть в церквах Воронежской епархии.

Тихон не довольствовался одними наставлениями. Он писал сочинения, проповедовал сам в церквах о духовной истине, ко­торая в его глазах тесно связана с учением Христа, нашего «Вождя». «Что глава и тело между собою, тое Христос и Христиане: что глава замышляет и хощет, тое уды телесные и делают; когда глава страждет, то и все телесные уды ей состраждут. Тако со Христом дострадавшим должно и христианам в мире зде пострадать, должно с посмеянным Христом посмеянными быть. Уды телесные суть орудия главы... тако христиане суть орудия Христа — Главы, Который через них добрые дела делает. Что уду какому телесному делается, то состраждет и глава: тако когда христиане страждут, состраждет им Христос. Что уду телесному делается, то вменяет себе и глава; тако что христианам делается, то вменяет Себе и Христос. Обида-ли убо или зло какое делается христианину? тое все Самому Христу делается. Сколь тяжкий грех делают христиане, которые хри­-

316

 

 

стиан обижают! Понеже тая обида Самого Христа касается, что и говорить страшно, но в самом деле истина есть». Святитель говорил еще, что» когда стригут овец, они молчат и когда их бьют, они молчат; тако и христиане суть кротки и терпеливы. В овцах не /примечается зависти, ибо когда едят, не дерутся меж собою... и пастухам своим послушливы. Тако христиане Пастырю и Господу своему Иисусу Христу доказуют послушание»... Бла­годать сходит на смиренных. Отсутствие смирения порождает тяжкие нарушения заповедей Божьих. Вот перечень тяжких гре­хов, от которых Святитель остерегает своих «овец»: совер­шение поступков, вредящих целомудрию; сквернословие; непра­ведное обвинение других; ссоры; клевета; нанесение увечий язы­ком, как мечом; хитрость, обман; лесть; пользование чародейстеами; пение скверных и непристойных песен; участие в раз­гульных празднествах, бесстыдные пляски, участие в драках и ку­лачных боях; кражи, продажа товаров за преувеличенную цену, да еще призывая Бога в свидетели; взяточничество, употребление хульных и кощунственных слов... Рассказывая о Страшном Суде, Святитель любил повторять следующее: «Господину беззаконному представятся вси его наглости, насилия, озлобления, которые он рабам и крестьянам своим показывал, и их или бесчеловечно мучил, или несносными работами и оброками обременял...» «...Представятся и вам, миролюбцы и прихотливцы, представятся вам банкеты ваши, балы ваши, оперы ваши, маскарады ваши, танцы ваши, картежные игры ваши, собачья охота ваша, и прочие ваши забавы...» Говорил он также, что господа, бьющие бес­пощадно своих крепостных, не пробовали этого на себе и не знают, что это за ранения и как от них болит тело... Перед Богом мы все товарищи. (1) Обладатели богатств забывают, что их крепостные такие же люди, как и они. К чему строить и украшать церкви, если на это идут деньги, добытые эксплуа­тацией работников. В этом нет заслуги... грех поступать так... крестьянам и крепостным твоим будь отцом...

Святитель исходил из принципа, что богатство — Божья соб­ственность. Надо давать бедным, не требуя от них благодарности, ни даже молитв. Милостыня,  поданная от чистого сердца, — сама по себе молитва, и молится она лучше людей... За товары надо давать их настоящую цену, как и за выполненную работу.

Из поучений и наставлений Святителя можно было бы при­водить выдержки целыми страницами. Но нам достаточно пока­зать их смысл и цель. Св. Тихон очень высоко ставил апостольское

(1) Очевидно, эту истину открыли не большевики и не революционеры.

317

 

 

служение. Он навещал своих прихожан, как только узнавал, что кто-либо из них нуждается в утешении и ободрении. Ничто не могло удержать его от посещения страждущей души. Он входил во всякую дверь: лачуги, тюрьмы или гостиной. Одетый в черную рясу, как простой монах, Святитель приносил с собой слова участия, горячее сердце и раскрытый кошелек. Строгий к себе, он был сострадателен к слабостям других, без тени су­ровости и формализма по отношению к проявившему хоть каплю усердия. Его кротость и смирение не имели границ, и когда ему казалось, что он обидел кого, то немедленно просил у него про­щения, земно кланяясь.

Мелкий люд видел в нем отца и ходатая перед сильными мира сего. Никогда Тихон не забывал, что родился и вырос среди бедных, как и он, крестьян. Он любил расспрашивать их об их нуждах, с которыми был знаком по личному опыту, и никто не уходил от него без доброго слова, совета или, при надобности, денежной помощи, — на что он тратил все свои доходы.

Мы видели в каком состоянии находились монастыри Во­ронежской епархии. Владычная рука и здесь дала себя почувст­вовать. Не говоря уже о смещениях настоятелей за нерадение и небрежность, в 1763 году Святитель разослал по монастырям наставление: «Зерцало иноческого жития», дабы монахи «во всегдашней памяти содержали, что обещались, чем обязались и тако бы обеты свои исполнять тщались...» Год спустя, он по­велел «по всем монастырям послать указы, чтобы чин постри­жения читаем был в трапезе братии в един день недели — поне­дельник». В 1767 году, Тихон предписал «монахов не отпускать из монастырей без крайней надобности, — самим настоятелям не отлучаться, не получив предварительного разрешения от архие­рея». В том же году появился его указ против пьянства, с суровыми взысканиями с провинившихся.

Стоит ли удивляться, что Святитель имел злейших врагов? Его ревность к Богу и к ближнему далеко не всем нравилась и тот факт, что на него бывали доносы, доказывает его плодотвор­ную деятельность.

Можно, не преувеличивая сказать, что Тихон сделал все, что было в его силах, для прославления Бога в своей епархии.

«Видя себе поставлена на степени архиерейства, Святителю отче Тихоне, — воспевает акафист Святителю, — не дал еси сна очам твоим, ниже веждом дремания...»

Духовные плоды от трудов его и нравственное влияние на прихожан почувствовались еще во время его епископства. Граж­-

318

 

 

дане Воронежа, увещевая кого-нибудь из своей среды к повино­вению Тихону, обыкновенно говаривали, что «, он Богу пожалу­ется». Даже пьяная и раздраженная толпа случалась его, как это было на празднике Ярило. И то, что, это буйное празднество больше никогда не повторялось и после ухода Тихона, свидетель­ствует о достигнутых им результатах.

В своем великом милосердии и усердии к Богу и ближ­нему Святитель совсем не заботился о состоянии своего здоровья. Три месяца спустя по его приезде в Воронеж, он почувствовал уже «слабость здоровья и тяжесть архиерейского омофора». 7 августа 1763 года, он послал прошение в Св. Синод, прося об отставке. «Как из Москвы выехал я болен, так и ныне нахожусь в той же болезни, еще и паче, — которую, как внутри себя, так и в голове чувствую, почему (сегодня) и литургии служить и прочих дел по должности отправлять не в состоянии, — ибо почасту, как кроме служения, так и в служении, обморок находит, о чем как служащие со мною, так и прочие засвидетельствовать мо­гут». Поэтому Тихон и просил уволить его от должности и «определить в келию в Троице-Сергиеву лавру»... В ответ на эту просьбу, Св. Синод советовал только Святителю обратиться к помощи врачей, в надежде, что его молодые годы помогут ему освободиться от болезни. Святитель покорился. Мы знаем с ка­ким рвением продолжал он свое служение. Добавим, что он никогда не забывал, что он не только епископ, но еще и монах, обязанный соблюдать строгий аскетизм. Во время всего своего пребывания в Воронеже он, как и его предшественники периода расцвета монашества, соединял жизнь аскетическую с общест­венной деятельностью. Огорчения, испытания, работа и нравст­венные страдания окончательно расстроили его слабое здоровье. Весной 1766 года он возобновил свое прошение. Не получив от­вета, он послал прошение об увольнении прямо на имя импера­трицы Екатерины, прося вместе с тем назначения ему неболь­шого пособия на содержание и дозволения жить в каком-нибудь монастыре Воронежской епархии.

Святитель был болен и это не подлежало сомнению. Но это не было единственной причиной, заставившей его отказаться от должности. Кроме состояния его здоровья, была причина личного характера. Мы видели, как еще юношей задолго до архиерейства, он таил желание жить уединенной отшельнической жизнью. Благодаря этому желанию он ушел в монашество. Ни возраст, ни архиерейские почести не изменили его. Душа его видимо страдала от жизни в мире и соприкосновений с ним. В своем прошении он писал, что «уже в крайнюю пришел слабость,

319

 

 

так что по своей должности и отправлять дел, которых по здеш­ней епархии много, и трудные, и мне, по немощи моей несносны, и служить не могу». 17 октября 1767 года, императрица изъявила согласие на увольнение преосвященного Тихона, определив ему на содержание 500 рублей в год и дозволив жить в том монастыре Воронежской епархии, в каком пожелает он сам. 3 января 1768 года св. Тихон получил указ из Синода, увольняющий его от должности, а 8 числа он уже сдал все дела и вещи, принадле­жащие архиерейскому дому.

Едва освободившись от своих обязанностей, Тихон поспешил провести в жизнь свою давнишнюю мечту о монастырском жи­тии. Он избрал для жительства Толшевский монастырь, в 40 вер­стах от Воронежа, окруженный непроходимыми лесами и боло­тами. Местность была сырая и нездоровая, монахи были все из невежественных крестьян, настоятель оказался закоренелым ра­скольником, грубым и властным. Издавна монастырь этот служил местом ссылки для духовенства и монахов, провинившихся нару­шением дисциплины и нравственности. Все же Тихону там нра­вилось. «Вот здесь на монастырь походит, — говаривал он, — здесь самая монастырская уединенная жизнь». Он надеялся окон­чить свои дни в этой обители, но к осени его слабое здоровье расстроилось еще более. В 1769 году он покинул Толшевекий монастырь и поселился в Задонском. «Эх! если бы не вода здесь гнилая, не подумал бы я никогда в иной монастырь идти жить», рассказывал он.

Позднее, в 1771 и 1776 годах, Святитель дважды приезжал на несколько дней в Толшевский монастырь. По словам его келей­ника, Василия Чеботарева, он ездил туда «для глубочайшего, безмолвного, богомысленного упражнения». Интересно было бы знать: знаком ли был Тихон с «упражнениями св. Игнатия»? Это вполне возможно. Во всяком случае Чеботарев употребляет слова «богомысленное упражнение» — выражение не употреб­ляемое по-русски в применении к молитве и благочестию.

 

ПОДВИЖНИК.

Задонский монастырь расположен на полугоре, близ реки Дона, в 90 верстах от Воронежа. Местоположение в окружности красивое, воздух здоровый. Монастырь в память Владимирской Божьей Матери был невелик. Обитель насчитывала не более 18 монахов.

По приезде в Задонский монастырь, архиерей — отшельник устроился в маленьком домике из трех комнаток и кухни, примы­-

320

 

 

кающей к колокольне, так сказать, «на рубеже обители и мира». Благодаря двум документам, доставшимся нам из первых рук, за­пискам его келейников, Василия Чеботарева и Ивана Ефимова, нам представляется, во всех ее мелочах, картина жизни Святи­теля в Задонском монастыре. Хотя эти записки содержат глав­ным образом описание мелочей, относящихся к его внешнему образу жизни, (все святые вообще, а русские в особенности, отличаются большой сдержанностью), они дают нам возможность увидеть, как душа его поднималась к. Богу под действием Его благодати. На душу Своего избранника Господь действовал так же, как и на души других святых, посредством смирения, самоот­речения и борьбы с самолюбием, во всех его видах и во всех уголках души. С этой стороны жизнь св. Тихона в Задонском монастыре являет особый интерес, ибо дает нам возможность увидеть на живом примере то, что Таулер называет «охотой Бога за человеком», который соглашается быть «дичью» уби­той, как олень, чтобы быть затем «съеденным на царском пире».

Взглянем же на внешние детали жизни св. Тихона в Задонске. В них есть своя прелесть чистоты и кротости, отражаю­щих душевную чистоту и кротость, которой веяло от образа самого Святителя. Рассказывая об условиях, в) которых Тихон жил в Задонском монастыре, Василий Чеботарев говорит, что обстановка его кельи была самая простая: несколько икон, постель, над нею на стене изображение страждущего Христа, маленький стол с книгами и все. «Постеля у него была — коверчик постлан, да две подушки, одеяла не имел, но шубу овчинную, китайкою покрытую». В келье, по крестьянской привычке, носил лапти и суконную «гарусную» рясу, опоясывался ременным поясом. «Не было у него ни сундука, ни влагалища, но только кожаная киса, и то ветхая, и куда ехать ему, он брал ее с собою и клал в нее книги да гребень». В этом была его роскошь. Сохранившийся до нашего времени его портрет последних лет жизни, изображает его настоящим отшельником: старец с седыми волосами, пристальным и грустным взглядом, держащий в одной руке четки, а в другой посох. Архиерей одет в черную рясу и монашеский клобук. На груди панагия, полуприкрытая от­воротом рясы. Распорядок дня у него был следующий: заря заста­вала его уже на колейной молитве, после чего он шел в церковь и присутствовал на ранней литургии. По воскресеньям и праздни­кам стоял в алтаре, в будние же дни присоединялся к певчим или сам читал на клиросе. Присутствовавшие с ним на богослужениях часто видели, как у него из глаз текли слезы. Иногда, не обращая ни на кого внимания, он рыдал. На службах в церкви св. Тихон,

321

 

 

по рассказам очевидца, держал себя всегда с большим достоин­ством и сознанием своего сана. «Во время пения «Тебе поем», — если замечал, что предстоящие худо молятся, или рассеянно стоят в храме, побуждал всех к должной молитве, какой тре­бует важность совершаемого в это время в алтаре священнодей­ствия». «Ревнуя о проповедании слова Божия, он наблюдал, чтобы по праздникам не упустительно произносимы были, так называемые, синодские поучения и своими замечаниями принуж­дал к тому настоятеля; порою же давал для произнесения в церкви свои проповеди». «Иногда, при всем собрании, остановя до заамвонной молитве пение, побуждал с выговором» к чтению проповеди. Во время пребывания своего в Задонском монастыре, Святитель почти никогда не служил литургии. В ризнице не было даже полного архиерейского облачения. У преосвященного была только мантия, омофор и орлец, на который он обыкновенно становился, приступая к причастию, одетый в мантию и омофор.

Трудно сказать почему св. Тихон не служил литургии. Рус­ские биографы объясняют это разными причинами. Одни думают, что из-за его болезни, заставившей его уйти на покой, оттого что, по его словам, «в служении на меня обморок находил...» Другие видят в этом его глубочайшее смирение. Третьи обвиняют его преемника в неприязни к Святителю. И действительно, Тихон II запросил Св. Синод: дозволять-ли уволенному епископу, если он пожелает, священнодействовать или служить литургию? Воз­можно, что св. Тихон не служил по двум причинам: из-за своих недугов и из-за недоброжелательного отношения к нему Тихо­на II. Как будет видно дальше, поведение настоятеля монастыря не способствовало изменению создавшейся обстановки.

После литургии, все дообеденное время Святитель посвящал писанию сочинений. Стол его был очень скудным. Во время еды он имел привычку слушать чтение Ветхого Завета. Иногда, наслу­шавшись или задумавшись над слышанным, забывал еду и начинал плакать. Особенно любил он слушать пророчества Исайи, которые часто просил перечесть еще раз. «После обеденного стола, — рассказывает Чеботарев,,— имел он краткое отдохно­вение, час, иногда и более; вставши читал жития святых отец и прочие книги. В летнее же время прохаживался в монастырском саду и: за монастырем; на случай же крайней надобности к нему, он приказывал: «когда тебе необходимая надобность ко мне, не доходя покашляй, чтобы я оглянулся». Так и делал я, но однажды случилось, когда он был в саду, я, не подходя к нему, много кашлял, но он в таком глубокомыслии был, что ничего· не чувствовал, сам же на коленях стоял лицом на восток, руки

322

 

 

поднявши к небесам. Я подошел и сказал: «Ваше Преосвя­щенство!» Он так испугался, что даже пот пошел из него, почему и сказал мне: «Вот сердце у мене, как голубь дрожит; ведь я тебе давно говорил, чтобы, не доходя до мене пока­шлял»....Никуда и никогда не ходил он и не езжал без псалтири, но всегда при себе имел оную за пазухою, ибо оная была ма­ленькая, а наконец он ее всю и наизусть читал. Дорогою, куда отъезжал, он всегда читал псалтирь, а иногда и гласно пел, и мне показывал, либо какой текст объяснит... В полунощное время один вокруг церкви обхаживал, и пред всеми дверьми с ко­ленопреклонением молился и горячие слезы проливал, чего и я зрителем бывал. Прислушаешься бывало, он читает: Слава в вышних Богу» и проч. также и псалмы святые. Пред западными же дверьми с полчаса и более маливался и паки скорыми шагами в келию возвращался. Тамо он и в вящших трудах находился, ибо временем сам дрова рубил; прикажет мне: «Наточи топор хорошенько и рукавицы свои принеси мне, я дров· нарублю себе на печку, авось-либо поразобью кровь себе и, может быть, и поздоровее буду». Однажды прохаживался он за монастырем, и, пришед в келию, сказал мне: «Я нашел в лесу лежащую· ко­лоду, из которой дров воза два или более будет; возьми топор, пойдем и раздробим ее, а то мы, братец, дрова-то покупаем». Мы пошли в лес и начали колоть; он же разделся и колол в одной рубашке... Так он собою подавал мне пример к трудолю­бию. Он ничем так не оскорблялся, как когда, пришед к нам, бывало, заставал нас в праздности. Он часто говаривал им: «Кто в праздности живет, тот непрестанно грешит». Сам же он никогда в праздности не бывал.»

«Три лета имел он лощадь и одноколку, данные от господ Бехтеевых; после обеда и отдохновения, проезжался в поле; с ним всегда езжал я один. «Пойди, — скажет, — заложи одно­колку, проедемся; возьми с собою чашку и косу; накосим травы старику (ибо лошадь весьма старая была), также и воды на­пьемся там». Дорогою все говорил, либо с травы материю возь­мет, или из Священного Писания какие тексты объясняет мне, и все наклонял к вечности... Иногда и в лес езжали, где на поля­нах и траву сам косил, а мне прикажет подгребать, скажет: Клади в одноколку, старику годится на ночь». Иногда приезжал и к источнику, который был расстоянием от Задонска около десяти верст, на берегу реки Дона; бывало там и воды напьемся; он любил сей источник, ибо вода в нем весьма чистая была»...

Вечерами и ночью Святитель слушал чтение Нового Завета или диктовал свои сочинения келейнику. По словам Ефимова,

323

 

 

«слово его было скоротечно... когда что-либо я писывал у него, я не успевал писать. А когда не столь Дух Святой в нем действо­вал, отсылал он меня в мою келию, а сам, став на колена, а иногда крестообразно распростерт, маливался со слезами Богу о ниспосланий В содействующего. Призвав же паки меня, начнет говорить так пространно, что я не успевал иногда рукою водить пера».

Кроме Нового Завета и святоотеческих писаний, Тихон лю­бил читать и западных духовных писателей. Так читал он охотно Арндта (1), и не случайно, кажется, одно из его больших сочине­ний «Об истинном христианстве» носит то же название, что и произведение Арндта. Другое его сочинение, «Сокровище ду­ховное от мира собираемое», имеет некоторое сходство с произ­ведением англиканского епископа Холла, что ничуть не мешает ни своебразию, ни духу Святителя, строго придерживавшегося православных традиций. Не сходя со своих богословских пози­ций, он только пользовался тем хорошим, что встречал у писа­телей западных школ. В этом он лишь следовал примеру вели­ких Восточных и Западных учителей Церкви, умевших извлечь отовсюду, даже из современной мысли, будь она даже языческой, все могущее послужить на пользу христианского учения. Во все эпохи, обмен взглядов увеличивал жизнеспособность хри­стианства: Святые Отцы это понимали, понял это и св. Тихон.

С наступлением ночи, Тихон отсылал келейника и запирался в своей келье. Он любил проводить это время в уединении и напряженной молитве. Насельники монастыри, его соседи по келье, рассказывали, что оттуда слышались вопли, рыдания, шум падающего на колени тела, пение псалмов и вперемежку с ними отрывочные фразы молитв: «Господи, помилуй мя! Господи, пощади! Кормилец, помилуй!», а также нечленораздельные восклицания. Святитель беседовал с Богом.

Как-то раз ночью, в 1770 году, в самом начале его пребы­вания в Задонске, — вспоминает Ефимов, — «в то время, когда он упражнялся в сочинении «Об истинном христианстве», виде­ние ему было такое: размышлял он о страдании Христа Сына Божия (поелику он великой был Страстей Спасителевых люби­тель)... увидел, аки с горы Голгофы, с самого креста идуща к нему Христа, всего ураненного, всего уязвленного, умученного, окровавлена»... «Святитель в трепете великой скорби и неиз-

(1) Иоганн Арндт (1555-1621). Богослов, протестант, склонный к католичеству, известный своим учением о Царстве Божием внутри нас. Одно из его главных сочинений «Об истинном христианстве», Брауншвейг, 1606.

324

 

 

глаголанной радости упал к Его ногам, чтобы облобызать их: «Не ты ли, Спасителю мой, ко мне идеши?»... «Радуйся, яко телесными очима видети Христа сподобивыйея, радуйся, яко пре­чистым стопам Его поклонился еси, радуйся, яко спасительные язвы облобызал еси...» — воспевает это событие акафист Святи­телю.

Подвижничество ев. Тихона в Задонске, главное о котором мы только что сказали, проходило в условиях, по человечеству, мало благоприятных. Ни настоятель монастыря, ни его насель­ники, в большинстве своем, не понимали на какой духовной высоте находился живущий среди них и какой огромный и редкий подвиг он совершал в той нравственной обстановке, которая царила в после-Петровской России. Но невидимо перст Божий управлял событиями и вел их к Своему прославлению и прославлению Сво­его избранника, чья жизнь была соткана из противоречий и ду­шевных страданий. От юных лет и до кончины, его преследовали и высмеивали все, с кем он встречался на жизненном пути. Так было и в семинарии, когда товарищи кадили на него старыми лаптями; так было и в Воронеже, когда его грубо высмеивали крестьяне и где повеса дал ему пощечину. Так было и в Задонске: начать с того, что преемник Святителя на Воронежской кафе­дре назначил настоятелем монастыря человека из числа тех, кого св. Тихон запрещал в служении за нерадение в исполнении долга. Когда Св. Синод, на вопрос Тихона II: «дозволять ли уволенному епископу священнодействовать?», найдя «даже излишним такой вопрос, приказал не только не препятствовать в священнодействии Тихону, но даже снабдить его необходимою для служения ризницей», то последнее распоряжение исполнено не было. «В ризнице не было полного архиерейского облачения, некому было и облачить Святителя, когда приступая к принятию св. Тайн, он одевал просто священническую ризу». Другой на­стоятель, бывший ректор Воронежской семинарии, выпив лиш­него, нередко говаривал на стороне, высмеивая Тихона, что «он живет у меня хуже всякого монаха». Однажды тот же на­стоятель, «нетерпеливый монах, самолюбивый и вспыльчивый», призвал к себе послушника, бывшего на службе у св. Тихона.

Послушник, занятый спешной перепиской сочинений Святителя, опоздал на несколько минут на зов настоятеля. Предвидя недо­вольство игумена и желая объяснить причину опоздания, Тихон пошел вслед за ним. Но не успел он и рта раскрыть для извине­ния, как ослепленный гневом настоятель, теряя свое достоинство, дал пощечину Святителю. Тихон упал перед ним на колени, прося

325

 

 

прощения за то, что был причиной его гнева. Кротость Тихона усмирила настоятеля, который понял все безобразие своего по­ступка. Что оставалось ему сделать, как не упасть в свою оче­редь в ноги преосвященному, моля о прощении?

По примеру их настоятеля, насельники монастыря также относились с презрением к Святителю. Келейник Ефимов гово­рит, что «хоть и был он епископом, никто не поспешал исполнять его просьб». Это, мельком сделанное замечание, раскры­вает многое. Даже монастырские служители смеялись над ним и в глаза бранили его. Следующий случай показывает до какой степени унижения его епископского достоинства доходили эти оскорбления: «Шел он раз, прохаживаясь по монастырю, мимо братской трапезы, где служители рубили дрова. Едва прошел он их, как, подняв поленья, стали они шибать вслед за ним, произ­нося поносные слова: «Вон наш ханжа ходит по монастырю, все ханжит! «В другой раз, услыхав, что один из соседних помещиков дурно обращается с крестьянами, Тихон счел долгом служителя Божьего вмешаться в это дело. Он отправился к помещику, ко­торый пришел в ярость от обличений Святителя. Тихон отвечал ему кротко, но с твердостью. Распаляясь все больше и больше, помещик в конце концов набросился на него и дал ему оплеуху. Архиерей молча удалился, но по дороге пришла ему в голову мысль смириться и, возвратившись к обидчику, попросить у него прощения за то, что ввел его во искушение. Так он и поступил. По преданию, помещик, как настоятель монастыря, был изу­млен такой кротостью и смирением, и, зарыдав, упал в ноги Свя­тителя, моля о прощении и· обещая изменить свое отношение к крепостным.

К этим искушениям внешнего характера прибавились ис­кушения духовные, знакомые всем отшельникам и часто свя­занные с нервным расстройством, причиной которых является душевное горение. Природные качества Тихона не облегчали его состояния. Он был чувствительного характера, властный, склонный к гордости, и был далек от непосредственно-равнодуш­ного восприятия дурного отношения к себе. Прежде чем про­стить обидчиков, как он это делал, ему приходилось бороться с чувством самолюбия и обуревающим его желанием отомстить. Искушение было тем более велико, что он имел власть и в руках его были средства для приведения в исполнение желаемого. Од­нако, кротость и смирение брали верх. Ефимов, повествуя о случае с помещиком, подчеркивает, что Тихон решил вернуться и просить прощения после сильной внутренней борьбы. Так же после происшествия со служителями. Этот случай настолько

326

 

 

смутил его душевный покой, что он должен был прибегнуть к другу своему и духовнику схимонаху Митрофану. «Отец Ми­трофан, — со скорбью сказал владыка, — скажу я тебе новую историю про мое убожество...» и кончив рассказ, воскликнул: «Каково же от этаких людей терпеть озлобление!» «Схимонах же Митрофан ответствовал преосвященному:— Это, владыка, вам хорошо, что делают вам озлобление: аще кого человецы укоряют и поносят, того Бог превозносит и прославит на небеси и на земли. — Святитель сказал: Благодарю тебе, о. Митрофан, что ты скорбь мою отогнал; знать Господь тебе вразумил...»

Внутренняя борьба изнуряла и без того слабое здоровье Ти­хона и была тяжесть на его душе. К довершению испытаний, Бог попустил, чтобы Его слуга был искушаем плотимо. «Один раз во время литургии, вдруг напали на него нечистые помыслы. Чтобы победить их, Тихон, скрывая себя от предстоящих, стал очищать руками горящую свечу и при этом жег свои пальцы: от жгучей мучительной силы огня внешнего угасал внутренний огонь естества».

После нескольких лет пребывания в Задонске здоровье Свя­тителя улучшилось и он окреп. Но наряду с этим появились бес­покойства иного характера. Он начал сомневаться в пользе своего уединения. Был ли он прав, оставив епископскую кафедру и воз­ложенное на него Богом служение? Не было ли это малодушием и не погубил ли он душ, вверенных ему Богом? Все беспокой­ства и мерзости, терзавшие его в Задонске, не были ли знаком того, что он идет по ложному пути? Сомнение в подвиге было настолько невыносимо, что в смущении Тихон не знал на что ему решиться: оставаться ли покорным Промыслу Божию, при­ведшему его в Задонск, или же вернуться в мир и взять на себя вновь епископские обязанности, как предлагал ему уже не раз друг его, преосвященный Гавриил, митрополит С.-Петербург­ский. В один прекрасный день он решился на последнее и, напи­сав прошение, стал собираться к отъезду. В это время к нему вошел один весьма уважаемый Тихоном старец. Узнав о решении Святителя, тот строго сказал: «Что ты беснуешься? Матерь Божия не велит тебе выезжать». «Ну, так я и не поеду отсюда», и, взяв приготовленную просьбу, разорвал ее. Однако же тяже­лое состояние его продолжалось и сомнения по-прежнему тер­зали его. Тихон «был скучен и беспокоен, — говорит его келей­ник, — по целым дням сидел, запершись в своей келии, ничего не принимал и не вкушал пищи». Жившие при нем слышали только быстрые шаги его по комнате и голос его молитв. «По прошествии же года, однажды, лежа на диване, обдумывал он свою жизнь

327

 

 

и скучное пребывание, до бесконечности беспокоен, борясь с влекущими его паки на епархию мыслями, что чрезмерным весь потом облит, встал вдруг и возопил громким голосом тако: «Господи, хоть умру, но не пойду!» От того часа не столь уже стали беспокоить его таковые мысли; в спокойствии духа стал он проводить житие свое, духовною радостию всякий день напояемый».

В часы искушения любил Тихон изливать свои чувства сло­вами 118 псалма: «благо ми, яко смирил мя еси...» Он пел этот псалом, свидетельствует Чеботарев, когда «был в мрачных мы­слях он отдавал себе отчет «в своей натуральной горячности», — добавляет Ефимов, — «но так преуспел в кротости и негневливости, что за правильный выговор последнему келейнику из простых мужиков, если замечал его оскорбившимся, — кланялся в об руку (касаясь рукой земли), испрашивая у него прощения». Больше того, «осознавая чрезмерную свою горячность», он на­чал усердно просить Бога, «дабы посетил его какою-либо болезнию», чтобы научить его «смиренномудрию и кротости», и был искренно рад, будучи услышан, ибо паралич временно разбил левую сторону его тела. Когда Святителю передавали бранные слова, сказанные на его счет настоятелем, рассказывает Чебо­тарев, «он бывало только и скажет мне: возьми сахару голову или виноградного вина бочонок или иного чего и отнеси началь­нику. У него, может быть, нет его». Случалось, что к человече­ским гадким поступкам прибавлялись явления чисто демони­ческие: порой, когда Тихон писал или предавался богомыслию, среди ночи над потолком его кельи вдруг слышалась беготня, яростное топанье и прыжки. Преосвященный посылал келейника на крышу, посмотреть что там происходит, но обычно не оказы­валось никого. Иной раз, днем, таинственная сила разбрасывала его черновики, все перерывая и перемешивая. Тогда тоже не мо­гли найти причин случившегося беспорядка. При этих явлениях дьявольской силы, Тихона охватывал ужас. Он прекращал работу и ему требовался продолжительный срок времени, чтобы прийти в равновесие и собраться с мыслями. Все эти искушения угнетали глубоко христианский дух Святителя. Порою находило на него мрачное уныние, наполняя душу его «отвращением ко всем и ко всему». Все окружающее казалось ему пустым, угрюмым и погруженным в мрак. В такие минуты он, обычно добрый и ла­сковый к людям, с ужасом ощущал в себе неприязнь ко всем. «В искушениях, — говаривал св. Тихон, — Бог показывает нам каковы мы суть сами по себе и к чему склонна природа наша... что сокрыто в сердце нашем». На своем собственном опыте он

328

 

 

проверил истину этих слов. Придя в спокойное состояние духа, он делал выводы: «Богу так угодно, что и служители смеются надо мною, — говаривал он, — да я же и достоин сего за грехи мои. Но еще и мало сего».

 Кроткая и смиренная любовь, характеризующая его, не сразу пришла к Святителю. Она была ниспослана ему благодатью Бо­жьей, после долгой внутренней борьбы, и в этом ее ценность.

Трудно найти в русской агиографии другой образ святого, о котором можно без ошибки сказать, что он познал «темную ночь», «ноче оскура», о которой говорят св. Иоанн Креста и Таулер. Она была горнилом, где расплавилась, очищаясь, душа Тихона; благодаря ей вернулись душе его первобытное сияние и природная чистота. И чем выше поднималась душа, тем ста­новилась она менее уязвимой, наполнялась миром, «как птица, улетающая в небо, недостижима для врага». И замечательно з святости Тихона то, что испытания были не только ступенями для личного восхождения, подвига самого по себе, но как Гос­подь, возлюбленный им, он мог сказать: «Освяти их истиною Твоею, слово Твое есть истина». Горя любовью к Богу, он не разделял подвига собственного спасения от служения и любви к ближним. В этом св. Тихон Задонский находится на одной ду­ховной ступени со святым Феодосием или святым Сергием. По­кинув мир для монастыря, а епископскую кафедру для кельи в Задонске, он остался пастырем и душевным врачом. Своим со­страданием к тяготам мира, тонкой проницательностью его нужд, он продолжал пребывать в мире. Он писал для мира, свидетель­ствовал о Господе миру, упорно ищущему к гибели и пренебрега­ющему своим спасением. Он был христианским и апостольским откликом на безумие века и вольнодумство. В русском благочестии это первая встреча цельного христианского духа с безбожничеством.

Озаряемый Божественным светом, Тихон и сам стал све­точем для других. В этом-то и заключается тайный смысл его подвига и вообще подвиги старчества. Со дня приезда своего в Задонск, Святитель стал притягательной силой для всех, ищущих правды, утешения и света. К великому негодованию настоятеля, домик, занимаемый Тихоном, «был полон мирских особ, неиз­вестных ему, настоятелю, не ведающему даже есть-ли у них пас­порта... Должно опасаться не случится ли от этого каких непри­ятностей монастырю». Тон этого донесения показателен и ос­вещает создавшиеся отношения между настоятелем и Святи­телем. Действительно, люди всех сословий и возрастов, пришед­шие без зова из дальних концов России, толпились у дверей его

329

 

 

кельи. Как в древности отцы-пустынники, он был миротворцем соседних помещиков, защитником крестьян от их жестоких и несправедливых господ, заступником за невинно осужденных Задонским и Елецким судом, благотворителем нищих и заклю­ченных. Несмотря на собственные недуги, искушения, душевный мрак, у него для каждого была улыбка, доброе слово, которое подбодряло и несло свет, и, как во время архиерейства в Воро­неже, рука его поднималась не только для благословения, но и для материальной поддержки.

«С первых же лет своего пребывания в Задонске, — пишет Ефимов, — преосвященный все, что привез с собою, как-то: шел­ковое платье, теплые и холодные подрясники и рясы на теплом меху и прочее, приличное архиерейскому сану одеяние, перину с подушками, одеяла хорошие, карманные серебряные часы и по­добное, продал и вырученные деньги раздал бедным... Так же и рясу шелковую, дарованную ему преосвященным Астраханским — и деньги раздал бедным вдовам и сиротам...». «Он был ми­лосерден к нищете и убожеству, — повествует Чеботарев, — сло­вом, он все раздавал, как-то: деньги, кои из казны получали, что привозили к нему старшины донских казаков; также из го­родов Воронежа и Острогожска благородные и купцы богатые присылали немалое количество денег, но он не только деньги, но и самое белье раздавал, а оставалось лишь то, что на себе имел, и хлеб, который присылали благодетельные господа помещики, но и того еще не доставало: он покупал еще и раздавал. И одеж­ду, и обувь получали от него неимущие, для чего· покупал он шу­бы, кафтаны, холст, а иным хижины покупал, иным скотину; как то: лошадей, коров и оными снабдевал их. Мало сего даже и деньги занимал. Когда все раздаст, скажет мне: «Пойди, по­жалуй, в Елец и займи денег у такого-то купца; я отдам ему когда из казни получу, а теперь у меня нет ничего; вот приходит бед­ная собратия ко мне, и отходит без утешения, жалко мне и смо­треть на них». Иногда и то бывало, что приходящему бедному и откажет, но только расспросит, откуда и какой: на другой день приходил в сожаление, призовет меня и скажет: «Вчера я от­казал такому-то бедному, возьми деньги, пожалуй, отнеси ему: так, может быть, и утешим его». И всем бедным приходящим к нему весьма удобный был доступ. Смиренномудрие в нем было удивительное: из приходивших поселян стариков сажал при себе и с ними ласково много разговаривал о их сельской жизни, и, снабдя их нужным, отпускал их радостными. Так же близ мо­настыря живущих экономических бедных крестьян, а паче вдов и сирот, он на своем коште содержал, и за них подушные и про­-

330

 

 

чие казенные подати платил, хлебом кормил и одеждами одевал их; словом, во всех нуждах помогал им. Замечательно было: в который день приходящих бедных более бывало у него и когда больше раздаст денег и прочего, в тот вечер он веселее и радо­стнее был; а в который день мало или никого не было, в тот день он прискорбен был. Смело скажу: он был, по Иову, око слепым и нога хромым, у него двери всегда были отворены всем приходившим бедным, нищим и странным, пищу и питие и спо­койствие готовое они находили у него».

 Ту же заботливость проявлял св. Тихон и к своим недобро­желателям. Мы видели, как он относился к настоятелю. А вот как он вел себя по отношению к монахам, бывшим зачастую гру­быми и непочтительными к нему: когда им случалось хворать, Святитель посещал их по несколько раз в день, утешал, подбо­дрял их своими беседами, делясь с ними духовным опытом, снаб­жал приятной для них пищей и питьем. «Господь учит любить врагов». Также помогал он, бранившим его и насмехавшимся над ним, монастырским служителям, посылая им хлеба и денег.

Заметив, что никто не занимается религиозным воспитанием крестьянских детей, Тихон взялся за их обучение. «Он их при­ручал к обедне ходить, и чем же? Когда он из церкви пойдет, то они за ним все идут; войдет в· переднюю келию, и они за ним войдут, по три земных поклона положат, единогласно и громко скажут: «Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе!» А он скажет им: «Дети, где Бог наш?» они так же единогласно и громко скажут: «Бог наш на небеси и не земли!» — «Вот хорошо, дета!», и по­гладит рукою всех по голове, даст по копейке и белого хлеба по куску, а в летнее время по яблоку оделит их. Когда же, по слабости здоровья, не бывал у обедни, то дети придут в церковь, посмотрят — нет его преосвященства в церкви, они и уйдут вон; когда же я приду к нему от обедни, то он спросит: были-ли дети у обедни? Скажешь, что входили в церкви, посмотрели, что нет вашего преосвященства в; церкви, и ушли по домам. Он улыб­нется и скажет: «Это не беда: они, бедные ходят к обедне для хлеба и копеек. Что ты их не привел ко мне? Я весьма радуюсь, что они ходят к обедне».

Когда в 1768 году, в соседнем городе, Ливнах, был большой пожар, Святитель помог пострадавшим. Год спустя, такое же несчастье постигло Елец. Преосвященный сам отправился в Во­ронеж для сбора пожертвований на постройку новых домов по­горельцам. Любил он посещать тюрьмы и когда в Задонске был учрежден острог, «преосвященный любил ходить туда в ночные часы, как для посещения больных колодников, так и ради подая­-

331

 

 

ния милостыни; а на Пасху первого дня, приходя в тюрьму, со всеми христосовался. Равно, как и в городе Ельце, бывая там по просьбе граждан, тюрьму и богадельни благоизволил посещать, скрыв сан свой простым одеянием».

Если Святителя не понимало монастырское окружение, то были все же люди, понимавшие всю высоту и· значение его под­вига. Эти лица, искренно верующие и чающие собственного спасения, оказывали ему глубокое почтение и дружеское рас­положение. Никто из них, как и сам Святитель, не делал разни­цы между личным спасением и спасением ближнего. Святитель никогда не настаивал на том, чтобы друзья его отрешались от мира и шли в. монастырь, наоборот, некоторых из них он отго­варивал. Многие из его друзей не жили в Задонске, как напри­мер, Козьма Игнатьевич Студенков, умерший в 1802 году, про­живавший в Ельце и ведший безбрачную жизнь. Святитель очень любил его и имел к нему полное доверие. Он поручал ему деньги для раздачи милостыни и возлагал на него иные поручения, тре­бующие большой тонкости, если сам не мог ими заняться. Иногда, в часы чрезмерного уныния, Святитель вызывал к себе Студенкова, чтоб излить ему душу. В один из таких приездов, Козьма Игнатьевич заночевал в монастыре и был приглашен ужинать к другу и духовнику Святителя, отцу Митрофану. Это было на шестой неделе Великого Поста; о. Митрофан получил, в подарок к Вербному Воскресенью, от кого-то из соседских крестьян рыбу. Несмотря на то, что среди недели не полагалось есть рыбы, он приготовил ее, чтобы угостить гостя. Когда оба они ели уху и заливное, к ним неожиданно вошел преосвященный. Оба вскочили в смущении: Тихон, «зная строгую их жизнь, сказал: «сади­тесь, я знаю вас: любовь выше поста». Севши около них, он ве­лел положить и себе ухи и несмотря на то, что весь великий пост, даже не вкушал масла в понедельник, среду и пяток, съел ложки две ухи и потчевал Козьму». Эта трогательная сцена, в духе Франциска Сальского, живо рисует отношение Тихона к его друзьям: любовь, любовь чудесная, всеобъемлющая и всепонимающая. Она относилась, впрочем, не только к друзьям или же к нищим и убогим, как это можно было бы заключить из всего вышесказанного. Святитель Тихон не походил на нынешних лю­бителей дел милосердия, благочестивых или неверующих, кото­рые думают, что одни лишь труженики да нищие имеют ду­ховную и Телесную нужду. У нас имеется прекрасный отрывок из его сочинений, напоминающий «Анима Кристи».

В нем Святитель обращается к Любви чистой, искренней и совершенной, называя ее Светом существенным. Он просит: дай

332

 

 

мне Твой свет, да познаю Твой свет. Дай мне Твой свет, да уви­жу Твою Любовь. Дай мне Твой свет, да увижу сердце Твое оте­ческое. Дай мне сердце, чтобы любить Тебя; дай мне очи, чтобы видеть Тебя; дай мне уши, чтобы слышать Твой глас; дай мне уста, чтобы проповедовать о Тебе; вкус, чтобы почувствовать Тебя. Дай мне обоняние, чтобы слышать запах Твой; дай мне руки, чтобы осязать Тебя; ноги, чтобы следовать за Тобою. На земли и на небеси я ищу только Тебя, Господи. Ты — мое жела­ние, мое утешение, конец страданий и уныния. Я ищу лишь Тебя, в Тебе одном — моя радость и мое блаженство ныне и, как я того желаю, во веки.

Такая любовь к Богу была бы пустым воображением, если бы сердце Святителя, благодаря ей, не открылось для всего мира. И действительно, его любовь охватывала все классы и слои обще­ства, все возрасты и народы. Она любила человека, любя его во Христе. Она молилась за врагов, благословляла преследовавших, делала добро желавшим ей зла. С любовью молил он Божью Ма­терь, во время чудесного видения ему, «о продолжении Божьей милости ко всему миру». Любовь руководила им, когда, по сло­вам его, он порою мысленно обнимал весь мир, лобызая всех лю­дей... желая пришествия Царства Божия и вечного спасения не только, еретикам, являющимся заблудшими овцами стада Хри­стова, но и туркам, и прочим неверным, и даже хулителям Имени Божьего. Любовь, наконец, толкнула его на проповедничество через писание духовных трудов. Если не было у него больше овец, которых надо было пасти, то надо было спасать «ближнего сво­его», «брата во Христе, единого со мною создания Божьего, созданного по Его образу и подобию, христианина, искупленного пречистой кровью Сына Божьего». Св. Тихон понимал и знал, что в стране, столь бедной собственной духовной литературой, как была Россия его времени, подобное/проповедничество было необходимо. Вот почему он много писал. Картинность его изло­жения, простота, ясность, общедоступность его речи, богатство воображения, ставят его в ряды лучших русских писателей. Все его труды преследуют одну цель: дать душам истинное, крепкое духовное христианское воспитание и привести их путем спасения к единению с Богом.

Святитель говорил, что его труды касаются каждого хри­стианина, ибо того требует христианская любовь. «Возлюблен­ный христианине! брат твой и ближний твой, едино с тобою соз­дание Божие.. идет в ров погибели, как слепой, когда беззаконует... Ах, идет, как слепый, и имеет впасти, и не изыдет оттуду! За­кричи убо в след его, возлюбленне, когда видишь его идуща, за-

333

 

 

кричи: «Брате! не туды идешь: тамо ров пред тобою ископан, в который имеешь власти и никогда оттуду не изыти». Удержи, возлюбленне, удержи его пока еще не впал». К этому грешнику, ко христианину, к «брату» обращался Тихон с «доброй вестью» всякий раз, когда представлялся случай частные беседы, письма, богословские и духовные общедоступные сочинения, нравоуче­ния — всем пользовался он для своего проповедничества. Св. Ти­хон был первым русским епископом, у которого зародилась мысль дать народу Евангелие в русском переводе. Он хотел было сам взяться за перевод с греческого языка, но здоровье не позволило ему. В Задонске были написаны его лучшие сочинения: «Об истин­ном христианстве», «Сокровище духовное от мира собираемое», «Письма келейные», «Христианские наставления», «О истине евангельского учения», не считая множества духовных поучений в письмах к некоторым лицам по разным случаям.

Впервые полное собрание сочинений Святителя было издано его другом митрополитом Евгением Болховитиновым, в 1825 году, в Киеве. Оно было переиздано несколько раз (6-е издание в 1899 году). Митрополит Евгений написал и издал в 1799 году жизне­описание св. Тихона. Это жизнеописание ценно тем, что было на­писано по личным воспоминаниям митрополита и близких Свя­тителю людей, еще живых в то время.

Мы не станем разбирать трудов св. Тихона; заметим лишь, что он всегда старался представить догматы веры в соотношении с нравственно-религиозными вопросами, подчеркивая живую связь, соединяющую догматы и действительность повседневной жизни. Таким образом его сочинения доступны читателям, не имеющим богословского образования. Природа, простые житей­ские явления, все служит ему материалом для иллюстрации и обо­снования его религиозных выводов, объяснения сущности дог­мата и его скрытого смысла. Как сказал один из его биографов, «Тихон был наиболее популярным из христианских руководите­лей». Поскольку нам известно, он, единственный,  облекал богословское учение © своеобразную форму, подходящую для русского мышления. Во всех своих писаниях, как и в устной проповеди, св. Тихон, будучи сам Его учеником, настаивает на подражании Христу. Подражать Христу в Его земной жизни, в Его повсе­дневных добродетелях, трудах, самопожертвовании, милосердии ко всем, послушании, — вот высшее правило, определяющее наш нравственный долг. «Пусть сыны века сего друг другу подража­ют: мы положим пред собою Христа и святое житие Его и подражаем Тому, якоже Сам нам Себе во образ и подражание представляет: «Образ дах вам, да якоже Аз сотворих вам, и

334

 

 

вы творите». (Иоан. 13,15). Угодно сие есть Христу, когда Ему подражаем: ибо Он хощет сего от нас, не так ради Себе, как (ради нас... Поручим себе в предводительство Спасителю на­шему...» (Сокровище духовное, стр. 72). Или еще: «Христиа­нине! когда хощем тамо Христу сообразны быти и подобны быти в славе, то должны и зде в житии и терпении подобны и сообраз­ны Ему быть... Вси хотят со Христом прославленным и превоз­несенным быть; но Христу последовать и со Христом крест но­сить, и поругание, уничижение, посмеяние и скорбь терпеть мало кто хощет». (То же, § 157, 6: также Письма келейные, 53).

Св. Тихон употребил редкое выражение: «Христоподражательное житие». Писал ли он, беседовал ли, сидя на краю колодца или в келье, повсюду сеял он щедрой рукой семена евангельского учения, подтверждаемого личным примером. Об этом свидетель­ствует вся его жизнь. Что может быть прекраснее его духовного облика, изображенного в Икосе 8 Акафиста Святителю: «Весь исполнь любве Христовы..., душу твою, полагал.еси за други твоя, и аки ангел хранитель присущ был еси ближним и дальним, оз­лобленные укрощая, враждующие примиряя и опасение всем устрояя.»

Мог ли Господь, чьи щедроты не превзойдены никем, оста­ваться равнодушным и немым перед таким щедрым милосердием? Если Он особо очищает души возлюбленных чад, то Он и осы­пает их редкими милостями, дающими им предвкушение бла­женства, которое их ждет. Житие св. Тихона лишний раз подт­верждает эту истину. Как сурова была с ним судьба! Что ка­сается до милостей Божьих, то теперь, когда все свершилось, и мы видим оконченную картину, можно сказать, что среди чад Божьих он был «баловень». Даже в годы земных испытаний он получал знаки исключительной любви. Вспомним видение бывшее ему в Новгороде, которое хоть и «было на короткое время», но наполнило его радостью; он всю жизнь хранил о нем память. Вспомним также другое, скорбное, видение страдающего Христа. Впоследствии, общения с невидимым миром стали еще ближе и ярче. Нам известны некоторые из них. Так в 1778 году «в тонком сне было ему видение... видел Богоматерь, сидящую на облацех, и около Нея стоящих апостолов свв. Петра и Павла; а он, стоя перед Нею на коленях, просил о продолжении Божьей милости всему миру». Проснувшись, Святитель увидел себя, по словам келейника, «трепетна и в слезах». Год спустя, также «в тонком сновидении, видел он Богоматерь, сидящую на воз­духе, и около Нея стоящие некие лица. Он упал на колена, и видел — вокруг него также упали на колена 4 человека, обле­-

335

 

 

ченные в белое одеяние». Имен их Святитель не указал. В дру­гой раз, незадолго до смерти, он, по привычке своей, гулял ночью вокруг церкви и молился: «Господи, скажи мне уготованное любящим Тя...?» Вдруг, «все небо отворилось и монастырь весь во свете стал, и глас был: «Виждь уготованное любящим Бога», и видел он неизреченная благая, и от страха пал на землю, и едва мог до келии доползть». И было ему еще одно, похожее видение: «Привели его к хрустальным и красоты предивной па­латам, и видел в оных столы убранные, и пирующих, и пение, и лики, хотя и нё разумел стихов. «Хороши ли?» — вопросили его. И отвещал: «Зело хороши». — Пойди и заслуживай, — было ему ответом». Ефимов, келейник Тихона, сохранивший это воспоминание, наивно подчеркивает «палаты хрустальные, и пе­ние, и лики... однако за всеми этими благочестивыми украше­ниями мы улавливаем действительность, показывающую нам, что в этот период его жизни, небо и его обитатели были привычным явлением для Святителя. Подчиняя плоть духу, борясь с недугами и злом, он достиг состояния, в котором подвижник непосредст­венно соприкасается с небесным миром. И следствием этого был дар прозорливости, то есть проницание будущего и тайников че­ловеческих сердец, дарованный св. Тихону. Если некогда, в Нов­городе, он видел небо «приоткрытое», то теперь он созерцал «все небо отворенное», и сам был озарен его светом. Отныне «небесное» спустилось к «земному». Душа Святителя достигла высшей степени совершенства, доступной человеку на земле, той черты, где человек становится ангелом. «Радуйся Ангеле земный и человече небесный», воспевает Акафист (Икос 7). Борьба была доведена до «доброго конца», плоть подчинилась духу, зло было побеждено добром. Вместе с апостолом Тихон мог сказать: «для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение». (Фил. 1.21).

25 декабря 1779 года, Святитель, вопреки своему обычаю не покидать храма во время богослужений, после чтения Евангелия, вышел из церкви и около четверти часа молился на северной паперти. Возвратись, он достоял литургию и благословил народ. Это был последний раз, что он присутствовал на богослужении. Придя к себе, он сказал келейнику: «Запри двери; ежели кто придет, то скажи, что преосвященный ослаб здоровьем». С этого дня Святитель начал новый подвиг, подвиг затворничества и полного уединения, которому посвятил остаток жизни, проведен­ной на земле. В письме от 23 марта 1780 года он объясняет с ка­кой целью он это сделал: «Редко бывает, что человек тойжде в келию возвращается, который из келии в народ вышел. Пу­-

336

 

 

стыня и уединение собирает добро, но соблазны мира расточают. Нигде человек не кается, как на уединении. Тут все житие про­шедшее собирает человек на ум, и на то смотря, ко Христу воз­дыхает и просит милости от Него. Ничем так человек не грешит, как языком, а во уединении убегает от греха сего. Глаза и уши наша суть как двери, которыми соблазны до сердца доходят и ударяют в оное, уединение того убегает, но соблазна не приимет» (1).

За четыре или пять лет до смерти, Святитель заказал себе гроб и приготовил все необходимое для погребения, одежду и ветхое архиерейское облачение. Он поставил гроб у себя в келье и по несколько раз в день подолгу стаивал перед ним.

Оставаясь один в келье, Святитель целиком предавался мо­литве. Порой оттуда слышались возгласы и рыдания, а когда туда входил для прислуживания келейник, то часто заставал преосвященного, сидящего, опершись лбом на правую руку, и настолько погруженного в мысли, что он казалось не слышал и не видел никого. Он почти не разговаривал и только изредка по крайней необходимости, обращался к кому-нибудь с. несколькими словами. Чтобы подышать воздухом, выходил один на несколько минут на крыльцо. Тем не менее, даже в затворе, св. Тихон оставался верным себе до конца, не разделяя своего подвига апостольской проповеди и спасения своей души. «Некоторый святый слышал глас, — пишет он, — «Бежи от человек, да спасешися». Да звенит сей глас и нам. Однако ж, убегая от чело­веков, не ради человеков, но ради греха убегать должны мы. Грех должно нам ненавидеть, а не человеков, а их любить долж­но». Хотя оба келейника одинаково свидетельствуют о строгости его затвора, — «к себе никого не пускал... и был в глубоком молчании», — они также говорят, что «за три дня до кончины благоволил он, чтобы все ближайшие к нему, равно и благотво­рители его были у него в тот день для принятия благословения от него», что и было исполнено. Мы также видели, что Святитель нарушал затвор по большим праздникам для посещения заклю­ченных в тюрьме. «Любовь выше поста», сказал он однажды; в его глазах любовь выше и затвора. «Все, что делается ближнему — молитва», говорил на другом конце света, в Риме, другой святой, Игнатий Лойола.

За год и три месяца до кончины, св. Тихон видел сон: он увидел себя в монастырской церкви. Священник вышел из алтаря,

(1) Здесь явно чувствуется влияние «Подражания Христу», кн. I, гл. 20.

337

 

 

неся на руках младенца; Святитель поцеловал младенца в пра­вую щеку и почувствовал, что тот ударил его в левую. Проснув­шись, он увидел, что вся левая сторона его тела парализована. Он с радостью принял эту болезнь, как знак Божий. С этого дня он не покидал постели; силы его понемногу угасали, голос так ослабел, что его трудно было расслышать. Он чувствовал прибли­жение смерти. По просьбе друзей, созванных к нему келейником и собравшихся вокруг его постели, он, «подняв свою десницу и указуя на картину распятого Христа, сказал: «Господу Богу вручаю вас». Это были его последние слова, 10 августа 1783 года. Два последующих дня Святитель был настолько слаб, что не мог произнести ни слова. Уже два раза на этой неделе он приобщался Святых Тайн; около полуночи, с 12 на 13 августа (23-24, по новому стилю), чувствуя близость конца, он попросил начать пораньше литургию, чтобы причаститься еще раз. В три часа утра, он вызвал чередного иеромонаха, прося его принести Дары, но, по небрежению, эта просьба не была выполнена. Тогда один из келейников пошел за игуменом, но не смог добудиться его (!). Монастырская же братия пришла навестить умираю­щего, а затем ушла в церковь слушать утреню. Святитель снова спросил, служат ли литургию, но опять это было напрасно. Его мучила нестерпимая жажда. С помощью келейника он припод­нялся и выпил глоток горячей воды и в последний раз справился о литургии. Но было уже поздно. В шесть часов сорок пять минут, Святитель открыл на секунду глаза, а затем закрыв их испустил последнее дыхание. Он тихо почил в Бозе на 59 году от рожде­ния. Видно Бог рассудил, что Причащение Св. Тайнам на земле не было Необходимо тому, для кого Он открыл врата небесные, кого ждал Жених «для приобщения за Трапезой Своей в неве­чернем дне Царствия Своего».

Слава Святителя Тихона распространилась в первые же дни после его кончины. Теперь уже не тесный круг, а вся страна, на которую распространял он свою благодатную силу, почитала его, как любимого святого. Сколько душ поддержал он и спас! Сколь­ко, по его заступничеству, было ниспослано Божьих милостей! Наконец, 25 августа 1861 года, синодальным указом преосвящен­ный Тихон был причислен к лику святых и празднование памяти его назначено на 13-24 августа, день его кончины. В присутствии многочисленной толпы (больше 300.000 человек) его мощи были торжественно открыты и положены в гробницу для поклонения в церкви Задонского монастыря. Светильник был поставлен на подсвечник и светил верным всей России.

338

 

 

Духовное учение Святителя Тихона.

Духовное учение св. Тихона может быть кратко изложено, как завет всеобъемлющей радости. Присутствие Божие в мире —  основная мысль преобладавшая над жизнью и проповедью Святителя. Несмотря на то, что он никогда не излагал ее с науч­ной точки зрения в богословских трудах, она была неиссякаемым источником его вдохновения, двигателем его внутренней жизни, главным принципом его священнослужения. Ее подземное тече­ние чувствуется во всех проявлениях его повседневной жизни. Вспомним рассказ его келейника Чеботарева о том, как приручал он деревенских детей к церкви: «Когда он из церкви пойдет, то они за ним все идут; войдет в переднюю келию, а они за ним войдут... А он скажет им: — дети, где Бог наш? — они же единогласно и громко скажут: «Бог наш на небеси и на земли!» Вот хорошо, дети, — и погладит рукою всех по голове...».

В лучшей из известных нам биографий св. Тихона, Т. Попов замечает, что мысли об Искуплении и о восстановлении образа Божия в душе грешника через Искупление, — больше всего при­тягивали внимание Святого. Человек создан «по образу Божию и в сем его достоинство, ни с чем несравнимое... Он, как живое отражение своего Творца... Грех, аки яд смертельный, влился в наше естество, и от того часа все наши силы духовные и те­лесные стали зараженными... Из зеркала, к небу повернутого, ду­ша человеческая стала зеркалом, повернутым к земле». Уже не благодать наполняет душу, «но смерть и грех... грех разлучает Бога с человеком». Это состояние, однако, противно челове­ческой природе. «Образ тянется к прообразу... человек — к Богу... упавший — к восстанию». Если правда, что образ есть дар; если плод Прообраза и отражение, которое носит образ, суть действие благодати Прообраза, то возвращение падшего человека в его нормальное состояние потребует нового проявления любви и благодати Божией. Творец придет и склонится, как врач, над по­вергнутым в прах человеком. Врач этот — Христос. Он будет для человека то же, что и вода для бесплодной земли, свет для тьмы, пастырь для заблудшей овцы... Он — Спаситель и Восстановитель Жизни в человеке... Благодаря Ему, образ вновь получил воз­можность отражать совершенства Прообраза и Царство Божие восстановилось на земле... Благодаря Ему, Бог вновь стал Отцом человеку и человек — сыном Богу... Благодаря Ему, возможным стало на земле участие в жизни небесной.

В этом учении о Боге и о человеке св. Тихон прекрасно вы­-

339

 

 

разил понятие, которое впоследствии нашло себе Отклик у Владимира Соловьева в его учении о Богочеловечестве. Как Соловьев, он живо ощущает онтологическое подобие, сущест­вующее между Богом и миром. Как и Соловьев, он верит в возрастание этого подобия до полного расцвета и блеска, ибо его зародыши, в большом количестве, были заложены во все­ленную, еще в зачаточный период ее существования. Здесь мы далеки от Иосифа Волоколамского или Антония Печерского, но очень близки к религиозным чувствам русского народа. Лю­бимыми образами Тихона для иллюстрации его мыслей были притчи о «Сеятеле» и о «горчичном зерне». Он любил к ним возвращаться в всегда находил новые темы для их применения. В частности, выбор притчи о Сеятеле выражает глубокое и жи­вое познание мира и. доказывает, что начальный и конечный пе­риоды вселенной подчинены идее прогрессивного возрастания и просветления, что и является подобием Божиим. «Всякое зерно дает плод себе подобный», говорит св. Тихон, подразу­мевая здесь не только слово Божие, то есть Евангелие, но и соз­дание Божие. Он провозглашает закон природы вполне соглас­ным «положительному закону Божию». Вера в то, что образ Божий существует в человеке и был заложен в него при соз­дании (Быт. 1.26), проявляется у Тихона восхищением, с ко­торым он представляет себе человека до грехопадения. «Вот до чего довел себя человек: будучи сотворен от Бога непорочным и бессмертным, как скот зарывается в землю!»

Эта вера проявляется также в глубоком убеждении, что искупительная жертва Спасителя является окончательной по­бедой над всеми последствиями грехопадения. Вот почему, в своей духовности, придавал он первостепенное значение лич­ности Господа Бога нашего Иисуса Христа — Бога, став­шего человеком. Духовность Тихона можно назвать «христостремительной». Он ощущает существование тесных уз, со­единяющих нравственность с учением Христа Вождя, и гово­рит об этом везде и всегда, давая, по привычке, живые и кон­кретные образы. Христос «Сам нам Себе во образ и подра­жание представляет... Христос являет собою величайший при­мер смирения... Размышляйте, возлюбленные, по всякому слу­чаю о смирении Христа. Господь имел обыкновение входить в домы, куда зван бывал, и сидел с ними... И принимавшие Христа в домах своих думали, что Он пророк или мудрый учитель... Не знали они, что был Он Пророк из пророков... Ах! если бы знали они, что гость, которого принимают они — Истинный Бог, со­шедший на землю во образе человеческом! Гость велик и пре­-

340

 

 

красен и исполнен любви; Он дает радость окружающим Его, как Бог. От нас Он не требует ни пищи, ни пития, но Сам уготовал для нас Трапезу...»

Понятие о Богочеловечестве у Тихона неразрывно связано с мыслью об Искуплении. По его словам, этому действию бла­годати Божией соответствует в человеке врожденная одарен­ность, делающая его способным к участию в славе Божией. Свя­титель говорит, что действие Бога — Искупление; Он его со­вершил на земле и поднялся от нас на небо... Насколько важно должно быть дело, если Бог проявил к нему столько заботы, что и не вместить нашему разумению; насколько ценно, если было оно достигнуто такою ценой — кровью Сына Божия! Явно человек дорог Богу, если для него Он пришел в мир... Че­ловек — чудесное создание Божие, полное благородства. В той же мере, в какой он был обесчещен грехом, он вновь обрел теперь прежнее сияние Искуплением Сына Божия...

Св. Тихон считает, что пришествие Иисуса Христа осущест­вило ту встречу Божественного о человеческим, к которой мир был направлен и стремился от своего начала. Он приобщается к мысли бл. Августина: «Сердце человеческое не может найти удовлетворения ни в чем, кроме Бога» (1). Исходя от Бога, душа не может найти удовлетворения вне Бога. Святитель, не переставая, напоминает нам, что «Образ должен уподобиться Прообразу»; он представляет нам его то, как созревание семени, брошенного в сложное строение мира; то, как исполнение Бо­жественного обещания; то, как пример Христа; наконец, как долг каждого христианина.

Христиане должны сражаться с врагами: с грешной плотью ветхого человека, с прелестями мира и с диаволом, их заклятым врагом. Жизнь христианина напоминает состояние человека, сидящего на богатом троне, держащего в руках, все блага мира, и видящего у себя под ногами пропасть, открытую, чтобы при­нять его; над головой меч, готовый упасть ему на шею... справа и слева он окружен хитрыми врагами... Жизнь наша — брань, в которой то одна, то другая сторона бывает победительницей или терпит поражение. Борьба эта прежде всего подразумевает помощь благодати Божией, а также и труд и личные усилия че­ловека. Благодать Божия для жизни христианской:— то же, что сок лозы для побегов, что ветер й парус для корабля, плывущего против течения. С благодатью Божьей, живущей в нем человек может  все, без нее — ничего.

(1) «Исповедь» кн. I, гл. 1,1.

341

 

 

Усилие и труд будут вознаграждены радостью. Тихон настаивает на понятии о радости, которая в конце времен ох­ватит весь мир. Если он и говорит о брани с грешной плотью, то всегда старается поддержать надежду в воскресение и оду­хотворение плоти. Короче говоря, понятие о подобии Божием нераздельно связано с понятиями эсхатологическими, исполнен­ными радости. В своих писаниях Тихон все время возвращается к догмату о грядущем воскресении. Этот догмат находит в нем необычайно живой отклик. Итак, стараясь убедить своих совре­менников в их неверии, он упрекает их в том, что они забыли именно этот догмат. Его радость и надежда ничуть не смущаются мыслью о Странном Суде и наказании за грехи. Над этими мы­слями преобладает мысль о грядущей славе, в которой человек, как сын Божий, будет принимать участие. Другими словами, Тихон рассматривает христианство не только отрицательно, как борьбу с грехом, но и положительно во всей его полноте, как облечение во Христа. Положительная сторона, не исключая от­рицательной, охватывает ее и совершенствует. Она ближе сердцу и, следовательно, более действенна.

Так например, говоря об Евхаристии, св. Тихон предста­вляет себе Господа, Который, как «хозяин, возглаголет гостям, послушавшим звания Его и пришедшим на небесную Его вечерю: «Обещал Я вам воскресение из мертвых ваших телес: вот ви­дите тое! — воскреснуете из мертвых. Обещал Я вам тело ду­ховное, нетленное и бессмертное: вот имеете тое. Обещал Я вам тело прославленное, чистое, светлое и сияющее: вот сияете, яко солнце и яко звезды небесные...» «Христос преобразит тело смирения нашего... В так великую и чудную славу облекутся избранник Божии, что как солнце будут сиять... Аще христиане суть чада Божии, то в какую славу облекутся, когда откроются чада Божии».... Однако это «будущее объявление» уже сущест­вует на земле, как понятие о возрастании Царства Божия в прит­че о Сеятеле. Уже здесь, в нашем мире, таком, каков он есть, в мире плоти и праха, мы живем жизнью прославленной. Уже теперь, во времени преходящем, небесный Иерусалим незаметно начал существовать. Новое Небо и новая земля возрастают, жат­ва зреет. Об эсхатологических испытаниях, о сиянии славы Бо­жьей и об освященной плоти мира грядущего св. Тихон рассуж­дает с необыкновенной «пластичностью». Слышатся отклики его собственного духовного опыта, «небо отверстое, свет незаходимый, пресладкое пение». Порой его описания изобилуют такими красочными примерами, заимствованными у природы, что как у св. Франциска Сальского, природа сама кажется про-

342

 

 

низанной небесным светом и славой. Так он описывает воскре­сение из мертвых, пользуясь картиной весны, развивая эту тему при помощи образных сравнений, оригинальных и разительных.

«Что во время весны делается, тое будет и в воскресение мертвых. Во время весны вся поднебесная тварь обновляется: тако во время воскресения все обновится. Во время весны вся­кая трава и зелие исходит из недр земли... тако в последний день умерший человеки изыдут из гробов своих. В зиме древеса и травы показуются аки иссохшие; но во время весны живность их покажется: тако умерший неведущим воскресения мертвых показуются как бы погибшии... Суровые древеса и травы во время весны одеваются листвием и различными цветами: тако в воскресение мертвых... телеса преобразятся в новый, светлый, благоприятный и прекрасный вид...»

Основной труд, и можно сказать характерный для св. Ти­хона, «Сокровище духовное от мира собираемое», изобилует подобными образами. Название его очень показательно: оно открывает нам в Святителе «естествоиспытателя» и отправную точку, служащую основой его убеждениям. Благодаря, этому возможен переход от «созерцания вещей видимых к размышле­нию о невидимых» и «освещение вещей небесных примерами, взятыми у вещей осязаемых». В отличие от его предшественни­ков на пути спасения, для Тихона мир походит на ларец, содер­жащий «сокровище духовное». «Всякое творение исповедует любовь Божию...» утверждал он постоянно. Его благочестие чаще всего проявлялось в любовном созерцании природы. Летом, любил он подолгу гулять в лесу или на берегу Дона. Во время этих прогулок он собирал свое «Сокровище».

Св. Тихон — не Жан-Жак Руссо: между ними целая про­пасть. Тихон не отрицает существования зла в мире; он знает, что вся земная жизнь христианина должна быть подвигом, ра­ботой «во спасение»; что жизнь на земле не есть только «Цар­ство Божие», но и узкий каменистый путь, ведущий к нему. Он также знает, что искупление не пустое слово. Ему знакомы стра­дания и крест, он знает, что они ведут к райской радости. Не­смотря на меланхолический характер, нервную раздражитель­ность и застенчивость, радость жила в глубине его сердца. Дви­жимый ею, он обнимал весь мир, в порыве любви желая всем испытать ее, предав себя Богу, как это сделал он. Его бедный человеческий ум был одарен особым духовным разумом, давав­шим ему способность распознавать сверхъестественное, скры­вающееся в мире природы. Он «узнавал возлюбленную по пряди волос» (Песнь Песн. 4.9). Беспредельная радость охватывала

343

 

 

Тихона, когда бывало ему дано созерцать вселенную не в от­дельных явлениях, но в ее целом, в проявлении ее совершенства, данного ей от начала и восстановленного искупительной жертвой Спасителя.

Этим объясняется его преклонение и любовь к тайне Пре­ображения. «Прославлением святого тела Своего на горе Фаворстей, — говорил он, — исполнил Он нас веселием и надеж­дою на то, что избранник Божии прославятся в. жизни вечной...» Он советовал в сомнениях и в унынии (состоянии хорошо ему знакомом) обращать мысли туда, где лик Христов сияет «яко солнце, и праведницы сияют, яко светила». Действительно, что открылось нам в тайне Преображения? Есть ли что новое, не­известное, на Фаворе? Что увидели эта гора, эта земля, апостолы Христовы? Действенное откровение Святого Духа сошедшего на Христа, и в Нем преображающего все тво­рение. Это было проявлением Красоты — Святой Дух не есть ли Красота? Это было предвосхищенное видение «Нового Неба» и «новой земли», мира преображенного и блистающего красо­той. Как в день Богоявления, это было откровение всех лиц Святой Троицы: Отца, пославшего Духа на возлюбленного Сына, а через Него на все творение, с которым Сын соединился Своим воплощением. Это было явление того состояния мира, пришествие которого связано с общим воскресением. Это было пророчество, действием и образом, грядущего Царства Божия. Св. Тихон верил во все это и жил этой верой. И описывая все это своим, оригинальным, образом, он ничего не вносил нового и ничуть не отступал от русских духовных традиций. Это обыч­ный предмет чаяний всеобщего счастья, чаяний Староверов, не без причины просивших Тихона стать их епископом (1). Мысль,

(1) Этот случай, лучше другого объяснения дает нам возможность понять состояние духа так называемых Староверов или Раскольников. Изучая личность св. Тихона, мы постигаем их  стремления и убеждаемся, что вся История Раскола и схизмы, вызванных реформами патриарха Никона, была лишь вопросом душевного состояния. Между «идеалом» раскольника и идеалом представителя православной после-никонианской Церкви, при условии, что этот представитель обязательно Святой, — нет никакой разницы. Для того, чтобы понять Раскол и огромную роль, которую он сыграл в истории русской духовности, надо прийти к этому заключению. Тогда все объясняется и с удивлением видишь схизматиков (то есть раскольников), оставшихся до конца верными исконному благочестию. Невольно спрашиваешь себя: кто отделился и от чего? Это одна из причин, по которой мы не говорили о Расколе и Раскольниках, как о духовном течении, отличном от русской духовности вообще. Св. Феодосий, св. Сергий, св. Тихон, протопоп Аввакум, ярый поборник Раскола, — все они дети одной семьи. Различать их — вполне правильно; разделять — весьма неправильно.

344

 

 

классическое изображение, которой дано нам на древней иконе, и которая является утверждением Небесного Иерусалима, иного плана бытия, где не будет места насилию и где будет царство­вать одна лишь правда. (1)

Тема, которую Тихон ищет и находит в плане сверхъестест­венном, другие ищут в плане естественном. Все бунты против установленного порядка, все злоупотребления, которым изоби­лует русская история, до большевизма включительно, являются только ее вариациями и различными применениями. Эта тема — русская в высшей степени. Она придает характерный оттенок духовности, из нее истекающей и присоединяющей к обществен­ному достоянию вклад личного благочестия. Надо ли сказать еще, что это вовсе не слабое христианство? «Радость Фавор­ская», как и «Пасхальная радость», — радость не скудная; вся жизнь Тихона свидетельствует об этом. Если, он исполнен пас­хальной радости, «духа пасхального», то, как мы видели, он — ревнитель почитания Креста. Одно неотделимо от другого: оттого что человек, страдая, несет крест, двери рая открываются перед ним. Страданию и кресту следует радость воскресения. Вот почему эта радость не случайная, не мимолетная, обусло­вленная тысячью мелких условностей, но радость поистине су­щественная: радость навеки обретенного рая.

Св. Тихон был одним из редких избранников, которому было дано уже здесь вкусить этой радости. Ею подтверждались и ук­реплялись его духовные испытания. Благодаря этим  испытаниям, он мог сказать, что весь мир не погружен во зло, ибо ему дано Божественное обещание стать когда-нибудь подобным Богу. Становится понятным, что закаленная душа св. Тихона возбудила интерес у такого психолога, как Достоевский. Он задался целью противопоставить его и его духовность нигилистическим и социалистическим доктринам своего времени, в которых он правильно предчувствовал зачатки нынешнего большевизма; Не­смотря на свою гениальность, Достоевский не смог справиться с задачей и восстановить в точности образ Задонского Святи­теля. Его старец Зосима из «Братьев Карамазовых» — только слабое отражение, изрядно «обмирщенное», и, по словам истин­ных старцев из Оптиной Пустыни, ни своим духовным обликом,

(1) Старинные иконы, называемые «Знамение», изображают Матерь Божию молящуюся с поднятыми руками и с Божественным Младенцем на груди, как если бы Он находился внутри Ее. Это — символ человечества в его расцвете, то есть творения, исполненного Святого Духа и, свободным действием, соединенного неразрывно с Воплощенным Словом, «Престолом Мудрости» в полном смысле слова.

345

 

 

ни личностью, он отнюдь не походил на настоящего монаха, а тем менее на русского старца. В отличие от Зосимы Достоев­ского, св. Тихон непрестанно говорил, что всеобщее счастье, плод любви и милосердия, — в «небесном житии». Оно начнется уже здесь, но лишь тогда, когда все народы, существовавшие от на­чала мира и до его конца, будут собраны вместе, то есть после Страшного Суда, когда исполнятся слова Господни: «Се творю все новое». (Откр. 21.5).

Библиография:

И. Шляпкин «Св. Дмитрий Ростовский и его время», СПБ 1891. — Св. Димитрий Ростовский «Сочинения»  изд. Сойкина, СПБ (2 тома). — «Житие и творения Св. Димитрия Ростовского»  изд. Сытина, Москва 1893. А. Горский (Нечаев) «Жизнь Св. Димитрия», 1849. М. Попов «Святитель Димитрий Ростовский», СПБ 1910 Е. Поселянин «Русская Церковь и русские подвижники XV111 века», СПБ 1905. Ф. Титов «Св. Димитрий Ростовский»  («Труды Киевской Дух. Академии»  1909, Ш). — A. Heisch «De Theologia Demetri Metrop. Rostovensis», Romae 1936.

A. Гиппиус. «Св. Тихон Задонский», Париж. A. Лебедев. «Св. Тихон Задонский, его жизнь и писания», С. Петербург, 1865 (несколько изданий без изменений).— Т. Попов. «Святитель Тихон Задонский и его нравоу­чение», Москва, 1916. Св. Тихон «Сочинения», 5 томов, Москва, 1899. Том 5 содержит записки (воспоминания) Василия Чеботарева и Ивана Ефи­мова, келейников Святителя.

346

 

 

 

ПАИСИЙ ВЕЛИЧКОВСКИЙ И НАЧАЛО ДУХОВНОГО ОБНОВЛЕНИЯ.

 

XIX век и начало XX, в России отмечены духовным обно­влением. Это обновление происходит и процветает под знаком «Старчества». Старчество — это стариннейшее монастырское установление, заимствованное Россией у Востока.

«Старец»  — это монах (священник или нет), исполнен­ный Духа Святого и ставший для других наставником, водите­лем на пути к духовному совершенству. Возможность стать старцем зависит не от взятого на себя определенного послуша­ния, ни даже от ревностного стремления к Божьему делу (кроме случаев харизматических), но исключительно от духовного об­лика человека, преображенного Благодатью. В монастыре, ста­рец (в точном смысле — старик, уважаемый муж) не касается ни управления, ни власти. Он не избран, не поставлен кем-либо, кроме самих обстоятельств. Его духовный навык, молитвенный образ жизни и самоотречение делают его старцем. Старец не­вольно притягивает к себе всякую душу, ищущую Бога, так как в нем самом ощущается присутствие Божие. Несмотря на то, что вначале это установление было сугубо-монастырское, рож­денное монастырскими требованиями, позднее оно распростра­няется далеко за монастырские стены и приобретает более ши­рокое значение. В таких случаях, как было это и с Оптиной Пу­стынью, толпы народа стекаются к старцу. Исполненный милости Божьей, он выслушивает их покаянные признания, призывает к христианскому совершенству и направляет на путь Божий. Это старцы приучили русский народ «смотреть в небо поверх куполов и дивных соборов», то есть, отрываясь от обрядности и форма­лизма, жить внутренней жизнью, стремиться к Богу не только во внешнем поклонении Ему. Старцы старались научить сми­рению, прощению и управлению своей волей. Это были поистине учителя русского народа, а кельи их были своего рода универ­ситетскими кафедрами, где он получал свое духовное образо­вание. Влияние этих людей, живущих как бы в стороне от обыч­ного духовенства, было и остается огромным. Оно значительно больше влияния простых монахов и священников.

Русские старцы никогда не были отделены плотной стеной

347

 

 

от мира, его нужд и страданий. Их кельи были всегда открыты для всех страждущих и ищущих помощи, что, однако не мешало старцам быть «не от мира» и выше мира сего. Так например, Оптинский старец Амвросий, отслужив в воскресенье раннюю обедню для богомольцев, после общего Причастия возвращался в свою келью, где жил сосредоточенной монашеской жизнью, отдавая себя безраздельно Богу. И этим вырабатывалось в его душе ясное, радостное, спокойное настроение, именуемое «ду­шевный мир».

Влияние старцев распространялось в России не только на определенные слои общества: крестьян, мещан. Напротив, стар­чество являлось центром духовной жизни, народным источником, где каждый черпал живую воду благодати.

Старчество, как явление духовное, существовало в русских монастырях гораздо раньше. XIX века, что доказано преп. Сер­гием, св. Кириллом, великим старцем Нилом Сорским, святите­лем Тихоном Задонским и другими. Но как школа, «имею­щая твердое обоснование в святоотеческой подвижнической ли­тературе, имеющая свои правила, установленные на приемах и преданиях старчества», — такое русское старчество было введено старцем Паисием Величковским (1722-1794). По при­меру св. Нила, много веков спустя, «он напомнил монашеству цель духовной жизни, состоящую не во внешних подвигах, а во внутреннем приближении к Богу, в «духовном делании», в постоянном «внимании себе», в борьбе со своими греховными влечениями, в освящении и просвещении сердца «умною молит­вою». Эта цель не может быть достигнута без отречения от своей греховной воли, без подчинения себя руководству опыт­ного наставника, или, за отсутствием его, руководству Слова Божия и писаний св. Отцов. Замечая недостаток в его время опытных в духовной жизни наставников, старец Паисий при­нял на себя огромный труд перевода с греческого языка многих святоотеческих подвижнических книг и исправления прежних ошибочных переводов. На строго монашеских основаниях он собрал в Молдавии многолюдное монашеское братство, послу­жившее образцом для русских обителей. Обладая особым даром организации и объединения, он создал в своем монастыре не­который духовно-просветительный центр, как бы опытную Ака­демию духовной жизни, где воспиталось немало будущих рус­ских старцев, распространивших учение и заветы старца Паисия по русским монастырям».

Паисий Величковский родился 21 декабря 1722 года на Украине, в Полтаве, в семье священника и при крещении был

348

 

 

назван Петром. Отец его, Иоанн Величковский, был настоя­телем Успенского собора; «на пятом году жизни ребенок по­терял отца, а на седьмом году был отдан матерью в соборную школу, где изучал букварь, часослов и псалтирь. Выучившись читать, Петр предался «ненасытному» чтению книг. По его словам, он в детстве прочитал все Священное Писание Ветхого и Нового Завета, жития святых, поучения св. Иоанна Златоуста и св. Ефрема Сирина. С раннего, детства он увлекался подвигами святых, особенно пустынножителей и мечтал проводить, по­добно им, жизнь в пустыне, в уединении, в трудах и молитве, подражая нищете и простоте Христовой. Уже в это время в нем обнаружились все главные свойства его души: глубокая преданность Богу, кротость, ясность, скромность, доходившая до робости, и вместе с тем настойчивость и непреклонность в до­стижении поставленной себе цели, постоянное самоуглубление, молитвенная собранность и умиленность духа».

Когда ему исполнилось 12 лет, умер его старший брат, бывший настоятелем собора по смерти отца. Мать выпросила у архиепископа, чтобы за мальчиком, по окончании его образо­вания, было зачислено священническое место отца и брата; было решено отправить ребенка в Киев· и отдать его в Киевское Брат­ское Училище, то есть в младшее отделение Киевской Академии. «Поступив в Академию, Петр первые годы учился очень при­лежно, но потом жажда монашества стала превозмогать усер­дие к науке». Последование Христу и строгое исполнение Еван­гельских заповедей — сделались его заветной целью. Имея все­го 14 лет от роду, он поставил себе за правило: 1. ближнего своего не осуждать, хотя бы собственными глазами видел его согрешающим; 2. ни к кому не питать ненависти, и 3. от всего сердца прощать обиды. В Академии он подружился с едино­мышленными товарищами: собираясь где-нибудь в тихом и уе­диненном уголке Братского монастыря, они целые ночи прово­дили в задушевных беседах о монашестве и пустынножительстве и давали друг другу обещания и клятвы не постригаться и не жить в богатых монастырях, где невозможно «подражать ни­щете Христовой» и спасать свои души «во всяком злострадании и тесноте». «Лучше уж, — говорили они, — оставаться в миру, нежели, отрекшись на словах от мирских благ, прово­дить в монастыре жизнь беззаботную и широкую, на соблазны мирянам, на поругание монашеского образа, на вечное осужде­ние душ своих в день суда Божия». По праздникам и в свобод­ные дни Петр посещал Киевские святыни; он нередко оставался ночевать среди странников и богомольцев в Печерской Лавре. С

349

 

 

ними же ходил на службы и посещал святые пещеры. «В Брат­ском монастыре Петр нашел своего первого духовного руково­дителя, иеросхимонаха Пахомия, много лет прожившего в пу­стыне и в странствовании. Пахомий снабжал Петра святооте­ческими книгами и своими рассказами еще больше возбуждал в нем жажду монашеского подвига. Охладевая все более и бо­лее к учению, Петр вскоре совсем перестал упиться». Выз­ванный к разгневанному префекту Академии, он изложил три причины, по которым перестал учиться: желание возможно ско­рее принять пострижение в монашество; отвращение к языче­ской мудрости, преподаваемой в школе, за исключением иных наук; возмущение плодами этого учения при виде «лиц мона­шеского чина, пребывающих в великой чести и славе и во вся­ком телесном покое... не в осуждение говорю, да не будет!... боюсь и трепещу, как бы и самому, ставши монахом, не впасть не в такие только, но и в худшие немощи». В ответ префект «пригрозил Петру беспощадным телесным наказанием». Тогда Петр решил бежать. Дождавшись лета, он приехал в Полтаву, чтобы в последний раз повидаться с матерью. Услыхав· о на­мерении сына, бедная женщина пришла в отчаяние: она рас­считывала на его помощь в старости.

Все же она почувствовала, что решение сына непоколебимо. По окончании каникул Петр покинул родительский дом, делая вид, что возвращается в Киев. Мать проводила его немного по дороге, обливаясь слезами и умоляя его не бросать ученья в Ака­демии. Плакал и Петр, и, упав на колени перед матерью, це­ловал ей. руки, прося ее материнского благословения. Мать бла­гословила его и они расстались. Как ни больно было Петру покинуть мать, в душе своей он испытывал глубокий мир и радость, сознавая, что преодолел самые сильные узы мира и свободен, теперь, всецело предаться Единому Богу.

Божьим Промыслом, он был сперва приведен в Любечский монастырь, расположенный на берегу Днепра, на польской гра­нице. Мудрый и опытный игумен Никифор «ласково принял Петра и сразу же дал ему «коварное послушание», поручил ему заведовать монастырскою кладовою. В Любечском мона­стыре Петр прожил около пяти месяцев и испытал здесь и свои первые монашеские радости и свои первые искушения. Для ду­ховного руководства игумен дал Петру книгу прей. Иоанна Лествичника. Книга эта так пришлась по душе Петру, что он решил списать ее для себя, пользуясь свободным от послушания ноч­ным временем...

Но пришло искушение и потерял он душевный мир. «Мо­-

350

 

 

нахи, заметив его молодость и доброту, стали пользоваться его слабостью, выпрашивая для себя то одно, то другое, без доз­воления игумена. Видя как они перед ним смиряются, Петр от стыда не мог им в лицо взглянуть, но не решался отказывать им. Заглушая свою совесть, он давал им просимое, но в глу­бине души мучился. Неизвестно чем бы это кончилось, если бы игумен не был переведен в другой монастырь, а на его место назначен другой, властный, резкий, который стал управ­лять обителью «властительски».

Братия, в большинстве своем, стала разбегаться. Однажды, за небольшую оплошность, Петр, «был так собственноручно избит игуменом и так напуган, что решил последовать общему примеру и скрыться из обители».

Вместе с другим послушником, он ночью перешел по льду Днепр и направился к Югу. Он добрался до Медведовского монастыря Святителя Николая Чудотворца, стоявшего на реке Тясмин, в Молдавии, и здесь радушно был принят игуменом. Месяц спустя он был пострижен в первую степень монашества — рясофор — и ему дано было новое имя — Платон. Игумен указал Платону и старца для духовного руководства. Но когда Платон попросил старца дать ему келейное правило, старец ответил: «Ты, брат; ученый, поэтому, как Бог тебя вразумит, так и содержи правило в келии своей». В Медведовском мо­настыре Платон прожил недолго, так как монастырь был закрыт и церковь запечатана. Не зная куда идти, юный инок отпра­вился обратно в Киев и постучался у дверей Киево-Печерской Лавры. Вместо бедного, пустынного пребывания, которого с детства жаждала его душа, он оказался в самом богатом и шумном монастыре России.

В Лавре также Плат он был принят ласково и ему дали по­слушание гравера и резчика в граверной мастерской. Все же прежняя мечта о пустынной и бедной жизни не покидала его. Встретив однажды старого товарища по школе, с которым они когда-то разделяли одни и те же взгляды, Платон решил вновь отправиться в поиски одиночества и опытного духовного ру­ководителя. Юные иноки оказались опять на дороге, ведущей к польской границе. Великим постом 1743 года они пришли в Митронинский монастырь. Там в то время проживал старец/ русский уроженец, иеросхимонах Михаил, полюбивший своего соотечественника. Он часто с ним беседовал, давал ему книги для чтения и наконец, весной, отправил его вместе с двумя другими своими учениками в Молдовлахию (теперь Румыния). Платон пошел с радостью и тайным желанием добраться когда-

351

 

 

нибудь до Афона, предела его мечтаний. Первое пребывание Платона в, Молдовлахии продолжалось около трех лет. Он считал, что эти годы были самым лучшим, счастливым вре­менем его послушничества. Там нашел он и желанное ему пу­стынное безмолвие, и опытных наставников в духовной жизни.

Вследствие неприятных в то время для монашества условий в России, молдовлахийские монастыри были переполнены рус­скими иноками высокой жизни. Платон прожил некоторое время в Свято-Николаевском Трейстевском скиту, в общежитии для 12 братьев, вблизи 15 других монахов, живших уединенно во­круг скита, каждый в особой келье. Здесь впервые услышал он церковные службы, совершаемые строго по Афонскому чину «с великим благоговением и страхом Божьим». Здесь же на­учился он варить пищу и печь хлебы. Однажды, к удивлению и радости Платона, в скит пришел друг его, иеросхимонах Ми­хаил из Митронинского монастыря. С его прибытием жизнь в скиту стала оживленнее. Старец имел обыкновение по воскре­сеньям и праздникам после обеда собирать братию около церкви на траве под деревьями и вести беседу. Каждый мог обращаться к нему со своими вопросами и. он отвечал им. Особенно любил он увещевать братию не поддаваться духу времени, не вести жизнь «бесстрашную», но свято хранить закон Христов и заветы древних отцов Церкви. Эти беседы имели большое влияние на Пла­тона. Они одушевляли его, возбуждали и укрепляли в нем реши­мость всецелого служения Богу. Но он понимал, что христианская жизнь не исчерпывается разговорами, хотя бы и самыми высо­кими, и самыми искренними, и что Христос требует от нас, чтобы наши пожелания и решения непременно закреплялись живым, хотя и не большим делом. «Верный в малом и во многом верен будет, а неверный в малом и во многом будет неверным». По­этому Платон старался все слышанное им от старца сейчас же, по мере сил, осуществлять в своей жизни, и таким опытным и жизненным путем достигать все большего и большего духовного возрастания, приобретать все больший и больший духовный опыт.

Однажды, мирная жизни Платона была нарушена одним не­ожиданным искушением. Не услышав звона к заутрене, Платон поздно проснулся и пришел в церковь после Евангелия. От стыда, он не решился войти, а убежал в лес, где его нашли лежащим на траве и плачущим. Приведенный в обитель, он упал на колени перед братиею, обливаясь слезами. Старец и братия подняли его, стали утешать и успокаивать, и заставили его разделить со всеми трапезу. Когда Платон ушел к себе в келью, старец вос­пользовался случаем привести братии в пример его ревность к

352

 

 

богослужениям. «Посмотрите, братие, какую ревность и огнен­ную печаль имеет этот юный брат наш! Невольно пришлось ему пропустить молитву, и как он опечалился душою, как горько скор­бит и плачет. Молитесь и вы Христу Богу, да даст и вам всем такую же ревность и печаль огненную по Боге!» С этого дня Платон положил себе за правило во все время своего пребывания в скиту не ложиться для сна в постель, но спать сидя.

С разрешения старца, Платон и еще несколько братий от­правились в скит «Керкул»  или «Кярнул», чтобы повидать дру­гого Божьего слугу, старца Онуфрия. Келья старца стояла уеди­ненно на краю горы, откуда открывался чудный вид. Старец про­водил время в молитве, чтении, псалмопении и рукоделии, выде­лывая отличные деревянные ложки, чашки и тарелки. Платон и его спутники приходили ежедневно к старцу и слушали его рас­сказы о его жизни в уединении. Старец рассказывал им «о стра­стях душевных и телесных, о страшной и неотходной мысленной брани с бесами...» Он говорил, что «человеколюбец Христос» единственная от них защита, что «кто припадает ко Христу Богу с верою и любовью, со смирением и слезами, тому скоро пода­ются неизреченные утешения, мир и радость о Господе и любовь к Богу горячая». Слушая речи старца Онуфрия, Платон все боль­ше и больше разгорался любовью к Богу и желанием пустынно­жительства. Под влиянием возраставшего в нем чувства, он ухо­дил в глубину леса, падал на землю, бил себя в грудь и со слезами просил у Христа Бога помощи, произнося свои обеты, и, как св. Андрей Авеллинский, которого он не мог знать, «ежедневно полагал начало своему исправлению и духовному восхождению».

Казалось, что жизнь Платона сложилась наконец так, как он желал. Но... «пути Божии — не пути человеческие и мысли Божии — не мысли человеческие». Юному подвижнику пред­стояло пережить еще один подготовительный период своей жизни, быть на время предоставленным только самому себе, и в этом одиночестве и, казалось, полной духовной беспомощности окон­чательно созреть для своей будущей духовной деятельности и из застенчивого, робкого, слабого юноши превратиться в само­стоятельного и мудрого руководителя жизни и совести ищущих его духовной помощи.

«До Платона стали доходить тревожные слухи о том, что старцы, несмотря на его молодость, поговаривают о возведении его в сан священства». Он решительно отказался, не желая на­рушать ни одного церковного правила, и объявил, что «он по­ложил в сердце своем и по достижении установленного возраста не принимать на себя столь страшного и ответственного сана».

353

 

 

«Платон сознавал, что служение священства является для него непосильным подвигом и потому, продолжая по внешности вести прежний образ жизни, решил покинуть Молдовлахийские скиты и удалиться на Святую Афонскую Гору».

«Величковскому было 24 года, когда летом 1746 года он добрался наконец до Афонской горы. Отдохнув несколько дней в лавре преподобного Афанасия, Платон отправился к монастырю Пантократор, около которого проживали, как ему было известно, иноки славянского племени. Там он обходил окрестных монахов и пустынников, желая найти себе духовного наставника по душе. Но такого наставника он не мог найти и ему пришлось жить в одиночестве. Тогда началось самое трудное время в жизни Пла­тона». Это были годы одиноких трудов, тяжелой внутренней борьбы с помыслами и страстями. Так прошло четыре года. Юный инок много молился со слезами. Он проводил ночи в чтении Священного Писания и творений святых Отцов, за кото­рыми он ходил в окрестные сербские и болгарские монастыри. Он вел очень строгий образ жизни: ел только раз в два дня, да и то лишь сухой хлеб и воду. У. него не было даже ру­башки и он довольствовался старым подрясником и заплатанной рясой. Нищета наполняла его радостью, как если бы это было огромное богатство. На четвертый год его уединенной жизни, прибыл на Афон Молдавский старец Василий, один из желавших видеть его священником. Он встретился с Платоном и, по его просьбе, постриг его в мантию с наречением ему имени Паисий. Он также объяснил ему опасность уединения для новоначаль­ного подвижника, советуя избрать путь более спокойный и ме­нее опасный, т. е. общежитие с двумя или тремя братьями. Паисий и сам подумывал об этом, но до сих пор ему еще не представился случай привести эту мысль в исполнение. Но теперь, казалось, Промыслом Божьим все устраивалось к лучшему. Од­нажды пришел к Паисию из Молдовлахии юный монах по имени Виссарион, который, как и он, не мог найти себе духовного ру­ководителя по душе. Он стал со слезами молить Паисия указать ему наставника. «Брат, — отвечал Паисий, — ты вынуждаешь меня говорить о печальных вещах. Я сам, как и ты, с великим усердием искал себе наставника и не нашел... Как можно вести кого-нибудь по пути, по которому сам не ходил. Нужно самому до крови бороться против всех страстей душевных и телесных, победить при помощи Христа похоть и гнев, исцелить смирен­номудрием и молитвой разумное начало души от безумия и гор­дости, покорить сластолюбие, славолюбие и сребролюбие и все прочие злые страсти, имея в этой борьбе вождем и начальником

354

 

 

Господа нашего Иисуса Христа... И тот, кто во всем этом со смирением и любовью последует своему Г осп оду, и примет от Него служение врачевать и другие души и наставлять их на заповеди Божии, тот в состоянии будет и своему ученику пока­зать на деле без обмана все заповеди Христовы и все доброде­тели. Но где найти нам такого наставника? Мало таких, осо­бенно в наше время. Итак, брат мой, из всего вышесказанного видно, что мы имеем крайнюю нужду со многою печалью и со многими слезами день и ночь поучаться в божественных отечес­ких писаниях, и, советуясь с единомысленными ревнителями и старейшими отцами, учиться выполнять заповеди Божии и под­ражать примеру святых отцов наших и только таким путем милостью Божией и собственными трудами мы можем достиг­нуть спасения»,

Выслушав эти слова, Виссарион упал к ногам Паисия и стал со слезами молить принять его к себе в ученики. Паисий решительно отклонил его просьбу; он сам искал опытного руководителя и не помышлял о наставлении других. Он согласился, однако, принять Виссариона, как друга и брата, чтобы жить вместе, исповедовать друг другу все помыслы, изучать Священное Писание и помогать друг другу на пути взаимного спасения. Оба монаха прожили совместно четыре года в большом согласии и взаимном повиновении. Затем к ним стали присоединяться новые братья. Они принимали их с большой осторожностью, после длитель­ного испытания. Вскоре келья Паисия стала слишком мала, чтобы вместить всех. Тогда они купили вторую и с нею часовню.» Первые ученики Паисия были из Молдовлахии и лишь, позднее стали приходить славяне. Собралось наконец двенадцать чело­век: семь волохов и пять славян. Тогда стали читать и петь правило в церкви на двух языках: по-волошски и по-славянски. С течением времени! явилась крайняя нужда в священнике и в духовнике. Согласившись между собою, братья стали умолять своего старца быть для них и священником и духовником, но он и слышать об этом не хотел. «Из-за этого я покинул Молдовлахию», говорил он. Братья указали ему, что исповедуясь у других духовников, они могут получить от них советы, не­согласные с советами старца, и это смутит их душевный покой, ибо они не будут знать кого слушать. К просьбам братии присое­динились настоятели соседних монастырей, уговаривая Паисия со­гласиться. «Как сможешь ты научить братию послушанию, если сам не следуешь ему?», говорили они. Паисий покорился общему желанию, сказав: «Да будет воля Божия». В 1758 году, 36 лет от роду, и после 12-тилетнего пребывания на Афоне, Паисий

355

 

 

был рукоположен в иеромонахи. Теперь, когда он стал священни­ком и духовником своей маленькой обители, еще более тесные узы связали его с братиею.

Так как количество насельников все увеличивалось, Паисий выпросил у игумена монастыря Пантократора ветхую церковь и пустую келью святого пророка Божия Илии, расположенную в пустынной и живописной местности над монастырем, и присту­пил к устроению скита. Слух о доброй жизни Паи си я распростра­нился по всей Святой Горе и многие приходили посмотреть красо­ту и благолепие богослужений, а также трудолюбивую жизнь ски­тских насельников, исполненную любви и послушания к настояте­лю обители Святого Илии. Многие выражали желание присоеди­ниться к ним. Вскоре стало так тесно, что братья селились по два и по три в одной келье. Кроме иноков, множество народа стекалось к Паисию со всех сторон, чтобы послушать его советов и полу­чить от него наставление. Порою бывало столько пришельцев, что Старец не успевал беседовать со своими братьями, что их очень огорчало.

«Так росло и крепло около старца Паисия иноческое брат­ство и распространялось его доброе влияние и добрая слава по Святой Горе Афонской.»

Чтобы проникнуть глубже во внутреннее устройство обители отца Паисия, следует познакомиться с его взглядами на мона­шество. Он сам изложил их в письме к своему другу иерею Дми­трию. Паисий различает «три чина монашеского жительства: отшельническое уединенное пребывание, сожительство с двумя или тремя единомысленными братьями и общежитие». Это по­следнее требует от братьев полного послушания старцу, под чьим руководством они проводят свою жизнь. «Общежитие на­чинается от совместного сожительства не менее, по примеру Спасителя и Его Апостолов., двенадцати братьев, и может воз­растать до многочисленного собрания, состоящего из людей даже различного племени, и заключается в том, чтобы вся собравшаяся во имя Христово братия имела одну душу, одну мысль, одно желание работать вместе Христу через исполнение Его божественных заповедей, и друг друга тяготы носить, повинуясь друг другу в страхе Божием, имея во главе своего общежития отца и наставника, настоятеля обители». «Общежительное житие» требует большого терпения, ибо «в общежитии нужно повино­ваться не только отцу своему, но и всей братии до последнего человека и терпеть от них досады, укоризны, поругания и раз­ного рода искушения, быть прахом и пеплом под ногами всех, и, подобно рабу купленному, всем служить со смиренномудрием и

356

 

 

страхом Божиим, без ропота терпеть крайнюю нужду, свойствен­ную общежитию, и скудость в пище и в одежде».

В общежитии инок учится «святому послушанию, являю­щемуся корнем истинной монашеской жизни», путем ведущим к искреннему смирению и освобождению от страстей. «Общее жительство и святое в нем послушание установил на земле для людей Сам Христос Спаситель... Сын Божий, по крайнему Своему человеколюбию и милосердию, в Себе Самом возобновил и вос­становил эту добродетель, будучи послушен Своему Небесному Отцу даже до смерти, смерти же крестныя. (Фил. 2.8)... Своим послушанием Он исцелил наше непослушание... Никакой другой образ жизни помимо общежития с блаженным послушанием не приносит человеку такого преуспеяния, не избавляет его так скоро от всех душевных и телесных страстей благодаря смирению, ко­торое рождается от блаженного послушания и приводит человека в его первобытное чистое состояние... Общежительное пребыва­ние соединяет их столь великою взаимною любовью, что все они становятся единым телом и членами друг друга, имея одну общую главу Христа... Во имя этой святой, истинной и единомысленной любви они повинуются во всем своему духовному отцу, испо­ведуя ему все тайны своего сердца, принимая его слова и запо­веди как бы из уст Самого Бога, свою волю и свое рассуждение, противные разуму отца своего, как нечистую одежду презирая... Послушание есть самая короткая лестница к небу, имеющая только одну ступень — отсечение своей воли... А кто отпадает от послушания, отпадает от Бога и от небес»...

Вышесказанные мысли не были пустыми словами: отец Паисий провел их в жизнь и на них обосновал свою деятельность. В этом то и заключалась притягательная сила его подвига. Старец не удовлетворялся одними лишь рассуждениями о монашеской жизни, он устроил около себя деятельное монашеское общежитие, воодушевленное и проникнутое одним стремлением и одним об­щим трудом.

Отец Паисий, как никто другой, сознавал важность своего де­ла и огромную ответственность перед Богом за вверившиеся ему души. Он возлагал свои упования исключительно на Господа Бога, на Матерь Божию и на молитвы братии.

Однако, непрерывное расширение обители и различные не­приятности внешнего порядка принудили о. Паисия подумать об уходе со Святой Горы. После долгих размышлений и молитв, он решил переселить свою общину © Молдовлахию. В 1763 году, после семнадцатилетнего пребывания на Святой Горе, о. Паисий с братией в количестве 64 монахов, покинул Афон и нашел приста­-

357

 

 

нище в Буковине, близ Драгомирны, в монастыре Святого Духа, предоставленном в его распоряжение митрополитом Молдавским. На новом месте жизнь была быстро налажена, как общежитие по правилу свв. Василия Великого и Феодора Студита. Основанием духовной жизни являлись богослужения, совершаемые строго по чину Святой Горы. Пели на два клироса: на правом по-славянски, на левом по-молдавски. Все послушания назначались с благосло­вения отца настоятеля, который и сам разделял общие труды. Когда братия во время полевых работ проводила по несколько дней вдали от монастыря, их сопровождал священник, имеющий при себе Святые Дары, и врач. Нередко и старец приезжал к ним во время уборки хлеба и проводил с ними два или три дня в поле. С особым вниманием следил о. Паисий за келейной жизнью братьев. «Каждый вечер они должны были исповедоваться пе­ред своим духовником, рассказывая все помыслы; если между братьями случалось недоразумение, то непременно в тот же день должно было последовать и примирение по слову Писания: «солн­це да не зайдет в гневе вашем». (Ефес. 4.26). А если бы кто-нибудь из братии до такой степени ожесточился, что не захотел бы и мириться, такого старец отлучал, запрещая ему даже и на порог церковный становиться и молитву «Отче наш» читать, пока не смирится». В келье надо было предаваться умеренному чтению Святого Писания, пению псалмов и умной молитве. Осо­бенно советовал старец творить умную молитву. С первых же дней пребывания в Буковине, о. Паисий ввел обычай, имевший большое и благодатное действие. «Когда наступало зимнее время и все братья собирались от внешних послушаний в монастырь, тогда старец начинал вести с братией беседы и это продолжалось от начала рождественского поста до Лазаревой субботы. Каж­дый день, за исключением воскресных и праздничных дней, братья собиралась вечером в трапезу, зажигались свечи, приходил ста­рец и начинал читать какой-нибудь труд святых отцов». Затем объяснялось прочитанное и все оканчивалось кратким поучением. «Один вечер чтение и поучение велось на славянском языке, другой на молдавском. Когда чтение шло на славянском языке, молдаване в этот вечер читали, повечерие и наоборот».

Еще на Афоне, изучая святоотеческие писания, о. Паисий за­метил, что славянские переводы часто ошибочны и малопонятны. Он стал тогда собирать старинные славянские рукописи и по ним исправлять более новые. Но работа эта не была удовлетво­рительной. Незадолго до отъезда в Молдовлахию, ему удалось достать интересующие его книги на древнегреческом языке, а устроившись в Драгомирне, он начал проверять и исправлять по

358

 

 

ним славянские переводы. Все свое свободное время употреблял он на это занятие. В этот же период написал он свой главный труд об «умной молитве», молитве «умом в сердце совершае­мой» для сохранения в нем постоянной памяти о Господе нашем Иисусе Христе. Память эта очищает и освящает мысли и чувства молящегося и: направляет все его действия к исполнению за­поведей Божьих. Краткой молитве «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!», сказанной из глубины сердца, о. Паисий придавал очень большое значение в деле спасения души. Еще на Афоне советовал он своим ученикам непрестанно творить ее в сердце и пребывать внутренне в единении с Христом. Главные свои мысли отец Паисий Величковский высказал в длинном посла­нии «к врагам и хулителям молитвы Иисусовой». Он говорил: «Да будет известно, что это божественное делание (творение умной молитвы) было постоянным занятием древних богоносных отцов наших и просияло, как солнце, во многих местах пустынных и в общежительных монастырях: Синайской горе, в Египетском ските, в Нитрийской горе, в Иерусалиме и окружающих его монастырях — словом, на всем востоке, и в Царьграде, и на святой Афонской горе, и на островах морских, в последние же времена и в Великой России» (1).

Итак, о. Паисий не был новатором, но старался лишь во­зобновить весьма почитаемую традицию древней Церкви. Для этого-то, главным образом, он и трудился, переводя на цер­ковно-славянский язык знаменитую «Филокалию», — сборник писаний древних отцов Церкви — под названием «Добротолюбие». Большая часть его посвящена наставлениям об очищении души от страстей, средствах и способах к этому, и в особенности о молитве Иисусовой. «Добротолюбие», в первой половине XIX века, вместе с Ветхим и Новым Заветами и «Четьи-Минеями» святителя Дмитрия Ростовского, были любимым духовным чтением русских монахов и благочестивых мирян.

Мы кратко определили умную молитву, как горячее обра­щение к Имени Христову, умом в сердце совершаемое. Уточним теперь смысл этого определения: «Оно прежде всего утверж­дает, что главная основа молитвы — Имя Иисуса Христа». Ста­рец Паисий объясняет это так: «всегдашнее делание этой мо­литвы, чтобы ею всегда сберегать в душе и в сердце Всесладчайшего Иисуса и непрестанно поминать в себе Его вседражай-

(1) Указано в „Ирениконе ” 1947, т. XX, стр. 405 (Молитва Иисусова).

359

 

 

шее Имя, неизреченно воспламеняясь ею любить Его» (1). Это определение, как мы видим, устанавливает тесную связь между Именем и Личностью Иисуса Христа. Призывать Его Имя — это значит носить Его в себе. Сила Имени — сила Самого Христа. Огонь Его благодати, открываясь в Имени Спасителя, зажигает сердце неизреченной Божественной любовью. Здесь нет и тени номинализма: Имя Иисусово — не пустой звук: это — символ, орудие истинного общения с называемым предметом. Оно откры­вает Господа и содержит Его, как содержится Он в освященной иконе «ли в другом священном предмете.

Вот почему творение молитвы Иисусовой является не толь­ко средством, но и конечной целью духовной жизни. Средством, потому что слова помогают остановить внимание в одном месте и на одном предмете; конечной целью, ибо Всевышнее присут­ствие Божие, открываясь и передаваясь через Имя Иисуса Христа, достигает своей цели и настолько захватывает все наше существо, главным образом сердце, что даже биение его ста­новится молитвой и прославлением Господа. Пока молитва пов­торяется механически и под контролем разума, цель эта не может быть достигнута. Необходимо, чтобы ум как бы углубился в мо­литву, и чтобы молитва овладела им, дабы небесный свет про­ник до самой глубины человеческого существа и осветил его. Таков смысл слов старца, когда он учил своих учеников «схо­дить от разума в сердце». Речь идет не только об умственном усилии для восприятия смысла слов молитвы, сопровождаю­щемся некоторой взволнованностью чувств. Имя Иисусово, по­минаемое в молитве, действительно приносит с собою присут­ствие Божие. От молящегося требуется усилие для того, чтобы открыть себя к восприятию этого «действительного присут­ствия», чтобы проникло оно до самой глубины разума и озарило его (2).

О. Паисий различает две ступени умной молитвы. В первой преобладает ощущение личного болезненного усилия: это — «для новоначальных, молитва, соответствующая деланию мо­литва «деятельная» ведет молящегося сквозь пустыню, где вера, как звезда путеводная, освещает один лишь образ, на ко­торый возлагает упование разум: Сладчайшее Имя Иисусово.

Вторая ступень — «молитва благодатная», преображаю­щая, действующая непроизвольно, под особым влиянием благо-

(1) Е. Behr-Sigel «La prière de Jésus» dans «Dieu Vivant», cahier 8, p. 75.

(2) Там же, стр. 69 и д.

360

 

 

дати и граничащая с «видением», «Благодать Божия, взявши очищенный ею ум, как младенца, за руку возводит его», на духовные вершины. Это — «зрительная или чистая молитва». Никто не может достигнуть этого состояния без помощи Божией. Каждый, кто хоть немного знаком с восточной духовностью, без труда найдет в этом определении исихастическое влияние; во­прос в том, является ли оно преобладающим, был ли о. Паисий прямым последователем отшельников XIV века или же, своим выступлением на защиту молитвы Иисусовой, он может быть сопоставлен Григорию Паламе в его споре с калабрийским мо­нахом (1).

Нет сомнения в том, что существует связь между взгля­дами исихастов и Паисия Величковского. Но, как и у Нила Сорского, в них надо внимательно вдуматься, чтобы не сделать по­спешных и ошибочных выводов. Прежде всего, о. Паисий сто­ронник «общежительного жития», в то время, как отшельники XIV века отклоняли его, как и «ручной труд». Кроме того манера его объяснений и даваемые им советы по поводу творения «умной молитвы», в сравнении с известным исихастическим толкованием «О молитве и духовном внимании» (2) отличаются необычайной сдержанностью. Наконец, указывая своим ученикам путь внутреннего подвига единения с Богом, который можно назвать путем духовно-аскетическим, старец все время настаивает на другом пути,, привычном для русского благочестия, пути деятельного милосердия к ближним. Итак, когда в 1768 году началась война России с Турцией, о. Паисий широко раскрыл двери своего монастыря для нуждающихся и беженцев. Обитель была настолько переполнена, что монахи ютились по четыре-пять человек в одной келье. Трапеза была предоставлена женщинам и детям, а келарь, повар и пекарь получили приказ от старца да­вать пищу «всем приходящим и требующим». День и ночь, в течение двух недель, не тушились печи кухни и пекарни.

Рассматривая эти события, можно заключить, что духов­ность Паисия Величковского близка к исихастам в вопросах мо­литвы, находясь особенно под непосредственным влиянием Нила Сорского. Тот же дух, то же своеобразие в применении духовных опытов востока к русскому исконному благочестию. Отцу Паисию был знаком Устав св. Нила Сорского, находившийся среди книг его библиотеки. Он распространял его среди своих учеников.

(1) О Григории Паламе ем. М. Jugie dans «Diet. Theoll. Cath.» XI 2 (Palamas, Palamites-Controverse) col. 1735-1818.

(2)

361

 

 

Имеются рукописи с пометкой, что они. были переписаны под руководством старца. Наконец в своем очерке об умной молитве о. Паисий, в подтверждений своим словам, приводит выдержки из тех же Духовных писателей, что и св. Нил во второй главе Устава, обсуждая тот же предмет. Оба опираются на свв. Иоанна Лествичника, Симеона Нового Богослова, Григория Синаита и проч. Больше того: Величковский приводит те же выдержки, что встречаем мы у св. Нила. И когда говорит он о трудности, в его время, найти хороших руководителей для обучения молитве и о необходимости прибегать в этом к святоотеческим трудам, то приводит подлинные слова великого русского старца. Если он не принял для монастырей «среднего образа» жизни, жития в скиту, советуемого св. Нилом, то лишь потому, что на опыте это оказалось невозможным в широком распространении в России, и потому, что внешние условия, в которых жил о. Велич­ковский, не позволяли этого.

О. Паисий любил подчеркивать свое русское происхождение: «Родимец Полтавский» говаривал он и так подписывался на письмах. Современный восстановитель монашеской и духовной жизни в России был более русским, чем его считали. Корни его укреплены не столько на Афонских скалах, сколько в русском черноземе, и исходят от традиции XV века, столь богатого святостью (1). Уничтоженная ссорами между,, Осифлянами» и князем-монахом Вассианом Патрикеевым, она возродилась на окраине Молдавии, став основой для возобновления русской ду­ховной жизни.

Последствием Русско-Турецкой войны для о. Паисия было вынужденное переселение его монастыря из Драгомирны в Секуль, по другую сторону новой австрийской границы. Жизнь в обители ничуть не изменилась. Однако, из-за тесноты и большого количества монахов (триста человек), в Секуле было больше шума и оживления. Там пришла о. Паисию мысль устроить школу для обучения молодых иноков греческому языку и. подготовления хороших переводчиков святоотеческой литературы. Но провести это в жизнь не удалось, ибо, по приказу митрополита, о. Паисий должен был переехать в соседний большой монастырь — Нямецкий, оставаясь одновременно настоятелем и Секуяя. Здесь-на­чинается последний период жизни старца, самый трудный, но и самый плодотворный. Период этот длился пятнадцать лет, до смерти старца в 1794 году. За это время численность братий в

(1) См. статью Боровковой-Майковой в Сборнике посвященном Платонову, С. Петербург, 1911, стр. 27-33.

362

 

 

его обителях непрестанно увеличивалась: в одном Нямецком монастыре насчитывалось 700 монахов, а в Секуле 300. Книжные занятия были поставлены в широком масштабе, так как отовсюду, особенно из России приходили запросы на святоотеческую ли­тературу. Целая школа переводчиков, переписчиков и справ­щиков неустанно трудилась над исправлением и переводами тру­дов греческих и латинских отцов Церкви. Так мало-помалу Нямецкий монастырь сделался «центром и светочем православ­ного монашества и школою аскетической жизни и духовного просвещения». Старец и сам предавался этому труду, не щадя своих сил. Больной настолько, что его правый бок был весь по­крыт ранами, он работал, сидя, согнувшись на кровати, обло­жив себя книгами и рукописями. Забывая свои раны, старец писал иногда всю ночь, не давая да-же ответа спрашивающим его, чтобы не отвлекаться от любимого занятия.

Слух об отце Паисии и его Лавре распространился далеко среди монастырей и русского общества. Со всех сторон съезжа­лись в Нямец богомольцы. Милосердие старца не имело границ: казалось, что его притягивали людские нужды, так поспешал он к ним на помощь. В самом монастыре он устроил лечебницу для болящих и приют для нищих. Он принимал всех: престарелых, слепых, увечных, всех имевших нужду в заботах и в отдыхе. Даже турки уважали старца и всячески старались отблагодарить его.

Переписка отца Паисия росла вместе с его известностью. Он обменивался письмами со многими русскими монастырями, с митрополитом новгородским и ладожским Гавриилом, рефор­матором русских монастырей и другом Святого Тихона Задон­ского. Митрополит Гавриил содействовал переводу и изданию «Добротолюбия». Не раз старец Паисий должен был разбирать тонкие вопросы, касающиеся староверов. Его ученики сделались впоследствии старцами и настоятелями во многих русских мо­настырях, насадителями православного монашества по уставу Паисиева братства. В течение почти целого века, до самой революции 1917 года, в русских монастырях ощущалось влияние огромного духовного вклада, принесенного трудами отца Величковского.

Так проходили годы в трудах, в молитве и в милосердии. Подошел 1794 год, последний в жизни старца. Несмотря на воз­раст и болезни, он продолжал свою работу. Он перестал лично заниматься переводами и просмотром рукописей лишь незадолго до своей предсмертной болезни. Пятого ноября, почувствовав особенную слабость, он должен был слечь в· постель и пролежать

363

 

 

четыре дня. Затем он встал и, так как это было воскресенье, захотел пойти в церковь выслушать литургию и причаститься. После богослужения он должен был возвратиться к келью и снова лечь в постель, ибо силы покинули его. Прошло еще три дня. На четвертый день старец еще раз причастился и призвал к себе двух, старших духовников, славянского и молдавского. Через них он преподал мир и благословение всему братству, но своего преемника не указал, «предоставляя это воле Божией, избранию Богоматери и желанию самого Братства. После этого он тихо скончался, как бы уснул, 15 ноября 1794 года, на 72 году своей жизни».

Биография:

М. Боровкова-Майкова «Нил Сорский и Паисий Величковский» (Сбор­ник посвященный Платонову), СПБ. 1911. — «Житие старца Молдавского Паисия Величковского», изд. Оптиной Пустыни с приложением его трудов, предисловие старца Макария (без указания года). — Прот. С Четвериков «Молдавский старец Паисий Величковский», Печоры 1938. — Его же «Из истории русского старчества»  в журнале «Путь»  1925, 1926, 1937, № 1, 3, 7. — Монах Восточной Церкви «La Prière de Jésus» dans «Irénikon» t. XX, 1947. — E. Behr-Sigel «La Prière de Jésus» dans «Dieu Vivant» № 8, Parie 1947.

364

 

 

ОПТИНА ПУСТЫНЬ И ЕЕ СТАРЦЫ

Оптина Пустынь, расположенная в Калужской губернии, близ города Козельска, в течение XIX века и первой четверти XX, до самой революции, была центром духовного возрождения, основоположником которого был старец Паисий Величковский. Этот старинный монастырь, получивший известность еще в XVI веке, в XVIII пришел в полное запустение. В конце столетия в нем оставалось только три монаха, из которых один был слепой. Однажды, объезжая свою епархию, Московский митрополит Пла­тон пленился прекрасным местоположением Оптиной Пустыни и решил восстановить старинную обитель. Он обратился к ученику старца Паисия, архимандриту Макарию, настоятелю Пешношской обители, прося его указать ему монаха, способного выполнить эту задачу. Макарий назвал монаха Пешношской обители, по имени Авраамия, которому митрополит Платон и поручил вос­становление Оптиной Пустыни. Прежде всего Авраамий устроил там общежитие и начал проводить в жизнь заветы старца Велич­ковского, унаследованные им от его наставника, архимандрита Макария.

Еще раньше, в 1800 году, один из учеников старца Паисия, по имени Феофан, жил в Оптине. Бывший военный, он был послушником у отца Величковского, после смерти которого вернулся в Россию. Молитвенник и аскет, в Оптине он был живым при­мером жития по заветам старца Паисия. В 1821 году, во главе Калужской епархии стоял Филарет Амфитеатров,, будущий ми­трополит Киевский. Преосвященный славился строгостью мо­нашеского жития и привязанностью ко всем последователям стар­ца Паисия Величковского. Он задумал основать при Оптинской обители скит, «где иноки, ищущие более уединенной, строгой и молитвенной жизни, находили бы удовлетворение этой своей потребности». Для устройства скита, он обратился к двум бра­тьям Путиловым, Моисею и Антонию, подвизавшимся уже около 10 лет т пустынных Рославльских скитах, Смоленской губернии. Они жили под руководством учеников старца Паисия, а следо­вательно были опытны в молчании, в рассуждениях, в борьбе со страстями и в творении молитвы Иисусовой, что давало им вы­соту духа. Приведя с собой несколько Рославльских иноков, бра­-

365

 

 

тья Путиловы принялись за работу и вскоре Оптинский скит, в память Усекновения Главы св. Предтечи и Крестителя Иоанна, был открыт. Довольно точное описание его дано Достоевским в романе «Братья Карамазовы». К тому времени, в 1829 году, с северного края, из Валаама, прибыл на жительство в Оптину иеромонах Леонид (в схиме Лев) Наголкин, ученик и друг старца Паисия Величковского. Его приезд положил начало Оптинскому старчеству.

Мы видим, как в этом уголке Калужской губернии «мало по малу сосредоточивались предания и заветы старца Паисия Величковского, приносимые туда со всех сторон разными лица­ми»; соединению их многообразных духовных влияний, обязано Оптинское старчество своим необычайным расцветом.

 

СТАРЕЦ ЛЕОНИД (1768 -1841)

С самого приезда в Оптину Пустынь, старец Леонид (Лев) стал пользоваться большой известностью и его влияние очень скоро стало огромным не только среди обительской братии, но и среди окрестного населения и бесчисленных богомольцев, по­сещавших монастырь. «Своею святою жизнью, мудростью, про­зорливостью, милосердием к страждущим, прямотой и смелыми обличениями людей порочных, старец Леонид приобрел общую любовь и глубокое почитание...» «Самый, наружный вид его был поразителен. Он был высокого роста, довольно полный, но легкий и быстрый, с небольшими проницательными и живыми глазами, с длинными, густыми и волнистыми волосами, напоми­нающими львиную гриву, е живою, резкою, прямою простона­родною речью. В нем не было ничего напускного, заученного, формального. Народ любил его и теснился к нему. Келия его всегда была переполнена посетителями. Старец, в белом бала­хоне, сидел на своей кровати и плел пояски (это было его обычное занятие), беседуя с окружающими» (1).

Однажды, приехал в Оптину один известный богослов, рек­тор одной из семинарий. Когда настоятель предложил ему наве­стить старца, он ответил: «О чем могу я разговаривать с му­жиком?» На другой день, однако, он отправился к старцу. Ка­ково же было его изумление, когда тот приветствовал его сло­вами: «Ну, что ты скажешь мне, мужику?» Сгорая от стыда, богослов стал просить у него прощения и затем долго беседовал

(1) Е. Поселянин.

366

 

 

с ним. Вернувшись к настоятелю, он не раз повторял: «Что наши науки?! Его наука это — мудрость, плод благодати».

В другой раз, Козельский уездный протоиерей, увидев стар­ца, окруженного толпой крестьян, сказал: «И охота вам, ба­тюшка, так утруждать себя и возиться целые дни! с народом?» Старец ответил: «Конечно, по настоящему, это — дело ваше, мирских иереев, но так как у вас для этого мало времени, то, поневоле, приходится возиться с народом нам — инокам».

Следует заметить следующий знаменательный факт: пере­устройство монастырей по заветам Паисия Величковского, осо­бенно, установление старчества, было принято недоброжелатель­но большинством мирского духовенства и епархиальных властей. «Пастырь остался без паствы, с прибытием старцев нарушился обычный порядок и мир обители». Такие обвинения можно было слышать в начале XIX века в монастырях и в высших духовных кругах. Такие епископы, как преосвященный Новгородский и Ладожский Гавриил, оба Филарета, Московский и Киевский, Пла­тон Московский, то есть те, кому) было дорого совершенство мо­нашеского жития в монастырях и спасение душ, были немного­численны. Добавим к этому некоторую зависть приходского ду­ховенства, недоброжелательно посматривавшего на развитие, вне их участия, все возраставшего влияния старцев. Неприязнь меж­ду старчеством и архиерейскими властями продолжалась до са­мого конца, то есть до революции. Таким образом Оптинские старцы, начиная с Леонида, затем Макария и знаменитого старца Амвросия, друга митрополита Киевского Иоанникия, несмотря на все творимое ими добро, всегда имели затруднения в отношени­ях с местными архиереями.

Кипучая деятельность старца Леонида была не по душе Ка­лужскому епископу, который считал, что «инок, принявший на себя обеты схимничества, должен был проводить свою жизнь в совершенном уединении и молитве, а никак не в беседах с народом... Поэтому старцу Леониду было предложено прекра­тить прием посетителей. Старец исполнил распоряжение духовной власти. Но народ продолжал идти к нему. Собравшись у дверей его келии, или у ворот скита, люди часами и днями ожидали его выхода, окружали его, просили его благословения и молитвы, спрашивали советов, просили помочь больным. Тогда было пред­писано перевести старца в монастырь, но по прежнему не до­пускать к нему посетителей. Устраивали разного рода заграж­дения из досок, запирали ворота, чтобы народ не мог прони­кать к о. Леониду, но все оказывалось напрасным. Однажды, на­стоятель монастыря пришел посмотреть, что делается у старца,

367

 

 

и увидел, что его келья полна народа. Старец читал над боль­ными молитвы и помазывал их святым елеем из лампадки, ви­севшей перед его келейной Владимирской иконой Божьей Матери. Настоятель ужаснулся и сказал: «Батюшка! Что же это вы делаете? Ведь вам же запрещено принимать народ! Вас могут под начал упрятать, сослать в Соловки!» Старец ответил: «Что хотите, то и делайте со мною! Хоть в Сибирь меня пошлите, я останусь тем же Леонидом! Посмотрите на этих больных — могу ли я отказать им в молитве, на которую они только и на­деются, которой ждут, и которая по их вере и усердию к Божией Матери подает им исцеление?». Настоятель махнул рукою и ушел из кельи старца, промолвив: «Делайте, как знаете!» (1).

В довершение всего, архиерей запретил старцу носить схим­ническое одеяние, объясняя это тем, что «он был пострижен в схиму келейно, без консисторского указа». О. Леонид опять покорился, несмотря на явную несправедливость и причиненную ему боль. «Гонение, постигшее о. Леонида со стороны против­ников старчества, распространилось и на его учеников. Их назы­вали «фармазонами», и подвергали всяческим стеснениям и запрещениям. Гонение на старца Леонида улеглось, когда приехал, проездом, в Оптину Пустынь высокопреосвященный Филарет, митрополит Киевский, бывший Калужский. В Оптиной Пустыни он был встречен Калужским преосвященным и всем монастыр­ским братством. Он хорошо знал о. Леонида. Заметив,, что старец был без схимнического одеяния, митрополит спросил, по­чему он не в схиме. Старец молчал. Митрополит понял причину молчания и сказал ему во всеуслышание: «Ты — схимник и дол­жен носить -схиму». С этого дня старца и его учеников оставили в покое.

Советы старца имели огромный вес, ибо других он учил лишь тому, что сам исполнял всю жизнь. Все, что говорил он, было всегда обосновано на Евангелии или на церковных заветах, сам он был очень высокой духовной жизни, но прятал ее перед по­сторонними, прикрываясь простыми, бесхитростными словами. Особенно он старался приводить к исправлению приходивших к нему открывая им их помыслы и напоминая им грехи. Советуя всегда держаться назначенных Церковью постов, он однако не одобрял чрезмерного воздержания, которое некоторые брали на себя своей волей.

Прежде исцеления других душ, отец Леонид должен был начать, со спасения своей. За весь период его старчества в Оп-

(1) Прот. С. Четвериков.

368

 

 

тине, «его не видели ни разу нетерпеливым, ропщущим, раз­драженным, унылым. Внутренний мир, успокоение сердечное и радость ощущались в· присутствии старца; помыслы исчезали, горе утихало при виде его»  (1).

«Старец Лев скончался ъ 1841 году, 11 октября, 72-х лет от рождения. До самой своей кончины он сохранил ясное соз­нание, много раз причащался во время болезни св. Христовых Тайн, был особорован, и до последнего вздоха призывал Имя Божие, часто осеняя себя крестным знамением. Благословив в последний раз братию, он тихо предал дух свой в руки Божии». Последние слова его были: «Слава Богу, слава Богу, слава Тебе, Господи!» Перед кончиною посетил его известный в той местности своею святою жизнью юродивый Брагузин, и ста­рец просил его помолиться о нем, чтобы Бог помиловал его. Юро­дивый ответил: «Авось помилует!»  (2).

 

СТАРЕЦ МАКАРИЙ (1788-1860)

Если старец Леонид имел влияние главным образом на мо­нашествующих, крестьян и мелкий люд, Макарий, второй великий Оптинский старец, привлекал к себе культурнейших людей рус­ского общества. Он был дворянского происхождения и прибыл в Оптину за семь лет до смерти своего предшественника, с которым был связан узами тесной дружбы. Нередко они даже писали об­щие письма своим духовным детям. Дополняя друг друга, они, между тем, были совершенно не похожи. «О. Леонид, из купцов, крупный и представительный, был прям, грубоват и резок и от­личался не столько начитанностью в; духовных писаниях, сколько духовно-практическою мудростью. О. Макарий, из дворян, был слабого сложения, некрасив, с неправильностью в устройстве глаз и в речи, обладал мягким и кротким характером, эстети­ческими наклонностями, знал и любил церковное пение, любил цветы, был очень начитан в церковной литературе, имел склон­ность к ученым, кабинетным занятиям. В молодости, Михаил Иванов, так звали его в миру, думал жениться, но, побывав од­нажды в Площанской Пустыни, Орловской епархии, он так пле­нился красотою монашества, что уже не захотел вернуться до­мой из этой обители. Там нашел он себе руководителя в лице ученика старца Паисия Величковского, схимонаха Афанасия» (3). После кончины старца Афанасия, в 1823 году, «началось его

(1) Е. Поселянин.

(2) Прот. С. Четвериков.

(3) Прот. С. Четвериков.

369

 

 

сближение и переписка со старцем Леонидом, результатом ко­торых было переселение о. Макария в скит Оптиной Пустыни». По смерти своего друга, о. Макарий принял на себя его обязан­ности, которые исполнял до самой своей смерти, 7 сентября 1860 года.

Как и его предшественник, о. Макарий употреблял все свое, свободное от иноческих й начальнических обязанностей, время на прием посетителей и переписку. «Мужчин старец принимал у себя, в келье во всякое время, от раннего утра до закрытия ворот; женщин — за вратами, или во внешней келье, у ворот. Не только души врачевал старец. Помазуя елеем из лампады, старец приносил великую пользу больным телом, и случаи таких исцелений немалочисленны» (1).

Однажды привели к нему одного очень образованного чело­века, одержимого духом беснования. «Долго родные, не хо­тевшие признать сущность болезни, лечили его за границей и на водах: пользы не было. Один верующий товарищ, не говоря ему ни слова, привез его в Оптину и из гостиницы послал поти­хоньку просить старца. Больной, не слыхавший о нем никогда, стал беспокоиться и заговорил: «Макарий идет, Макарий идет!»,  и, едва вошел старец, бросился на него с неистовым криком и заушил его. В ответ старец быстро подставил ему другую ла­ниту. Опаленный смирением бес вышел из страждущего, кото­рый в оцепенении лежал долго у ног старца, а потом,  не помня о своем поступке, встал исцеленным»  (2).

Характерною добродетелью старца Макария было смирение. Оно выражалось в каждом слове его, во всяком движении. Это же глубокое смирение давало ему и мирность духа. «Слава Богу, —  говорил он, узнавая что кто-нибудь злословит его, — он один только и уразумел обо мне правильно: вы прельщаетесь считая меня нечто быти. А его мне слова — духовные щетки, стираю­щие мою душевную нечистоту». Некоторыми чертами своего характера он напоминает святого Тихона Задонского: та же про­стота, то же отсутствие духовной гордости. Старец всегда пре­дупреждал от неуместного рвения, уверяя, что в· нем кроется много гордыни и самолюбования. Одной девице, решившей уйти в монастырь и желавшей дома вести нищенский образ жизни, он написал: «Ты просишь у матери твоей обставить жизнь твою дома возможно проще. Но, по мнению святых Отцов, мы должны стать губителями не наших телес, но наших страстей. Вновь пре­достерегаю тебя от этой опасности: не вбивай себе в голову,

(1) и (2) Е. Поселянин.

370

 

 

что вдруг сразу сделаешься святой. Берегись! Ты спрашиваешь меня о молитве. Во время молитвы надо иметь большое смире­ние, а оно рождается от уничтожения собственной воли и пре­увеличенного мнения о себе самом. Береги себя от исключительно умной молитвы: ты на нее еще не способна и впадешь в мечта­ние. Молись просто. Дающий дар молитвы тому, кто молится, даст и тебе молитву чистую, умную, если только ты смиришься искренно и сознаешься в грехе: только так душа будет сокру­шенной и сердце смиренным...» Й вновь к той же Ты берешься за вещи, которые тебе не по плечу. О том, что нужно смирять свои помыслы, тебе и в голову не приходит... Если во всем, что ты предпринимаешь, ты не находишь никакой духовной пользы, значит ясно, что в тебе нет смирения. Ты занимаешься лишь внеш­ними вещами и не помышляешь об искоренении страстей. Вот по­чему тебе необходимо посоветоваться с ближайшим духовником и смирить собственную волю и твою гордость...» Или еще: «Ты продолжаешь стремиться к наивысшим достижениям духовной жизни и к ее правилам, до которых ты еще не доросла. Ты дол­жна лишь следовать по смиренному пути, как и все другие, и жить без внутреннего смущения. Не давай себе впасть в душев­ное смятение, когда совершишь оплошность или ошибку, но сойди до самой глубины смирения и вновь-поднимись через раскаяние...

Бот что мы читаем в биографии старца Макария, написан­ной одним из его учеников, архимандритом Леонидом: «В Ве­ликий Четверг сам певал посреди церкви песнь «Чертог Твой вижду, Спасе мой, украшенный...» и как певал! Казалось, что слово «вижду»  имело в устах его прямое значение, и что пение выражало лишь то, что в самом деле видели его душевные очи. Старческий голос дрожал от волнения чувств, слезы катились по бледным ланитам, и сердца слушающих проникались умиле­нием... Лице его было бело и светло, как лице. Ангела Божия. Взор тих, слово смиренно и чуждо дерзновения. Ум же его, как дела­теля умной молитвы, всегда был соединен с Богом, от какового делания лицо его цвело духовною радостью и сияло любовью к ближнему. Причащаясь Св. Христовых Таин каждый месяц в ал­таре, он всегда принимал их с глубоким и трогательным уми­лением... Одежда его была самая скромная и простая...

До самой кончины старец сохранил врожденную живость, делавшую его крайне подвижным и на всякое благое дело скоро уготованным... Память у него была изумительная и очевидно промыслительно дарованная для вспоможения в деле служения ближним. Если раз кто бывал у него на исповеди или открове­нии, он помнил все главные обстоятельства до него касающиеся.

371

 

 

Можно себе представить радость какой-нибудь бедной старухи, которая придя всего другой раз в жизни к старцу, бывала встре­чаема от него приветствием в роде следующего: «а, здравствуй, Дарья! Что детки, здоровы ли? Как Иринушка твоя поживает, ведь она, кажется, у тебя уж три года будет, как отдана за­муж?»... И вот, изумленная таким неожиданным вниманием и памятованием о ней святого старца, старушка уже и забыла впо­ловину то горе, которое привело ее в обитель, а вместе исче­зала робость, с которой она шла к старцу, и она легко и сво­бодно высказывает ему свою душу, черпая утешение в словах богоглаголивых уст его... Во всех телесных добродетелях и. де­ланиях старец держался среднего нападательного, так называе­мого святыми отцами, царского пути, удаляясь всемерно край­ностей... Прикрывая воздержание смирением, старец касался всего предложенного на трапезе, но не съедал и трети обыкно­венной порции...

Он любил животных и проявлял к ним сострадание. Зимою заботился о птицах. Ежедневно насыпал конопляных зерен на особую за окном полочку. Множество синичек, коноплянок и маленьких серых дятлов пользовалось его добротой. Он следил, чтобы более крупные птицы; как сойки, не обижали маленьких. А так как сойки поедали всю порцию других птичек, он стал ссыпать зерна в стеклянную банку, куда синички могли легко за ними влетать...

Старец ежедневно вставал на утреннее правило п:о звону монастырского колокола, то есть в два часа, а если с вечера доль­ше обыкновенного просидит за письмами, или чувствует себя не­здоровым, то не позже трех часов, и сам, выходя в коридор, будил на правило своих келейников. Утреннее правило его со­стояло из чтения утренних молитв, 12 псалмов, первого часа, дневного Богородичного канона и акафиста Божией Матери, причем ирмосы пел сам; затем келейники уходили, и старец оставался один с Богом. В б часов старец призывал опять келей­ников для чтения «часов и изобразительных». После сего вы­пивал чашку или две чая и принимался за письмо или книгу. С этого времени келья его была открыта для всех имевших до него какую-либо вещественную или духовную нужду... После трапезы запирается на полчаса, много на час... затем снова начинается прием посетителей толпами идущих к нему...

По временам, старец приходил в состояние духовного во­сторга, особенно при размышлении и беседе о неизреченных судь­бах Промысла Божия, Его великой и присносущной силе и Бо­жестве; тогда запевал одну из своих любимых церковных песней,

372

 

 

как например: «Приидите,  людие, Триипостасному Божеству поклонимся...», или один из догматиков, в коих воспевается не­изреченное и недоуменное таинство воплощения и послужившая оному чистая Матерь Еммануилова... А иногда, выйдя, из делим с костылем в руках, прохаживался по скитским дорожкам и, пе­реходя от цветка к цветку, молча погружался в созерцание пре­мудрости Творца от творений познаваемого» (1).

Как и в жизни святого Тихона, в жизни старца Макария была подлинная духовная собранность. Если в жизни святого Тихона мы слышим отголоски внутренней борьбы с духом уныния, здесь нам с необычайной силой представляются мир и тишина начав­шегося преображения, в своем роде отражение, отблеск «вечной жизни», упавший на землю.

Через старца Макария началось сближение с Оптиной Пу­стынью представителей русской науки и литературы, случай единственный в истории после-Петровской России. Произошло это благодаря издательству рукописей отца Паисия Величковского я других духовных трудов, предпринятому старцем Ма­карием при сотрудничестве некоторых учеников и духовных де­тей, среди которых надо отменить прежде всего философа и основоположника славянофильства Ивана Васильевича Киреев­ского и его жену. Живя в имении недалеко от Оптиной Пустыни, супруги Киреевские часто навещали старца и стали его духов­ными детьми. Оба также почитали старца Паисия, вели о нем беседы со старцем Макарием, сожалея, что эти драгоценные рукописи остаются в большинстве своем «под спудом». Так зародилась у них мысль об их издании. Задумав это большое дело, они решили прежде всего известить об этом Московского митрополита Филарета и спросить у него совета и благословения. Митрополит отнесся очень сочувственно, дал свое благословение и обещал помощь и поддержку. Было решено начать с издатель­ства жизнеописания отца Величковского, составленного его уче­никами, а также его писем.

В тот же день, когда состоялось это решение, старец Ма­карий написал первые страницы предисловия к изданию. Так было положено начало делу издательства духовных трудов, в кото­ром, кроме Киреевских, принимали близкое участие профессора Шевырев и прот. Голубинский (исполнявший одновременно и должность цензора издания), ректор Духовной Академии Гор­ский, и другие. Печатание первого тома началось в 1846 году,

(1) Архим. Леониц Кавелин „Сказание о жизни и подвигах старца Макария ”, Москва, 1861.

373

 

 

а в январе 1847 книга уже вышла из печати. Последовали дру­гие издания. Так были напечатаны: «Устав»  Нила Сорского, писания прей. Варсануфия и Иоанна, преп. Исаака Сирина, Две­надцать Слов Симеона Нового Богослова, «Оглашения» св. Фе­одора Студита, Толкование на молитву «Отче наш» преп. Мак­сима Исповедника и проч.

Работа старца Макария заключалась в подготовлении к пе­чати славянских переводов, или снабжая их пояснительными при­мечаниями, или лее переводя их на русский язык. Перегруженный и без-того, он принялся за эту деятельность с изумительным рвением. Он жертвовал для нее своим кратким отдыхом и, не отказываясь от обычных трудов своих, руководил группой со­трудников, которые кроме греческого языка и латыни, были сведущи в богословии и получили университетское образование. Мы здесь встречаем имена Амвросия Гренкова (будущего знаме­нитого старца), о. Леонида Кавелина, (впоследствии наместника Троице-Сергиевой Лавры), о. Ювеналия Половцева (впоследствии Архиепископа Литовского) и других.

Эта новая деятельность, кроме непосредственной цели — распространения среди русского народа святоотеческих духов­ных ценностей — имела последствием то, что ученый русский мир обратил внимание на Оптину Пустынь. Литературные и ученые занятия помогли воспитать у монахов вкус, мышление и речь, что позволило людям с высшим образованием войти в сношения с монахами, без боязни быть непонятыми или непринятыми. Они находили в Оптине знакомую культурную почву, познавая жизнь и нравы монашества, которые будучи в течение восьми веков единственным образцом духовной деятельности, просвещали русский народ и были его идеалом и светочем. Действительно, для Киевской, как и для Московской. Руси, монастырь являлся академией и парламентом. Там и только там обсуждались нацио­нальные и гражданские вопросы, там вершился суд каждому царствованию; там зарождались надежды будущего и хранилась память прошлого; наконец, там получали образование, зачастую устное, но также, более редко, письменное.

Все это, позабытое с XVIII века, возобновилось в иной фор­ме, в общении с Оптинскими монахами. Кроме братьев Киреев­ских, мы встречаем там Николая Гоголя, и, позднее, в середине XIX века, Владимира Соловьева, Константина Леонтьева, Достоев­ского, поэта К. Р. (вел. князя Константина), юр. Алексея и Льва Толстых. Лев Толстой был там три раза, в последний раз за не­сколько дней до смерти, в очень тяжелый период его жизни,

374

 

 

когда, покинув семью, он метался, как раненый лев, ища лого­вища, где бы спрятаться и мирно умереть.

Это случай, единственный в своем роде, в анналах истории русской культуры, совершенно «обмирщенной» со времен Пе­тра Великого, и нигде в России, кроме Оптины, не бывало ничего подобного. Стоит ли подчеркивать, что эта связь была благо­творной и спасительной? Впрочем, духовные власти далеко не радовались, а наоборот огорчались этим.

Так, было донесение на старца Макария о том, что он сли­шком часто посещает семью Киреевских; было даже послано письмо митрополиту Филарету Московскому о том, что старец покинул скит для продолжительного пребывания у своих друзей. Киреевские без труда убедили преосвященного, что все это кле­вета. Тогда была сделана попытка опорочить старца посредством анонимного письма к Наталье Петровне Киреевской с упреками за ее участие в издательстве жития о. Паисия Величковского и его сочинений о молитве Иисусовой. «Подобные вещи, — го­ворилось там, — должны храниться в глубине монастырских ке­лий и не выноситься на улицу к соблазну непосвященных...» Письмо это не имело никаких последствий, но старцу Макарию была причинена боль и скорбь: в этом то и заключалась цель письма. Наконец, неизвестно по чьему ходатайству, митрополит Филарет возбудил в то же время в Синоде вопрос о назначении о. Макария настоятелем Волховского монастыря Орловской епархии. Это известие вызвало крайнюю тревогу среди братии Оптиной Пусты» и среди светских почитателей старца Ма­кария. Им пришлось употребить немало усилий, чтобы угово­рить преосвященного изменить свое решение и убедить его в том, что ни возраст о. Макария, ни его здоровье, ни положение его в Оптиной Пустыни, не позволяют этого назначения.

«В мире скорбни будете, но мужайтесь, Аз победих мир». (Иоан. 16.33). Эти слова Спасителя не были пустым звуком в жизни старца Макария, как и в жизни многих.

«С начала пятидесятых годов здоровье старца, всегда сла­бое, особенно пошатнулось; тщетно преданные лица убеждали его съездить в Москву в врачам». Потребовалось вмешатель­ство митрополита Филарета, предложившего ему гостеприимство, чтобы убедить его. Пребывание там и вынужденный отдых при­несли ему пользу. Затем началась Крымская кампания... взятие Севастополя... Услышав эту весть, старец Макарий зарыдал и, упав на колени, долго молился перед иконой Богоматери. Ста­рец проявлял большой интерес ко всем общественным вопросам и понимал их, постоянно соприкасаясь с людьми всех слоев об­-

375

 

 

щества и всех положений. Он очень сочувствовал вопросам об улучшении народного быта, — это было накануне освобождения крестьян, — распространения образования и воспитания народа.

За два года до кончины, старец постригся в схиму (1858), Последняя его болезнь началась 26 августа 1860 года, в день празднования Владимирской иконы Божьей Матери, особенно чтимой им. 30-го он был особорован и не переставая благосло­влял всех подходивших к его постели. 6 сентября его страдания ожесточились. Сидя на постели, со слезами взирая на образ Спа­сителя в терновом венце и на Владимирскую икону, он взывал: «Слава Тебе, Царю мой и Боже мой, Маш Божия, помози мне!» — и, простирая руки, молил о скорейшем разрешении. Наконец, 7 сентября в семь часов утра, — через час по приобщении, по окончании чтения канона на разлучение души с телом, — отец Макарий, окруженный учениками, предал дух в руки Божии.

Он был погребен возле своего наставника, отца Леонида. Философ Иван Киреевский, умерший в 1856 году, покоится в его ногах. Вдове его, Наталье Петровне, обязаны мы издательством писем старца Макария. Письма к монашествующим разделены на четыре тома, письма к мирянам собраны в один том. Письма эти содержат ценные наставления для жизни христианской, обо­снованные на писаниях св. Отцов, древних подвижников и на соб­ственном опыте старца. Чуткость и простота изложения, как и личности их автора, удивительно напоминают нам Святителя Тихона Задонского.

 

СТАРЕЦ АМВРОСИЙ (1812 -1891)

После смерти старца Макария и с исчезновением первого, старшего, поколения Оптинских старцев, их дело не прекратилось. Хранителем и исполнителем их заветов был ученик старца Ма­кария и его помощник в деле издательства духовной литера­туры — отец Амвросий. Старец Амвросий — из Оптинских стар­цев, без сомнения, самый известный, стяжавший наибольшую славу. Слава его жива еще и теперь, более полувека после его смерти, хотя при жизни он говаривал: «Я всю жизнь свою крыл чужие крыши, а своя осталась непокрытою».

«Александр Гренков, будущий отец Амвросий, родился 21 или 23 ноября 1812 года, в духовной семье села Большие Липовицы Тамбовской Епархии. Окончив Духовное Училище, он за­тем прошел успешно курс в Духовной Семинарии. Однако не по­шел ни в Духовную Академию, ни в священники. Он как будто

376

 

 

чувствовал в душе своей особое призвание, и не спешил при­строить себя к определенному положению, как бы ожидая зова Божия. Некоторое время он был домашним учителем в одной помещичьей семье, а затем преподавателем Липецкого Духовного Училища. Обладая живым и веселым характером, добротою и остроумием, Александр Михайлович был очень любим своими товарищами и сослуживцами. В последнем классе Семинарии ему пришлось перенести опасную болезнь, и он дал обет по­стричься в монахи, если выздоровеет.

По выздоровлении он не забыл своего обета, но несколько лет откладывал его исполнение, «жался», по его выражению. Однако, совесть не давала ему покоя. И чем больше проходило времени, Тем мучительнее становились укоры совести. Периоды беззаботного веселья и беспечности сменялись периодами, острой тоски и грусти, усиленной молитвы и слез. Однажды, будучи уже в Липецке, гуляя в соседнем лесу, он, стоя на берегу ручья, явственно расслышал в его журчанье слова: «Хвалите Бога, любите Бога...».

Дома, уединяясь от любопытных взоров, он пламенно молился Божией Матери просветить его ум и направить его волю. Вообще, он не обладал настойчивою волею, и уже в старости говорил своим духовным детям: «Вы должны слушаться меня с первого слова. Я — человек уступчивый. Если будете спорить со мною, я могу уступить вам, но это не будет вам на пользу». Изнемо­гая от своей нерешимости, Александр Михайлович отправился за советом к проживавшему в той местности известному подвижнику Илариону. «Иди в Оптину, — сказал ему старец, — и будешь опытен» (1). Гренков послушался. Осенью 1839 года он прибыл в Оптину Пустынь, где был ласково принят старцем Львом.

Вскоре он принял постриг и был наречен Амвросием, в па­мять святителя Медиоланского, затем был рукоположен в иеро­дьякона и, позднее, во иеромонаха. Когда отец Макарий начал свое дело издательства, о. Амвросий, окончивший семинарию и знакомый с древними и новыми языками (он знал пять языков), был одним из его ближайших помощников. Занятие по подготовке к печати аскетических писаний послужило ему самому хорошей подготовкой к его будущему старчеству. Все обещало юному ино­ку большого успеха на ученом поприще, но Бог судил иначе. Скоро после своего рукоположения он заболел. Болезнь была настолько тяжела и продолжительна, что навсегда подорвала здоровье отца Амвросия и почти приковала его к постели. Вслед-

(1) Прот. С. Четвериков.

377

 

 

ствие своего болезненного состояния он до самой своей кончины не мог совершать литургии и участвовать в длинных монастыр­ских богослужениях.

Постигшая о. Амвросия тяжелая болезнь имела для него несомненно провиденциальное значение. Она умерила его живой характер, предохранила его, быть может, от развития в: нем самомнения, и заставила его глубже войти в себя, лучше понять и себя самого, и человеческую природу. Недаром же впоследствии о. Амвросий говорил: «Монаху полезно болеть. И в болезни не надо лечиться, а только подлечиваться!». Помогая старцу Ма­карию в издательской деятельности, о. Амвросий и после его кончины продолжал заниматься этою деятельностью. Под его руководством были изданы: «Лестница» преп. Иоанна Лествичника, письма и жизнеописание о. Макария и другие книги. Но не издательская деятельность была средоточием старческих тру­дов о. Амвросия. У него не было особой склонности к книжным и кабинетным занятиям. Его душа искала живого, личного об­щения с людьми, и он скоро стал приобретать славу опытного наставника и руководителя в делах не только духовной, но и практической жизни. Он обладал необыкновенно живым, острым, наблюдательным и проницательным умом, просветленным и углу­бленным постоянною сосредоточенною молитвою, вниманием к себе и знанием подвижнической литературы. По благодати Божией его проницательность переходила в прозорливость. Он глу­боко проникал в душу своего собеседника и читал в ней, как в раскрытой книге, не нуждаясь в его признаниях. Легким, никому незаметным намеком, он указывал людям их слабости и заставлял их серьезно подумать о них. Своею прозорливостью старец удивлял многих и располагал их сразу всецело отдаваться его руководству, в уверенности, что «батюшка» лучше их знает, в чем они нуж­даются, и что им полезно, или вредно. Острота ума и прозорли­вость совмещались в старце Амвросии с удивительною, чисто ма­теринскою нежностью сердца, благодаря которой он умел облег­чить самое тяжелое горе и утешить самую скорбную душу. Его внешний облик был приятен. Лицо его, крестьянина-великоросса, с выдающимися скулами и с седой бородой, светилось умными и живыми глазами. Со всеми качествами своей богато одаренной души, о. Амвросий, несмотря на свою постоянную болезнь и хи­лость, соединял неиссякаемую жизнерадостность, и умел давать свои наставления в такой простой и шутливой форме, и вместе с тем наглядной, что они легко и навсегда запоминались каждым слушающим. Богатые и бедные, образованные и неграмотные, аристократы и простолюдины, здоровые и больные приходили к

378

 

 

нему за советом, за наставлением, искали у него облегчения в беде, просили благословения, а то и просто приходили взглянуть на него. Однако, было бы ошибочно думать, что духовность отца Амвросия походила на слащавую «святость» старца Зосимы у Достоевского. Когда это было необходимо, он умел быть взы­скательным, строгим и требовательным, применяя «наставление», палкой или же накладывая на наказуемого епитимью. Старец не делал никакого различия между людьми. Каждый имел к нему доступ и мог говорить с ним: Петербургский сенатор и старая крестьянка, профессор университета и столичная модница, Соло­вьев и Достоевский, Леонтьев и Толстой; «все в его глазах были равно нуждающимися духовными пациентами, требующими вни­мания, ласки, духовной помощи. И для каждого у старца нахо­дилось соответствующее полезное слово, указывавшее ему наилуч­ший выход из того или другого трудного положения. Слова старца не были просто прописною, общеизвестною моралью; они всегда носили индивидуальный характер, всегда сообразовались с особенностями данного лица. С чем только не приходили к нему! С какими только просьбами, жалобами, с какими только своими горестями и нуждами не приходили к старцу люди! При­ходит к нему молодой священник, год тому назад назначенный, по собственному желанию, на самый последний приход в епар­хии. Не выдержал он скудости своего приходского существо­вания и пришел к старцу просить благословения на перемену места. Увидев его издали, старец закричал: «Иди назад, отец! Он один, а вас двое!» Священник, недоумевая,  опросил старца что значат его слова. Старец ответил: «Да ведь дьявол, который тебя искушает, один, а у тебя помощник — Бог! Иди назад и не бойся ничего; грешно уходить с прихода! Служи каждый день литургию и все будет хорошо!» Обрадованный священник вос­прянул духом и, вернувшись на свой приход, терпеливо повел там свою пастырскую работу и через много лет прославился, как второй старец Амвросий.

Одна крестьянка со слезами просила научить ее чем кормить порученных ей господских индюшек, чтобы они не дохли, и ста­рец, расспросив, как она их кормит, дал ей соответствующее наставление. Когда ему указывали что он напрасно теряет с ней время, он отвечал: «Да ведь в этих индюшках вся ее жизнь, от них зависит ее душевный покой, а душа ее так же драгоценна, как и душа человека с более высокими запросами». О. Сергий Четвериков вспоминает, как пришлось ему «идти из Козельска в Оптину Пустынь с одной старухой, городской мещанкой. И она рассказала: У меня был сын, служил на телеграфе, разносил те-

379

 

 

леграммы. Батюшка знал и его и меня. Сын часто носил ему те­леграммы, а я ходила за благословением. Но вот сын мой забо­лел чахоткой и умер. Пришла я к батюшке — мы все шли к нему со своим горем. Он погладил меня по голове и говорите «Обор­валась твоя телеграмма!»  «Оборвалась, говорю, батюшка!» и заплакала. И так мне легко на душе стало от его ласки, как будто камень свалился».

Эта замечательная нежность, сердце открытое для всякого людского горя, истинное желание каждому подать помощь и утешение, сделали о. Амвросия старцем и всеобщим· духовным руководителем. В нем поражал исключительный дар понимания людей, состояния души собеседника и умение подать нужную помощь. На Достоевского это произвело неизгладимое впечат­ление: «...до того много принял в душу свою откровений, со­крушений; сознаний, что: под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, при­ходившего к нему, мог угадывать с чем тот пришел... Почти все, входившие в первый раз к старцу, входили в страхе и беспокой­стве, а выходили от него· почти всегда светлыми и радостными...» (Братья Карамазовы).

Толстой, после беседы с о. Амвросием, радостно сказал «Этот о, Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним и как-то легко и отрадно стало у меня ша душе. Вот когда с та­ким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога».

Другой писатель, Евгений Погожев (Поселянин) говорил:

«Меня поразила его святость, которую я чувствовал не разбирая, в чем она; — и та непостижимая бездна любви, которая, как следствие его святыни, была в нем. И я, смотря на него, стал пони­мать, что значение старцев благословлять и одобрять жизнь и посылаемые Богом радости, учить людей, жить счастливо и по­могать им нести выпадающие на их долю тягости, в чем бы они не состояли» (подчеркнуто автором этого очерка).

«Все это очень характерно», говорит В. Розанов. О. Амвро­сий, очевидно принадлежал к тому разряду людей, которых мы назвали бы «озаренными» благодатью, которые, подобно вершинам гор освещенных солнцем среди еще затуманенных долин, высятся над средним уровнем людей, являясь для них истинными благотворителями, Василий Розанов, на своем образном языке, называет таких людей «Святой тип — как бы разлитый в человечестве «Лурд», откуда исходят здоровье, веселье, облегчение жизненных тягот... Благодеяние от него льется духовное, да, наконец, и физическое. Все поднимаются духом, только взирая на него... Самые принципиальные люди посещали его (о. Амвро-

380

 

 

сия) и никто не сказал ничего отрицательного. Золото прошло через огонь скептицизма и не потускнело». (1)                                         

В старце в очень сильной степени была одна русская черта: он любил что-нибудь устроить, что-нибудь создать. Созида­ющая деятельность была у него, в; Крови. Он часто· научал дру­гих предпринять какое-нибудь дело, и когда· к нему приходили сами за благословением на подобную вещь частные люди, он с горячностью принимался обсуждать и давал не только благо­словение, но и добрый совет. Когда перед ним в отчаянии ломали руки, умоляя научить, что делать, он не говорил: «не знаю что сказать вам, не умею», а показывал-как и что делать. Остается совершенно, непостижимым, откуда брал отец Амвросий те глубочайшие сведения по всем отраслям человеческого труда, которые в нем были. Во всех случаях и обо всем он умел что-нибудь сказать.

Внешняя жизнь старца в Оптинском скиту довольно точно описана Достоевским в «Братьях Карамазовых», хотя портрет старца Зосимы —не образ отца Амвросия, но этого, впрочем, и в мыслях не было у писателя. «День его начинался часа в че­тыре-пять утра. В это время он звал к себе келейников, и чи­талось утреннее правило. Оно продолжалось более двух часов, после чего келейники уходили, а старец, оставшись один, пре­давался молитве и готовился к своему великому дневному слу­жению. С девяти часов начинался прием: сперва монашествую­щих, затем мирян. Прием длился до обеда. Часа в два ему при­носили скудную еду, после которой он час-полтора оставался один. Затем читалась вечерня, и до ночи возобновлялся прием. Часов в 11 совершалось длинное вечернее правило, и не раньше полуночи старец оставался, наконец, один. Отец Амвросий не любил молиться на виду. Келейник, читавший правило, должен был стоять в другой комнате» (2). Однажды, один монах на­рушил запрещение и вошел в келью старца: он увидел его сидящим на постели с глазами устремленными в небо и лицом оси­янным радостью.

Между часами, отданными посетителям, нужно было найти, время для разборки и писанья многочисленных писем. Со всех концов России приходили письма, которые надо было прочесть и дать на все ответ. Ежедневно их приходило от 30 до 40. Часть этой переписки сохранилась и была напечатана, в журнале, «Ду-

(1) В. Розанов „Около церковных стен”, II, С. Петербург, 1906, стр. 97.

(2) Е. Поселянин.

381

 

 

­шеполезное чтение» в 1891-1897 годах. Но большая часть, не изданная, вероятно теперь погибла.

Так, в течение более тридцати лет, изо дня в день старец Амвросий совершал свой подвиг. В последние десять лет своей жизни он взял на себя еще одну Заботу: основание и устройство женской обители в Шамордине, в 12 верстах от Оптины, где кроме 1000 монахинь имелись еще приют и школа для девочек, богадельня для старух и больница. Эта новая деятельность была для старца не только лишней материальной заботой, но и кре­стом, возложенным на него Провидением и закончившим его подвижническую жизнь. Монастырские нужды Шамординской обители требовали частого присутствия там старца, а следова­тельно длительных отлучек его из Оптины. Оптинская братия огорчалась и роптала  на невозможность постоянно общаться с ним и поверять ему ежедневно свои духовные нужды. Не нра­вились эта отлучки и Епархиальной власти, рассуждавшей, что монаху-схимнику не подобает оставлять свой скит и проживать в женской обители. С отцом Амвросием повторялась та же исто­рия, которая уже бывала со старцами Львом и Макарием. О. Амвросий принял этот крест со смирением, говоря: «Немало я принял незаслуженной славы на своем веку. А кто пользовался славой на земле, тот должен пострадать за это, или в здешней временной жизни, или в будущей вечной. Лучше уж пострадать временно в здешней жизни, нежели вечно в будущей».

1891 год был последним в земной жизни старца. Все лето этого года он провел в Шамординской обители, как бы спеша закончить и устроить там все незаконченное. Видно из всех его слов, из всех его распоряжений, что он ясно сознавал прибли­жение своей кончины. Приехав в Шамордино в начале лета, он задержался там по важным обстоятельствам. Шли спешные ра­боты, которые надо было возможно скорее кончить; новая на­стоятельница нуждалась в руководстве и указаниях. Старец, повинуясь распоряжениям консистории, неоднократно назначал дни своего отъезда, но ухудшение здоровья, наступавшая сла­бость — следствие его хронической болезни — заставляли его откладывать свой отъезд. Так протянулось дело до осени. Вдруг пришло известие, что сам преосвященный, недовольный медли­тельностью старца, собирается приехать в Шамордино и увезти его. Весть эта сильно обидела сестер. О. Амвросий, наоборот, отнесся к ней спокойно. Осенняя погода неблагоприятно отра­зилась на здоровье старца. Он должен был слечь в постель. Это была его последняя болезнь.

382

 

 

Наконец, в Шамордине было получено известие, что владыка выехал из Калуги. Тем временем старец Амвросий слабел с каж­дым днем. «И вот — едва преосвященный успел проехать поло­вину пути до Шамордина и остановился ночевать в Перемыщльском монастыре, и сидел вечером за чаем с настоятелем мона­стыря, как ему подали телеграмму, извещающую его о кончине старца. Преосвященный изменился в лице и, подавая телеграмму настоятелю, смущенно сказал: «что же это значит?» Был вечер 10 (22-го) октября. Преосвященному советовали на дру­гой день вернуться в Калугу, но он ответил: «Нет, вероятно, такова уж воля Божия! Простых иеромонахов архиереи не отпевают, но это особенный иеромонах — я хочу сам совершить отпевание старца» (1).

Шамординские сестры очень хотели, чтобы тело старца Ам­вросия осталось в их обители, но в этом им было отказано. Было решено перевезти его в Оптину Пустынь, где провел он свою жизнь и где покоились, его духовные руководители — старцы Лев и Макарий. Там он и погребен. На мраморном надгробии выгравированы слова Апостола Павла: «Бых немощным, яко немощен, да немощныя приобрящу. Всем бых вся, да всяко некия спасу». (1 Кор. 9.22). Слова эти точно выражают смысл жизнен­ного подвига старца.

Библиография:

И. Смолич «Leben und Lehre der Starzen», Wien 1936. — Прот. C. Четвериков «Оптина Пустынь», Париж 1926. — Е. Поселянин (Пого­жей) «Русские подвижники XIX века», Спб. 1910 (жизни старцев Льва, Макария и Амвросия). — Архим. Леонид Кавелин «Сказание о жизни иеросхимонаха Макария Москва 1861. — Письма старца Макария «Христиане, живущие в миру» (письма к г-же Киреевской) изд. Свято-Троицкой Лавры.

— Письма старца Макария «К монашествующим», Москва 1862. — Архим. Г. Борисоглебский «Оказание о жизни о. Амвросия», Москва 1893.

— «Жизнеописание старца Амвросия», Москва 1900. — В. Розанов «Оптина Пустынь» (старец  Амвросий) в «Около церковных стен», Спб. 1906, т. II. — Письма старца Амвросия в «Душеполезном чтении», 1891-1897.

(1) Прот. С. Четвериков.

383

 

 

 

ПРЕПОДОБНЫЙ СТАРЕЦ СЕРАФИМ САРОВСКИЙ (1759-1833)

Преподобный Серафим — одна из самых значительных личностей в истории русской духовности, наряду со святыми Феодосием Печерским, Сергием Радонежским и Тихоном За­донским. На заре обращения Руси в христианство и появления у нее монашества, мы видели в Преп. Феодосии идеальный образ инока, каким он представляется русскому благочестию. Преп. Сергий явился, как законченный образец доброты и, тем самым, как идеал русской общественной и национальной жизни. Святой Тихон явил образ истинного пастыря и святителя. Наконец, Преп. Серафим встает перед нами, как неиссякаемый источник сердеч­ного благоволения в личных отношениях между людьми. Словно в световом центре, в нем сгущается характерная идея русской духовности:        преображение всякой твари силою добровольной жертвы любви и сострадания. Он — как бы живой образ буду­щего восстановления всего сотворенного, сроки которого от нас скрыты, но залог которого нам дан через воскресение и в вос­кресении Иисуса Христа. Уже в нынешней земной жизни, нам доступно предвкушение «воскресения мертвых» и «жизни бу­дущего века». А по прекрасному выражению Симеона Нового Богослова, «воскресение мертвых» и есть «Святой Дух», по­этому мы можем сказать, что Преп. Серафим — как пишет проф. В. Н. Ильин — «принес видимое откровение о Господе Святом Духе».

Несмотря на значительную популярность, которой пользо­вался и до сих пор пользуется Преп. Серафим, у нас еще нет его полного и по-настоящему критически составленного жизне­описания. Причина этого в том, что материалы, находящиеся в различных архивах, во многих случаях еще не опубликованы. Основные источники, которыми мы располагаем, происходят из двух раздельных архивных хранилищ. С одной стороны, архивы и устное предание Саровского монастыря составили источник повествования иеромонаха Сергия, опубликованного в 1839 г., вскоре после кончины Преподобного. С другой стороны, архивы или летописи Дивеевского монастыря были опубликованы в 1903 г. архимандритом, впоследствии — митрополитом, Серафи-

385

 

 

мом. Саровские источники — более сухие, тогда как дивеевские порою отдают благочестивой романтикой.

Преп. Серафим родился 19 июля 1759 г. в Курске и проис­ходил из купеческой семьи Мошниных. Ему дали имя Прохор в честь одного из семи диаконов первоначальной Церкви. Его отец Исидор Мощнин был владельцем строительного предприя­тия и начал строительство собора в Курске. Он умер, когда Про­хор — его второй сын — был еще совсем маленьким и его вдова еще в течение двенадцати лет продолжала руководить начатым строительством. Однажды, при посещении вместе с нею про­изводившихся работ, маленький Прохор упал с карниза и остался невредим. Когда ему исполнилось десять лет, началось его на­чальное образование. Прохор был способным ребенком и учился без труда. Быстро научившись свободно читать и писать, он стал отдаваться чтению Библии, Псалмов и других духовных книг, к которым у него с детства проявлялось особое влечение.

Его духовное призвание сказалось очень рано; «находясь еще в миру, Прохор, тем не менее, ни в каком смысле не был мирским, — пишет проф. В. Н. Ильин. Торговое дело, которым занимался его старший брат Алексей, совершенно не привлекало его и за­нимался он им исключительно повинуясь старшим. Все существо его было поглощено чтением святых книг, стремлением посто­янно посещать храм; уже в это время наблюдалась у него склон­ность к уединенному богомыслию». В восемнадцать лет он объ­явил своей матери о Своем твердом решении уйти в монастырь. Его мать, женщина умная и благочестивая, не имела против этого никаких возражений. В противоположность матери Преп. Феодосия, которая некогда, в том же Курске, всеми силами пы­талась удержать своего сына при себе, мать Прохора благосло­вила его и дала ему медное распятие, которое он с тех пор всегда носил на груди. Для начала юноша, с пятью товарищами, из которых четверо по его примеру оставили мир, отправился в Киев, помолиться о помощи и покровительстве великому осно­воположнику русского монашества, Преп. Феодосию. Прибыв в Киев, Прохор пошел к одному очень известному старцу, Досифею, который посоветовал ему постричься в· Саровском мона­стыре. Монастырь этот стоял на речке Сарове, притоке Оки, в Тамбовской губернии, на месте, где еще возвышались развалины прежнего татарского города. Он был основан в XVII веке как чисто общежительный, но в 1764 г. стал «пустынью», т. е. в нем наряду с общежитием было допущено отшельничество в окру­жавшем монастырь дремучем лесу.

20 ноября 1779 г. в канун Введения во храм Пресвятой Бо­-

386

 

 

городицы, Прохор попросился в Саровскую обитель. Ему было девятнадцать лет. Будучи послушником, он прошел здесь все послушания, предписываемые восточным монашеством, трудился сначала в хлебопекарне, потом в столярне. «Общая одаренность его природы — пишет В. Н. Ильин — сказалась и здесь; он об­наружил настолько большое мастерство и сноровку в этом реме­сле, что его даже наименовали Прохором-столяром. Во всех дол­жностях он обнаружил необычайное усердие и добросовестность; но особенно выделялся он своим молитвенным рвением — усер­дием как к церковной так и в келейной молитве. В свободное от молитвы и послушания время он занимался чтением Священного Писания, святоотеческой, аскетической и житийной литературы».

Прохор не ограничивался простым чтением всего этого. Он старался воспринимать и усваивать. «Исключительное воздер­жание в пище и сне составляло уже в этот период отличитель­ную особенность его жизни. Он ел один раз в день, да и то мало. По средам и пятницам ничего не ел. Тогда же, испросив благо­словение от своего старца, он стал удаляться в лес для того, чтобы в полной сосредоточенности совершать молитвенное пра­вило Св. Пахомия Великого. В этот же период для него насту­пило испытание, давшее ему возможность проявить силу и кра­соту столь рано созревшего духа.

1780 г. ознаменовался для молодого подвижника началом тяжкого недуга, мучившего его около трех лет. Большую часть этого Времени ему пришлось пролежать. Он отклонил предло­жение старцев призвать врача, но попросил молить о себе. Были отслужены всенощная и литургия о здравии больного. Последо­вало быстрое выздоровление. Лишь незадолго до своей кончины подвижник рассказал о тайне своего исцеления, оно было чудом, явленным на нем Божией Матерью. Пресвятая Дева явилась ему со словами «этот — нашего рода»  (слова, обращенные к ап. Иоанну Богослову, который сопровождал Ее вместе с ап. Петром в чудесном посещении больного). Коснувшись рукою головы его, а жезлом, бывшим у Нее в руке — бока, — Она исцелила его» (В. Н. Ильин).

После этого Прохор стал собирать на церковь, строившуюся при монастырской больнице. Для этого он ходил пешком по ок­рестным городам и монастырям и своими руками соорудил для алтаря этой церкви престол из кипарисового дерева. 13-го ав­густа 1786 г. он был пострижен и назван при этом Серафимом. Ему было тогда 27 лет. «По общему свидетельству, он был не­обычайно мужественного телосложения, несмотря на воздержа­ние и перенесенную болезнь. Лицо его отличалось особым бла­-

387

 

 

гообразием. Осенью того же года он был рукоположен в сан иеродиакона.

«Имя свое — Серафим — вновь рукоположенный оправдал полностью — продолжает В. Н. Ильин. Теперь наступили для него дни непрерывного молитвенного горения и совершенно ис­ключительного прилежания и ревности о храме Божием, из ко­торого он уходил только для краткого ночного отдыха. Среди таких молитвенных и богослужебных трудов, преподобный удо­стоился новых видений. Он видел ангелов, сослужащих и поющих в церкви и, наконец (1), глаза его раскрылись для лицезрения самого Господа Иисуса Христа, который явился ему в образе Сына Человеческого, шествующего в храм с небесными силами и благословляющего молящихся и служащих. Ослепленный таким страшным и сладостным видением, Преподобный долго не мог говорить (2). Придя в себя, он рассказал об этом своим стар­цам, умолчав перед другими. Опасность гордости была устранена их советами — и Преподобный с этого дня еще более преуспе­вал в монашеском житии в самоуничижении и смиренномудрии. И действительно, это видение было еще не увенчанием его под­вига, а укреплением на дальнейшем трудном пути монашеского крестоношения».

2-го сентября 1793 г. он был рукоположен в иеромонахи Тамбовским епископом. В течение нескольких месяцев, которые ему оставалось еще провести в монастыре, он каждый день слу­жил обедню (что было редким явлением в России, особенно в XVIII веке) и проявлял такое благочестивое рвение, что это вы­зывало восхищение всего монастыря. Через год после своего ру­коположения, в 1794 г., он получил от своего наставника разре­шение оставить монастырское общежитие и начать подвиг от­шельнической жизни, который ему было суждено продолжать до 1825 г.

Взяв с собой Священное Писание и Правило Св. Пахомия, которое он имел обыкновение читать ежедневно, Серафим уда­лился в лес, в маленькую хижину без окон, в пяти верстах от монастыря. Питался он одним черствым хлебом, доставлявшимся ему в определенные сроки, да овощами, которые он сам выра­щивал и приготовлял. Впоследствии он и овощи перестал есть и питался одной горькой травой — «сниткой». По несколько дней в неделю, в особенности по средам и пятницам, он не ел вообще

(1) За литургией в Страстной Четверг после Малого входа.

(2) Его пришлось взять под руки и увести за иконостас, где он и оставался в безмолвии два часа.

388

 

 

ничего. Несмотря на такое слабое питание, он днем занимался тяжелым трудом дровосека или чтением, а ночи посвящал мо­литве и размышлению, без освещения и без огня, даже в самые суровые зимы; спать позволял себе лишь самое короткое время, прямо на голом полу. Тем не менее, его лицо «было радостно и светло, как у ангела», говорят летописи, и, как в земном раю, отблеск этой внутренней радости покорял лесных зверей, лисиц, волков, медведей, приходивших к era келии и окружавших его в, ожидании еды, которую они получали из его рук. Одежда Се­рафима была самой простой: шерстяная камилавка на голове, один и тот же белый холщевый балахон зимой, как и летом, и на нем медный крест — благословение матери. На плечах Серафим носил в суме Евангелие, с которым не расставался никогда, чтобы во всякое время иметь возможность его читать и никогда не за­бывать о бремени, взятом на себя Христом. Летом, в самую сильную жару, он отправлялся собирать на соседних болотах мох, служивший ему удобрением для его огорода. На него на­брасывалась всевозможная мошкара и безжалостно жалила, к его великой радости, ибо он говорил: страсти упраздняются стра­данием и скорбями добровольными или посланными Промыслом Божиим.

Одним из благочестивых обычаев Серафима было — давать разным местам в лесу названия, заимствованные из священной истории. Так, одно место он называл Иерусалимом, другое — Назаретом, третье — фавором и т. д. Молясь в этих местах, он любил вспоминать соответствующие события из истории нашего опасения. И Святая Земля, находившаяся в тысячах верст от него, стала ему духовно близкой, она освящала своим, если можно так выразиться, сверх пространственным присутствием дебри русского леса.

Следуя правилу Св. Пахомия, Серафим каждый час, днем и ночью, читал псалом и молитву, перед тем как есть, единствен­ный раз, в день обычно под вечер, читал шесть псалмов и шесть молитв, не говоря о тысячах молитвенных возгласов и сотнях земных поклонов, которыми он поддерживал постоянную молитву сердцем. Каждую субботу и в канун праздников он неизменно приходил служить всенощную вместе со своей братией, но сам служить литургию он отказывался, из особого преклонения пе­ред святой тайной и из смирения. Он ограничивался тем, что, надев епитрахиль, причащался рано утром и после этого поспе­шно уходил назад в свою хижину. Ношению власяницы он пред­почитал безропотное перенесение оскорблений и презрения.

Об искушениях, которым он подвергался в своем уединении,

389

 

 

мы не знаем ничего. Приходилось ли ему, как Св. Антонию, пе­реносить нападения демонов? Это нам тоже неизвестно; но впо­следствии, однажды, когда его спрашивали о бесах, у него выр­вались слова: «Они гнусны!» Великие искушения одиночества, чувство покинутости, ужас, упадок духа и иные нравственные терзания, без сомнения, его не миновали. Приходилось бороться и он боролся, в особенности с богохульными мыслями, которые одно время нападали на него со страшной силой. День и ночь он взывал тогда ко Христу и к Божией Матери, моля Их о помощи. Наделенный крепким здоровьем, Серафим не щадил своих сил. Помимо молитвы, он с удвоенным рвением занимался своим по­стоянным и очень тяжелым трудом: в любое время года и в лю­бую погоду рубил лес на дрова или строил в осушенных местах. Однажды — это было 12-го сентября 1804 г., — когда он так работая в лесу, на него напали два разбойника, желавшие отнять у него деньги. С топором, который был у него в руках, ему ни­чего не стоило бы защититься, но он предпочел терпеть и по­лучил такие сильные удары обухом своего же топора, который он добровольно выпустил из рук, что остался лежать полумерт­вым, и лишь через несколько дней с трудом добрался до мона­стыря для лечения после недели жесточайших страданий, по­несенных им от повреждений признанных врачами смертельными, опять, как и в дни его послушничества, удостоился он видения Божией Матери, пришедшей к нему в сопровождении ап. Пе­тра и Иоанна с теми же словами: этот — нашего рода. Быстрое выздоровление, при отсутствии медицинской помощи (святой отказался принять ее), снова обличило истинную, подлинную реальность этого посещения»  (В. Н. Ильин).

Но только через пять месяцев он оказался в состоянии вер­нуться в свое уединение к своему обычному образу жизни. «Зна­ком жестокой борьбы со злом, из которой он вышел полным по­бедителем — продолжает В. Н. Ильин, — стала его согбенность от понесенных повреждений: получив их, он уже навсегда стал ходить согнувшись и постоянно опираясь на палку и свой рабочий топор, либо мотыгу. Страдальческая согбенность «убогого Се­рафима» как бы видимо символизировала его смирение. Послед­нее сказалось не только в мужественном и кротком перенесении «злостраданий» от насильников, но и в прощении их. Он горячо заступился за злодеев, после того как спустя некоторое время они были случайно обнаружены. Здесь Преподобный не остано­вился даже перед угрозою: он решительно заявил, что уйдет вовсе из обители и вообще покинет край, если что-нибудь с ними сделают».

390

 

 

«Этою «жизнью во Христе», этим «облечением во Христа», кажется, была достигнута высшая мыслимая для человека сту­пень совершенства во всех смыслах: целомудрие, бдение (т. е. непрерывная память о Боге), пост, непрестанная молитва, кро­тость, смирение, послушание, совершенное незлобие, — наконец и видимое, наружное возложение и ношение «язв Господа Иису­са Христа на теле» по слову апостола. Но для совершенства нет пределов и. изощренный в опыте духовности взор подвиж­ника видел ступени, по которым еще надлежало ему восходить».

С 1804 г. по 1807 г. Серафим прервал свои обычные работы и, найдя в лесу большой камень, начал новый этап своей духов­ной жизни. Он стал столпником. Три года (тысячу ночей, говорит предание), когда мир потрясали войны и триумфы Наполеона и Александра, Серафим провел на коленях на камне, с воздетыми к небу руками, беспрестанно повторяя молитву мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному!» Днем он молился на другом камне, ближе к своей хижине, и немного отдыхал. Этот подвиг столпничества, осуществленный в XIX веке, — единственный в своем роде. Это была мировая умилостивительная жертва, при­носившаяся в эти годы, в этом лесу, Святым русским иноком. Вся земля через него приносила себя Богу и молилась его устами.

В 1807 г. Серафим кончил свой подвиг столпничества чтобы начать подвиг молчальника; он не обменивался больше ни еди­ным словом с теми, кого он встречал, и падал перед ними на землю в знак своего решения не вступать в разговор. Тем вре­менем умер Саровский игумен, и его преемник, едва вступив в должность, стал проявлять определенную враждебность к свя­тому отшельнику. Он завидовал его святости, а позже и его из­вестности. Еще более печально то, что и многие из монастырской братии, поощряемые на это игуменом, начали по-настоящему преследовать Серафима. Они досаждали и вредили ему, как мо­гли, дошли даже до того, что разрушили маленькую печь в его хижине. Словом, в Сарове повторилась история Св. Тихона За­донского. «Поистине, как говорит св. апостол Павел: «беды во лжебратии» (II Кор. 11, 26)», — отмечает В. Н. Ильин. В 1810 г. игумен потребовал, чтобы Серафим вернулся в мона­стырь. Преподобный покорился беспрекословно. 8-го мая он вернулся в монастырь, выбрал себе маленькую келию, площадью в три кв. метра, и затворился в. ней, не допуская к себе никого кроме больничного служки и священника, приносившего ему причастие.

«Образ жизни — пишет В. Н. Ильин — был также до край­ности суров. Огонь горел только в лампадке — перед единствен­-

391

 

 

ной иконой, находившейся в его келии, — иконой Божией Матери «Умиление»  (святой называл ее — «Радость всех радостей»). Келия не отапливалась никогда. Постели в келии не было и спал он на мешках с камнем. Приближаясь же к минуте своего отшествия — свидетельствует «Летопись», он начал опочивать таким образом: становился на колени и спал ниц к полу, поддер­живая руками голову. Молитвенный подвиг состоял в следующем. Ежедневно совершалось огромное правило Св. Пахомия Великого. Затем в понедельник прочитывалось целиком Евангелие от Марка, в-среду — от Луки, в четверг — от Иоанна. В пятницу Препо­добный совершал службу Кресту Господню, а в субботу — службу всем святым. К этому присоединял ежедневно по 1000 поклонов. В число аскетических упражнений затворника в это время (1) входило и ношение на плечах тяжелого железного креста». В сентябре 1815 г. его преображение в· Боге продвинулось уже так далеко, что продолжать затвор и отшельничество стало для него бесполезным. Тогда он стал постепенно· ослаблять суровость затвора. Так, он дал свое благословение некоторым лицам и отворил дверь своей келии.

«В это время — продолжает В. Н. Ильин — посещать и ви­деть его могли все желающие. Но молчальничество все еще про­должалось, Вскоре однако он стал вступать в душеполезные и наставительные беседы с приходившими к нему за советами и наставлениями членами братии. Все более и более увеличивалось число иноков и мирян жаждавших его благословения и поучений. Слишком уж явным и ярким светом сияла его святость, чтобы она могла укрыться от взоров даже непосвященных и грешных людей». Наконец, 25 ноября 1825 г. ему вновь явилась Божия Матерь и прямо повелела ему выйти из затвора, чтобы нести утешение и помощь ближним; следуя этому повелению, Серафим совершенно прекратил затвор, продолжавшийся 15 лет, и ши­роко открыл двери тысячам и тысячам страждущих людей, приняв на себя новый крест — быть их духовным отцом и руководителем. Так начался четвертый и последний этап его жизни — период действенного служения ближним, период старчества — он стал «Старцем Серафимом». «Ни один еще святой Русской земли — писал В. В. Розанов — так не повторил, но без преднамере­ния, неумышленно, великих фигур, на которых, собственно; как мост на своих сваях, утверждалось христианство» (2), Действи­тельно, мы знаем святых столпников, затворников, исповедни-

(1) В течение десяти лет.

(2) В. В. Розанов «Темный Лик», СПБ: 1911, стр. 31-32.

392

 

 

ков, молчальников, старцев. Серафим был всем этим вместе. Он свел воедино все пути, которыми душа поднимается к Богу. Этот пример — быть может единственный в истории христианской святости.

Став «всяческим для всех», Преп. Серафим не вполне от­казался от своего любимого уединения; время от времени он удалялся в новую «пустыньку», построенную ближе к монасты­рю, чем прежняя, около источника, вода которого, по его молитве, совершала чудесные исцеления. Слава о святом старце быстро распространилась по всей России. Целыми днями он утешал не­счастных, наставлял толпы людей, приходивших к нему за со­ветом, без устали выслушивал всевозможные жалобы. На все во­просы, даже самые неожиданно-странные, он отвечал с одина­ковой простотой, с добродушной улыбкой, часто не без юмора. Посетителей бывало иногда по тысяче в день, а он к концу дня не проявлял никаких признаков утомления, так же приветливо встречал последних, как первых, говорил им сначала все те же слова: «Христос воскресе, моя радость», потом показывал им икону Божией Матери «Умиление», которая всегда была с ним, и добавлял: «Вот радость всех радостей». Достигнув своей молитвенной и подвижнической жизнью необычайного единения с Богом, Серафим тем самым стал по-новому необычайно близок людям. Вместе с властью в духовном мире он получил власть над миром материальным. Отсюда — множество чудес, добавившихся к расточавшимся им утешениям и к преподававшимся им со­ветам и наставлениям. Первым человеком, которого он исцелил, был М. В. Мансуров, «еще за два года до полного открытия затвора. Болезнь была настолько сложная и безнадежная, что врачи отказались от него. Знаменуя болящего елеем, святой ска­зал «По данной мне от Господа благодати, я первого тебя вра­чую». Тут же выздоровев, Мансуров с восторгом бросился к ногам подвижника. Святой его поднял и сказал ему строго: «Разве Серафимово дело мертвить и живить, низводить во ад и возводить? Это — дело единого Господа, Который творит волю, боящихся Его и молитву их слушает. Господу Всемогу­щему да Его Пречистой Матери даждь благодарение». (В. Н. Ильин).

Все приближавшиеся к «батюшке Серафиму»  находили в нем не святого с иконы, разговаривающего «общими местами и бла­гочестивыми прописями, а особое к нему только обращенное и для него только существующее живое лицо» (В. Н. Ильин). Его «прозорливость», позволявшая ему читать в глубинах челове­ческих душ, была изумительной. После его кончины были найдены

393

 

 

пачки писем, обращенных к нему и оставшихся нераспечатан­ными: на всех их он в свое время дал устные ответы.

Дар прозорливости у святых, вообще составляет некоторую проблему. Где искать ее решения, указывают нам слова Преп. Серафима, сказанные им однажды на эту тему: «Как железо ковачу, так и я предал себя и свою волю Господу Богу. Как Ему угодно, так и действую; своей воли не имею, а что Богу угодно, то и передаю»... Другой раз посетитель пораженный его изу­мительным знанием чужих сердец, сказал ему: «Ум ваш так чист, что от него ничего не сокрыто (в сердце ближнего»; в ответ на это Серафим положил свою правую руку ему на уста и сказал: «Не так ты говоришь, радость моя. Сердце человеческое открыто одному Господу и один Бог сердцеведец... А я, грешный Серафим, первое помышление, являющееся в душе моей, считаю указанием Божиим, и говорю, не зная, что у моего собеседника на душе, а только верую, что так мне указывает воля Божия для его поль­зы. А бывают случаи, когда мне выскажут какое-либо обстоя­тельство, и я, не поверив его воле Божией, подчиню своему ра­зуму, не прибегая к Богу, — в таких случаях всегда делаются ошибки». Иными словами, по учению Преп. Серафима, человек полной отдачей самого себя Богу, смирением и «самоуничиже­нием» по примеру Христа приобретает в той или иной степени участие во всеведении и всемогуществе Божием.

Особого внимания заслуживает также другой случай чудес­ного исцеления, так как он касался лица, ставшего впоследствии свидетелем и собеседником Преи. Серафима при изложении им его учения о смысле жизни и о Святом Духе. Вот как это расска­зано самим заинтересованным лицом, Н. А. Мотовиловым:

«Великий старец Серафим исцелил меня от тяжких и неи­моверных, великих ревматических и других болезней, с рассла­блением всего тела и отнятием ног, с язвами пролежней на спине и боках, коими страдал неисцелимо более трех лет. 5-го сентября 1831 г. я был привезен в Саровскую пустынь; 7-го сентября и 8-го на день Рождества Божией Матери удостоился я иметь две беседы с батюшкой о. Серафимом. Когда на другой день, 9-го сентября, четверо человек, носившие меня на своих руках, а пятый поддерживавший мне голову, принесли меня к нему, на­ходящемуся в беседе с народом тогда возле большой и очень толстой сосны на его сенокосной пожнинке меня посадили. На просьбу мою помочь мне и исцелить меня он сказал: «да ведь я не доктор, к докторам надобно относиться, когда хотят лечиться от болезней каких-нибудь». Я подробно рассказал ему бедствия мои и что я все главные способы лечения испытал, но ни от од­-

394

 

 

ного способа не получил исцеления болезней моих и затем ни в чем уже не полагаю себе спасения и не имею другой надежды получить исцеление от недугов, кроме как только лишь благодатью Божией. Но будучи грешен и неимеючи дерзновения сам ко Господу Богу, прошу его святых молитв, чтобы Господь исцелил меня. И он сделал мне вопрос: «а веруете ли вы и Господа Иису­са Христа, что Он есть Богочеловек, и в Пречистую Его Божию Матерь, что она есть Приснодева?» Я отвечал: «верую». — «А веруете ли, продолжал он меня спрашивать, что Господь как прежде исцелял мгновенно и одним словом Своим или прикосно­вением Своим все недуги, бывшие в людях, так и ныне также легко и мгновенно может по-прежнему исцелять требующих по­мощи одним же словом Своим, и что ходатайство к Нему Бо­жией Матери за нас всемогуще и что по сему Ее ходатайству Господь Иисус Христос и ныне так же мгновенно и одним словом может исцелить вас?» Я отвечал, что истинно всему! этому ве­рую, и если бы не веровал, то не велел бы везти себя к вам. «А если веруете, — заключил он, — то вы здоровы уже!» — «Как здоров, — спросил я, — когда люди мои и вы держите меня на руках». — «Нет! — сказал он мне, — вы совершенно всем телом вашим теперь здоровы в конец!» И он приказал державшим меня на руках своих людям моим отойти от меня, а сам, взявши меня за плечи, приподнял от земли и, поставив на ноги мои, сказал мне: «крепче стойте, тверже утверждайтесь ими на земле вот так; не робейте, вы совершенно здоровы те­перь». И потом прибавил, радостно смотря на меня: «вот видите ли, как вы хорошо теперь стоите». Я отвечал: «поне­воле хорошо стою, потому что вы хорошо и крепко держите меня». И он, отняв руки свои от меня, сказал: «ну, вот уже и я теперь не держу вас, а вы и без меня все крепко же стоите; идите же смело, батюшка мой. Господь исцелил вас, идите же и трогайтесь с места». Взяв меня за руку рукою своею, а другою в плечи немного подталкивая, повел меня по траве и по неровной земле, около большой сосны, говоря: «вот, ваше боголюбие, как вы хорошо пошли!» Я отвечал: «да, потому что вы хорошо меня вести изволите!» — «Нет, — сказал он мне, отняв от меня руку свою, — Сам Господь совершенно исцелить вас изволил, и Сама Божия Матерь о том Его упросила, вы и без меня теперь пойдете и всегда хорошо ходить будете; идите же», и; стал толкать меня, чтобы я шел. «Да я эдак упаду и ушибусь...» — сказал я. «Нет, — противоречил он мне, — не ушибетесь, а твердо пойдете»... И когда я почувствовал в себе какую-то свыше осенившую тут Меня силу, приободрился немного и твердо

395

 

 

пошел, то он вдруг остановил меня и сказал: «довольно уже»,, и спросил: «что, теперь удостоверились ли вы, что Господь вас действительно исцелил во всем и во всем совершенно? Отъял Господь беззакония ваши и грехи ваши очистил есть Гос­подь... Веруйте же всегда несомненно в Него, Христа Спаси­теля нашего, и крепко надейтесь «а благоутробие Его к вам... и благодарите Царицу Небесную за Ее к вам великие милости. Но так как трехлетнее страдание ваше тяжко изнурило вас, то вы теперь не вдруг по многу ходите, а постепенно: мало по малу приучайтесь к хождению и берегите здоровье ваше, как драгоцен­ный дар Божий»... И довольно потом еще побеседовав со мною, отпустил меня на гостиницу совершенно здоровым. Люди мои пошли одни из леса, а я сам один сел, твердо без поддержки людской, сидя в экипаже возвратился в гостиницу Саровской пу­стыни

«Веселость не грех, — говорил он одной монахине, — она отгоняет усталость, а от усталости, ведь, уныние бывает, и хуже его — нет. Оно все приводит с собою. Вот и я, как поступил в монастырь-то, матушка, на клиросе тоже бывал, и такой веселый то был, радость моя. Бывало как ни приду на клирос-то, братья устанут ну и уныние нападет на них... А я и веселю их, они и усталости не чувствуют; ведь дурное что говорить ли, делать ли — нехорошо, и в храме Божием не подобает, а сказать слово ла­сковое, приветливое да веселое, чтобы у всех перед лицом Госпо­да дух всегда весел, а не уныл был — вовсе не грешно, матуш­ка»... «Нет нам дороги унывать, — говорил он еще, — потому — что Христос все победил, Адама воскресил, Еву освободил, смерть умертвил».

Таким образом, радость Преп. Серафима, так же как и Св. Тихона, есть радость пасхальная, она порождена Голгофой, т. е. победой, одержанной Крестом. Говоря о радости старца Сера­фима, нельзя забывать о тысяче ночей уединенной молитвы на камне в, лесу, о пятнадцати годах затвора и молчания и обо всем этом страдном пути, который был пройден сначала и один только к ней приводил.

Что касается духа мира, мы знаем следующие слова Препо­добного, поистине заслуживающие того, чтобы остаться бессмерт­ными: «Радость моя! стяжи себе мирный дух, и тысячи вокруг тебя спасутся».

Однако, все это не значит, что Преп. Серафим не умел требо­вать жертв от других и их добиваться. Он был в высокой степени наделен даром различения духов и отлично знал, что от кого можно требовать и насколько. -Порою его требования могли быть

396

 

 

страшными. Так случилось с тем же Мантуровым, богатым по­мещиком, которого он исцелил: когда тот спросил, как ему бла­годарить Бога за свое исцеление, Серафим потребовал от него добровольного принятия бедности. Испросив благословение стар­ца, Мантуров повиновался беспрекословно. Другой раз Серафим призвал к. себе сестру того же Мантурава, Елену, и открыл ей, что ее брат болен и должен умереть; но так как он еще не завер­шил всего дела, которое было ему предначертано на земле, то вместо него из «послушания» умереть следует ей. Девушка при­няла от «батюшки Серафима» благословение на эту жертву и умерла святою смертью через несколько дней.

Молитва — великое средство соединиться с Богом, сильнее поста и всех прочих аскетических упражнений. Преп. Серафим ставил ее превыше всего. Он составил молитвенное правило для мирян. Будучи сам мистиком, т. е. наделенным в очень высокой степени даром внутренней молитвы, он утверждал, что молитвою все имеют возможность приобретать дар Святого Духа, ибо «ве­лика сила молитвы, она более всего приносит Духа Божьего... Она как бы всегда в руках наших, как орудие для стяжения бла­годати Духа». Молитва есть путь ведущий к Господу... Если имя Божие всегда у нас на устах, — мы будем спасены... Молитва есть победа непобедимая.

Одному из друзей и учеников Преп. Серафима, Иоанну Тихо­нову, дано было присутствовать при одном из случаев преобра­жения святого силою молитвы. «Вот я тебе скажу об убогом Серафиме, — сказал старец: некогда, читая в Евангелии от Иоанна слова Спасителя, что в дому Отца Моего Его обители многи суть, я убогий возжелал видеть сии небесные жилища. И Господь действительно по великой Своей милости не лишил меня утешения по вере моей, и показал мне сии вечные кровы, в которых я, бедный странник земной, минутно туда восхищенный (в теле или бестелесно, не знаю), видел неисповедимую красоту, небесную». Отец Серафим замолчал. В это время он склонился несколько вперед, голова его с закрытыми очами поникла долу, и простертою дланью правой руки он одинаково тихо водил про­тив сердца. Лицо его постепенно изменялось и издавало чудный свет, и наконец до того просветилось, что невозможно было смотреть на него; на устах же и во Всем выражении его была такая радость и восторг небесный, что по истине можно было назвать его в это время земным ангелом и небесным человеком. Во все время таинственного своего молчания, он как будто что-то созерцал с умиленьем и слушал что-то с изумлением... После довольно продолжительного молчания, снова заговорил о. Сера­-

397

 

 

фим. Вздохнувши из глубины души, с чувством неизъяснимой радости он сказал мне: «ах, если бы ты знал, какая радость, какая сладость ожидает душу праведного на небеси, то ты ре­шился бы во временной жизни переносить всякие скорби, гоне­ния и клевету с благодарением. Если бы сама эта келия наша была полна червей, и если бы черви эти ели плоть нашу во всю временную жизнь, то со всяким Желанием надобно бы на это согласиться, чтобы не лишиться той небесной радости, какую уготовал Бог любящим Его... Но если той небесной славы и радости не мог изъяснить и сам батюшка-апостол Павел, то какой же другой язык человеческий может изъяснить красоту горнего селения, в котором водворяются праведные души!» (1) Мы здесь начинаем различать цель мистической молитвы: это — преображение всего человека, в его единстве души и тела, преображение Божией благодатью и сиянием славы Пресвя­той Троицы, обитающей в душе праведника.

Участником такого же чудесного преображения Пред. Сера­фим сделал однажды своего друга Мотовилова, исцеление кото­рого было описано выше. Мотовилов записал эти факты. Его записки пролежали 60 лет в архивах соседнего с Саровым Дивеевского монастыря, где после его смерти постриглась его вдова. Только в 1902 г. они были найдены и еще спустя год опубликованы. Вот что рассказывает Мотовилов:

«Это было в четверг. День был пасмурный. Снегу было на четверть на земле, а сверху порошила довольно густая, снеж­ная крупа, когда батюшка отец Серафим начал беседу со мной на ближней пожнинке своей, возле той же его ближней пустыньки, против речки Саровки, у горы, подходящей близко к берегам ее. Поместил он меня на пне только что срубленного им дерева, а сам стал против меня на корточках. «Господь открыл мне, — сказал великий старец, — что в ребячестве вашем вы усердно желали знать, в чем состоит-цель жизни нашей, христианской, и у многих великих духовных особ вы о том неоднократно спрашивали...» Я должен сказать тут, что с 12-лет­него возраста меня эта мысль неотступно тревожила и я, дей­ствительно, ко многим из духовных лиц обращался с этим во­просом, но ответы их меня не удовлетворяли. Старцу это было неизвестно. «Но никто, — продолжал отец Серафим, — не сказал вам о том определительно. Говорили вам: ходи в цер­ковь, молись Богу, твори заповеди Божии, твори добро — вот тебе и цель жизни христианской... Но они не так говорили. Вот

(1) В. Н. Ильин, ук. соч., стр. 132-134.

398

 

 

я, убогий Серафим, растолкую вам теперь, в чем действительно эта цель состоит.

«Молитва, пост, бдение и всякие другие дела христианские, сколько ни хороши они сами по себе, однако, не в делании только их состоит цель нашей христианской жизни, хотя они и служат необходимыми средствами для достижения ее. Истинная же цель нашей христианской жизни состоит в стяжании Духа Святого Божиего... Добро ради Христа делаемое, не только в жизни будущего века венец правды ходатайствует, но и в здешней жизни преисполняет человека благодати Духа Святого...»— «Как же стяжание? — спросил я батюшку Серафима: я что-то не понимаю». — «Стяжание все равно, что приобретение — отвечал мне он. — Ведь вы разумеете, что значит стяжание денег. Так вот все равно и Стяжание Духа Божиего. Ведь вы, ваше боголюбие, понимаете, что такое в мирском смысле стяжание? Цель жизни мирской обыкновенных людей есть стяжание денег, получение почестей, отличий и других наград. Стяжание Духа Божия есть тоже капитал, но только благодатный и вечный, и он, как денежный, чиновный и временный, приобретается почти одними и теми путями, очень сходственными друг с другом. Бог Слово, Господь наш Богочеловек Иисус Христос уподобляет жизнь нашу торжищу и дело жизни нашей на земле именует куплею. Земные товары — это добродетели, делаемые Христа ради, до­ставляющие нам благодать Всесвятого Духа, без которого и спа­сения никому нет и быть не может. Сам Дух Святый вселяется в души наши и это самое вселение в души наши Его, Вседержите­ля, и сопребывание с духом нашим Его Троического Единства и даруется нам Лишь через всемерное с нашей стороны, стяжание Духа Святого, которое и предуготовляет в душе и· плоти нашей престол Божиему Всетворческому с духом нашим сопребыванию, по непреложному Слову Божиему: «вселюся в них и похожду и бу­ду им в Бога и тии будут людие Мои». Конечно, всякая доброде­тель, творимая ради Христа, дает благодать Духа Святого, но бо­лее всего дает молитва, потому что она как-бы всегда в руках на­ших, как орудие для стяжания благодати Духа... Молитвою мы с Всеблагим и Животворящим Богом и Спасом нашим беседовать удостаиваемся...»  — «Батюшка, — сказал я, — вот вы все изволите говорить о стяжании благодати Духа Святого, как о цели хрис­тианской жизни, но как же и где я могу ее видеть? Добрые дела видны, а разве Дух Святый может быть виден? как же я буду знать, со мной Он или нет?» — «Благодать Духа Свя­того — отвечал старец — есть свет, просвещающий человека: Господь неоднократно проявлял для многих свидетелей действие

399

 

 

благодати Духа Святого в тех людях, которых он освящал и просвещал великими наитиями Его. Вспомните Моисея. Вспом­ните преображение Господа на горе Фаворе». — «Каким же образом — спросил я батюшку отца Серафима — узнать мне, что я нахожусь в благодати Духа Святого?»  «Это, ваше боголюбие, очень просто!» — отвечал он мне... взял меня весьма крепко за плечи и сказал: «Мы оба теперь, батюшка, в Духе Божием с тобою!.. Что же ты не Смотришь на меня?» Я отвечал: Я не могу, батюшка, смотреть, потому что из глаз ваших молнии сыпятся. Лицо ваше сделалось светлее солнца и у меня глаза ломит от боли!» О. Серафим сказал: «Не устра­шайтесь, ваше боголюбие, и вы теперь сами так же светлы стали как и я сам. Вы сами теперь в полноте Духа Божиего, иначе вам нельзя было бы и меня таким видеть». И, преклонив ко мне свою голову, он тихонько на ухо сказал мне: «Благодарите же Господа за неизреченную к вам милость Его. Вы видели, что я не прекрестился даже, а только в сердце моем мысленно помо­лился Господу Богу и внутри себя сказал: Господи, удостой его ясно и телесными глазами; видеть то сошествие Духа Твоего, которым Ты удостаиваешь рабов Твоих, когда благоволишь являться в свете великолепной славы Твоей. И вот, батюшка, Господь и исполнил мгновенно; смиренную просьбу убогого Сера­фима... Как же не благодарить Его за неизреченный дар нам обоим! Этак, батюшка, не всегда и великим пустынникам являет Господь Бог милость Свою. Это благодать Божия благоволила утешить сокрушенное сердце; ваше,. как мать чадолюбивая по предстательству самой Матери Божией... Смотрите просто и не убойтесь — Господь с нами!»... «Что же чувствуете вы те­перь?» — спросил меня о. Серафим. «Необыкновенно хорошо!» сказал я. — «Да как же хорошо? Что именно?» Я отвечал «Чувствую я такую тишину и мир в душе моей, что никакими словами выразить не могу!» — «Это, ваше боголюбие, — ска­зал батюшка о. Серафим,— тот мир про который Господь сказал ученикам Своим: «Мир Мой даю вам, не яко же мир дает, Аз даю вам. Аще бы от мира бысте были, мир убо свое любил бы, но Аз избрах вас от мира, сего ради ненавидит вас мир. Но дер­зайте, яко Аз победих мир». Вот этим то людям, избранным от Господа, и дает Господь тот мир, который вы в себе теперь чув­ствуете. «Мир» по слову, апостольскому «всякий ум преимущий» (Фил. 4.7). Что же еще чувствуете вы?»  — «Необыкновенную сла­дость!» — отвечал я... — «Что же еще вы чувствуете?» — «Необыкновенную радость во всем моем сердце!», Батюшка о. Серафим продолжал: «Это та самая радость, про которую

400

 

 

Господь говорит в Евангелии Своем: «Жена, егда рождает, скорбь имать... егда же родит отроча ктому не помнит скорби за ра­дость»... Но как бы ни была утешительна радость эта, которую вы теперь чувствуете всердце своем, она ничтожна в сравнении стою, про которую Сам Господь устами Своего апостола сказал, что ра­дости той «ни око не виде, ни ухо не слыша, ни на сердце! человеку не взыдоша яже уготова Бог любящим Его»  (I Кор. 2,9). Предзадатки этой радости даются нам теперь, и если от них так сладко, хорошо и весело на душах наших, то что сказать о той радости, которая уготована на небесах плачущим здесь на земле?.. Что же вы еще чувствуете, ваше боголюбие?»  Я отвечал: «Теп­лоту необыкновенную!» — «Как, батюшка, теплоту? Да ведь мы в лесу сидим. Теперь зима на дворе, и под ногами снег и на нас более вершка снегу, и сверку крупа падает... Какая же может быть тут теплота?» Я отвечал:, «А такая, какая бывает в бане, когда поддадут на каменку...»  — «И запах, — опросил он Меня, такой же, как из бани?» — «Нет, — отвечал я, — на земле нет ничего подобного этому благоуханию...»  Батюшка о. Серафим, приятно улыбнувшись, сказал: «И сам я, батюшка, знаю это точно так же как и вы, да нарочно спрашиваю у вас — так ли вы это чувствуете?.. Ведь ни на вас, ни на мне снег не тает и над нами тоже, стало-быть, теплота эта не в воздухе, а в нас самих. Она-то и есть та самая теплота, про которую Дух Святый словами молитвы заставляет нас вопиять ко Господу: «Теплотою Духа Святого согрей мя!» Так ведь и должно быть на самом деле, потому что благодать Божия должна обитать внутри нас, в сердце нашем, ибо Господь сказал: «Царство Божие внутрь вас есть»... Ну, уж теперь нечего более, кажется, спрашивать, ваше боголюбие, каким образом бывают люди в бла­годати Духа Святого! Будете ли вы помнить теперешнее явле­ние неизреченной милости Божией, посетившей нас?» — «Не знаю, батюшка! — сказал я, удостоит ли меня Господь навсегда помнить так живо и явственно, как теперь я чувствую, эту ми­лость Божию». — «А я мню, — отвечал мне отец Серафим, — что Господь поможет вам навсегда удержать это в памяти вашей, ибо иначе благость Его не преклонилась бы так мгновенно к сми­ренному молению моему, тем более, что и не для вас одних дано вам разуметь это, а через вас для целого мира, чтобы вы сами утверждались в деле Божием и другим могли бы быть полезными».

Многие русские и Иностранные авторы рассматривают этот рассказ как связное изложение учения. Нам же кажется, что это скорее — отчет о разговоре, который велся как Бог на душу положит, к тому же отчет, составленный не самим Серафимом, а

401

 

 

его светским собеседником, и может быть местами слегка пере­деланный третьим лицом. В таком случае, от него трудно ожидать точности терминов и мысли. Тем не менее это — сокровище, в котором мы находим основной образ мыслей Преподобного и достаточно ясное выражение руководящих идей его духовного мира. Общий итог этих идей подведен словами, сказанными стар­цем под конец его беседы с Мотовиловым: «Господь ищет серд­це преисполненное любовью к Богу и ближнему — вот престол на котором Он любит восседать. Сыне, даждь ми сердце твое, — говорит он, — а все прочее Я сам приложу тебе». По существу, это — отзвук евангельского слова: «Ищите во первых Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам «Царство Божие и есть Святой Дух.

Так и Св. Григорий Нисский учит, что Второе прошение молитвы Господней — «Да приведет Царствие Твое»  — есть прошение о ниспослании Святого Духа. Следовательно, от чело­века требуется только одно: искать Царствия Божия, то есть Святого Духа. Это искание должно выражаться «свободным обращением к Богу... Дай Мне сердце твое» — это значит: жертвенно дай Мне его. Но само сердце есть Божий дар, поэтому человек, когда он следует божественной воле и отдает Богу свое сердце, всего только «отдает Божие Богу». Взамен этой отдачи он получает Саму Любовь — Любовь, Которая есть Лич­ность, — Святого Духа со всеми Его дарами. На нашу убогую человеческую любовь Он отвечает всем тем, что «приложится», и дает «единое на потребу»  — Свое Царство. Нужно только проявление этой отдачи нашего сердца Богу. В этом состоит наше действие и наша жертва: в обращении к Богу нашего духа. Но это и есть молитва. Бог благословляет ее, без меры и на всю вечность давая нам Себя. Стяжание Святого Духа оз­начает таким образом пребывание в любви Божией, которая «никогда не перестает» (I Кор. 13,8). Вот о чем свидетельствует Преп. Серафим, давая возможность своим собеседникам ощутить райское блаженство.

Бог Духом Святым освящает людей. Опыт святости, опыт блаженства, опыт любви — одно и то же. Именно это единство наш святой и дал понять и испытать своим друзьям. Мы это ви­дели в его беседе с Мотовиловым и в свидетельстве Иоанна Ти­хонова. В заключение — вот другое подтверждение того же са­мого, выразившееся в грандиозном явлении Неба, нисходящего на землю в лице самой Божией Матери. Произошло это 25-го марта

402

 

 

1832 г. и это записано монахиней Дивеевского монастыря. Евпраксией (умершей в 1856 г.), которую старец сам призвал в свидетельницы этого события.

В жизни Преп. Серафима, Божия Матерь вообще занимала совершенно особое место. Мы уже видели, что он был трижды ею исцелен. Он несколько раз удостаивался ее явлений. По ее повелению он открыл свой затвор и взял на себя бремя утешать страждущих. Он сам говорил, чем была для него Божия Матерь: «Радость всех радостей». Чтобы понять смысл таких отношений, необходимо яснее увидать и усвоить, что есть Божия Матерь. Она — вместе со своим Сыном со-начальница обновления всего тво­рения. Благодатью Святого Духа и своим личным подвигом, она стала «неопалимой купиной», Богородицей «благословенной в женах», исполненной Духа Святого, той, которая до Страш­ного Суда уже достигла высшей степени прославления, какая только доступна чистому сотворенному существу. Поэтому она представляет тварную природу в ее первичной нерастленности, она символизирует человечество в его целостной полноте, т.е. обновленное творение, исполненное Духа Святого, — творение, в котором Бог есть все во всех.

Иными словами, она — живой символ вечного блаженства. Вот почему человек, если он отворачивается от Марии, отвора­чивается от дара Святого Духа. Лишаясь Ее, он лишается Того, кто «радует юность мою», он сам отрезает крылья своей души.

После этого понятий, что став в особом смысле учеником Важней Матери, человеком «ее рода», Серафим, больше, чем кто либо другой, мог углубиться в тайну, открытую ему этой Силой, исходящей от Отца и особым образом обитающей в Пре-· святой Деве; а вместе с этим ему было дано не только испытать самому уже на земле «вечное блаженство», «райскую сладость», но и другим позволить в этом участвовать, хотя бы на несколько мгновений.

За два дня до события старец вызвал Евпраксию к себе и когда она пришла он сказал ей: «Нам будет видение Божией Матери». Потом, «наклонив ее ниц», он прикрыл ее своей ман­тией и стал читать над ней по книге. Потом поднял ее и сказал: «ну, теперь держись за меня и не убойся». «В это время — продолжается ее рассказ — сделался шум, подобный шуму леса от большого ветра. Когда он утих, послышалось пение, подобное церковному. Потом дверь в келию сама собою отворилась, сдела­лось светло — белее дня, и благоухание наполнило келию. Батюшка стоял на коленях, воздев руки к небу. Я испугалась. Батюшка встал и сказал: «не убойся, чадо: это не беда, а ниспосылается

403

 

 

как от Бога милость. Вот Преславная, пречистая Владычица наша, Пресвятая Богородица, грядет к нам». Впереди шли два ангела, держа в руке по ветви, усаженной только что расцветшими цве­тами. За ними шел Св. Иоанн Предтеча и Св. Иоанн Богослов. За ними шла Богоматерь, а за нею двенадцать дев. (...) На голове Ее была возвышенная корона, сиявшая таким светом, что нельзя было смотреть глазами. Келья сделалась просторная и верх весь наполнился огней, как бы горящих свеч. Я испугалась и упала, Царица Небесная подошла ко мне и, коснувшись правою рукою, изволила сказать: «встань, девица, и не убойся Нас. Такие же девы, как ты, пришли сюда со Мною». О. Серафим стоял уже не на коленях, а на ногах пред Пресвятою Богородицею и Она говорила с ним столь милостиво, как бы с родным чело­веком... Я думала, что я уже не живая».

Пречистая повелела дрожащей инокине обратиться к сопро­вождавшим ее святым девам и спросить их, кто они. Те в ответ назвали свои имена. Все были мученицами, через страдание при­обретшими небесную славу. Видение кончилось словами Пречис­той, обращенными к о. Серафиму: «скоро, любимче мой, будешь с нами». После этого все святые попрощались со старцем; оба святых Иоанна благословили его, а девы целовались с ним. По словам Евпраксии, все продолжалось больше часа. «Это со­бытие нельзя назвать видением в том смысле, какой обыкновен­но соединяют с понятием «видение». То, что произошло в Са­ровской пустыни 25 марта 1832 г. может быть названо принявшим пространственно-материальные и временные формы приходом Царствия Божьего на землю» (В. Н. Ильин). Это было опытным познанием вечного во временном, «ощутительным» доказатель­ством того, что за жертву временным приобретается вечность.

После всего вышесказанного становится понятным, почему Преп. Серафим каждого посетителя обычно называл «радость моя», «сокровище мое», почему он всех приветствовал пасхаль­ным возгласом «Христос воскресе», кланялся посетителям в зем­лю и порою целовал им руки. Достигнув этого этапа своей жизни, он уже ясно видел образ Божий в каждом человеке и это напол­няло его радостью-подлинной и глубокой. Знаками уважения и любви, которые он оказывал людям, он выражал свои чувства по отношению к гражданам Царства Божия, которое начинается уже в земной жизни и никогда не кончится в вечности.

Жизнь «батюшки Серафима» приходила к концу. Божия Матерь ждала его. Давно уже он сам изготовил себе гроб, выдол­бленный в дубовом стволе. Теперь он начинал чувствовать, что

404

 

 

силы уходят... «Жизнь моя сокращается — говорил он, — духом я как бы сейчас родился, а телом по всему мертв». И добавлял: «Когда меня не станет — вы ко мне на гробик ходите! И чем чаще, тем лучше. Все что есть у вас на душе, что бы ни слу­чилось с вами, придите ко мне, да все горе с собой-то и принесите на мой гробик! Как живому, все и расскажите! Как вы с живым всегда говорили, так и тут! Для вас я живой есть и буду во веки!»

Настало 1-ое января (13-ое по н. ст.) 1833 г. Утром о. Сера­фим был на ранней обедне и причастился, как всегда. Затем он затворился в своей келии для обычного молитвенного подвига. Братия обратила внимание на то, с каким глубочайшим почита­нием он положил земные поклоны перед образом распятого Хри­ста и перед иконою Божией Матери, с какой любовью к ним приложился; потом из келии днем было слышно пасхальное пение. На следующий день, 2-го (14-го) января, монах Павел и послушник Аникита, проходя мимо келии старца, почувствовали запах дыма, выходивший из щелей в двери. Встревожившись, они постучались, но не получили ответа. Тогда они взломали дверь и поспешно потушили снегом огонь, начинавший тлеть на одежде старца от свечи, выпавшей у него из руки.

Сам он стоял на коленях перед иконой Божией Матери «Умиление», которую он так любил, руки были крестообразно сло­жены на груди. Глаза его были закрыты, а все лицо было полно выражения мира и молитвенной сосредоточенности. По-видимому, кончина произошла совсем недавно.

Сразу после смерти, Серафим был буквально канонизирован гласом народным, задолго до торжественной канонизации, кото­рая состоялась через семьдесят лет, 19-го июля 1903 г., в при­сутствии царской семьи и огромного множества народа, собрав­шегося со всех концов России.

Интересно отметить, что это событие Серафим предвидел при жизни. «У нас (в Сарове) какая будет радость! Среди лета запоют Пасху! А народу-то, народу-то со всех сторон, со всех сторон!» А немного помолчав, он добавил: «Но эта радость будет на самое короткое время; что далее будет... такая скорбь, чего от начала мира не было!.... Ангелы не будут поспевать принимать души». При этих словах слезы текли у него из глаз.

Как мы уже говорили, Преп. Серафим без сомнения оли-

405

 

 

цетворяет идею святости, какою она представляется русскому религиозному сознанию: идеал «Святой Руси».

Вечное блаженство достигается узким путем, «путем наи­большего сопротивления». Таков был путь Саровского святого. Он довел до конца смерть себя самого, во Христе, и вот почему он исполнился «пасхального духа». Ведь основы христианской Пасхи это — смертная тоска в Гефсимании, надругательства на суде, Голгофа и кажущаяся оставленность Богом. Вот чем, пре­творенным в Пасху, «ад упразднился» в сиянии славы Божией. Действительно, христианский идеал, в противоположность буд­дийскому, состоит не в уничтожении мирового бытия, а в его умножении, приводящем к преображенному состоянию через упразднение всякой ненависти, всякого разделения и через воз­никновение в нас совершенной любви к Богу и ко всем существам, получившим жизнь от Него. Это мы и видели в истории русской духовности с самого ее начала. Преп. Серафим подводит итог всему этому учению, вернее, он не только подводит итог, но, по выражению Блаж. Августина, он его «проявляет».(1) Лич­ность его сияет таким чистым, таким привлекательным светом, что если только не быть слепым к тому, «что не от мира сего, но свыше», невольно чувствуешь, приближаясь к нему, внут­реннюю перемену, становишься лучше, точно образ Божий вне­запно в нас обновляется.

Можно сказать, что в предреволюционный период в лице Преп. Серафима получило свое высшее выражение все то, что, проф. И. А. Ильин называл «святынями, коими держалась и креп­ла Россия». Действительно, «все трудности нашей природы, все испытания нашей истории, мы снесли и пронесли благодаря тому, что ставили свою душу в трепетную близость к Богу, получая от этой молитвенной близости: живую совесть, мудрое терпение, уменье прощать и повиноваться. И еще глубже: душу, откры­тую для каждого веяния Божьего духа; душу, по детски довер­чивую, искреннюю, добрую и смиренно покаянную; дар — веровать сердцем и освящать лучами этой веры весь свой уклад, и быт, и труд, и природу, и самую смерть»  (2).

Преп. Серафим был и остается для каждого русского чело­века словно пробным камнем верности этому идеалу, измена которому неизбежно должна была повлечь за собой моральное

(1) Слово 147 о временах.

(2)  Проф. И. А. Ильин в «Возрождении» от 18 апреля 1935 г.

406

порабощение силами зла. Тому, кто этого не понимает, русская духовность и идея «Святой Руси» останутся навсегда мертвою буквою. От него останется скрытой «русская тайна» — ибо своя тайна есть у каждого народа.

Библиография:

В. Н. Ильин «Преподобный Серафим Саровский», Париж 1930. — Н. О. Лосский в журнале «Путь» 2, 1926, Париж. — Н. Левицкий «Житие и подвиги и чудеса Преп. Серафима», Москва 1905. Е. Поселянин «Русские подвижники XIX века», СПБ. 1910. — Арх. (впоследствии ми­трополит) Серафим Чичагов «Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря», главы III XX, СПБ. 1903. — I. Smolitsch «Leben und Lehre der Starzen» (der hl. Seraphim von Sarov), Wien 1936. — Dom Pierre Belpaire, O.S.B, «Seraphim de Sarov» dans «Irenikon» t. X, 1933.

407

 

 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Наши «Очерки по истории Святости в России» мы закон­чили изучением личности Преп. Серафима Саровского. Мы соз­нательно ограничились — за исключением только явления стар­цев — изложением духовности канонизированных святых, т.е. тех, которые признаны таковыми русскою Церковью и верующим народом. Выход из этих рамок завел бы нас слишком далеко, не прибавляя ничего существенного. Мы видели в нашем обзоре не только светлую сторону (русской святости, но и тени, всегда сопровождающие всякий свет: земную сторону этой духовности. Картина таким образом кажется полной.

Изучая русских святых, мы видели: во-первых многообразие типов святости и преобладание того или иного из этих типов в отдельные периоды· русской истории. Одного этого факта дос­таточно, чтобы разбить известные ошибочные представления, на­чиная с того, которое отрицает у русской Церкви наличие соб­ственной внутренней жизненности и видит в ней всего лишь сла­бую копию византийской Церкви, которая уже в XI веке при-, ходила в упадок и не могла, по этой причине, передать Руси ничего кроме старческого закостенения. Тип «святых князей-воинов» свидетельствует о здоровой молодости религиозного духа, которым проникался в то время «варварский» мир. Тип святых отшельников (Преп. Антоний и его подражатели), поя­вившись на Руси сразу после ее крещения, является быть-может единственным, сохранившим одинаковый ореол почитания на всех этапах русской истории, тогда как тип общежительной монаше­ской святости (Преп. Феодосий, Преп. Сергий), несмотря на суро­вую созерцательность устава, развивался нередко в сторону куль­турной и социальной активности, весьма далекой от распростра­ненного представления о русском монахе, как о созерцателе чистой воды. Однако, именно этот тип активного строителя града Божия чаще всего прославлялся русскою Церковью, которая, канони­зируя святых игуменов, чутьем распознавала его в этих иноках, как будто и обреченных единственным существовавшим уставом на полную отрешенность от всех земных забот. Из этого же типа святого игумена выделился в дальнейшем тип святого епи­скопа, «святителя», первое время, по обстоятельствам истори-

409

 

 

ческой обстановки, весьма мало понимавшийся и ценившийся на Руси.

Как мы видели, все эти типы оформлялись под влиянием хода русской историй; тем не менее — и это нужно подчеркнуть — они не стали такими типами святости, которые выражали бы некую христианскую идеологию совершенно иную, чем на Запа­де. Такое представление, выдвигавшееся некоторыми современ­ными и не очень укорененными в традиции русскими богосло­вами, нашло отклик и в западной литературе, посвященной Рос­сии, но оно совершенно ошибочно. Под внешними формами всегда нужно уметь различать сущность явлений. А в данном случае, эта сущность, по самой своей природе, может; быть только единой.

Русские свитые были людьми своего времени и своей среды, так же, как все святые всех стран: Св. Бернард Клервосский — не то же самое, что Св. Григорий Назианзский, Св. Лидвина Шидамская — не то же самое, что Св. Мария Горетти. Но важно то, что, оплетая свой венец святости, русская Церковь выделила, порою одним чутьем, те же самые вечные и неизменные ценности, которые вселенская Церковь признает, как свои. В этом — глубинная причина того сходства, которое так сближает типы русской святости с западными: Св. Бруно или Св. Келестин без труда признали бы свой дух у стольких основателей русских монастырей; Св. Франциск Ксаверий чувствовал бы себя близким Преп. Стефану Пермскому, так же, как близость со своими за­падными собратьями могли мы ощутить великие русские архиереи, которым тоже приходилось энергично бороться за утверждение первенства духовного начала в организации жизни.

Каковы же эти вечные ценности, проявляющиеся в русской духовности? Проф. Н С. Арсеньев нашел очень удачное выраже­ние для определения общего впечатления, производящегося рус­скими святыми. Он это называет «молчанием духа»  (1). Про­стота, спокойствие, сердечная чистота и умеренность порождае­мая внутренней уравновешенностью, светлая духовная трезвость, кротость, приветливое и глубокое смирение. К этому добавля­ется искренняя любовь к бедности, принципиальной и факти­ческой, отрешенность от всех земных благ, отвращение от всего излишнего. Дух покаяния также выражен очень сильно: «Го­споди Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного». Вот молитвенный возглас, характеризующий это настроение. Нако­нец — идея искупления. У русских святых она находит свое осу-

(1) Н. Арсеньев, статья в журнале «Dieu Vivant», № 6 (по-фран­цузски).          

410

 

 

ществление неизмеримо более часто, чем идея проповеди стра­данием. Мы видим их поклоняющимися Христу, смиряющимися перед Ним, любящими Его. Зато мало выдвигается соединение с Ним для участия в Его спасительном деле: тем самым, тайна органического единства верных с их Главою остается мало поня­той. Неисчерпаемое милосердие при всех отношениях с ближни­ми, в особенности же с врагами, составляет наисущественнейшую черту в образе русских святых. Как общее правило, они оча­ровательны своим любвеобилием, даже к ворам и разбойникам, которые бьют их и отнимают у них последний кусок хлеба. Они всегда прощают, и почти всегда с кротостью.

В противоположность той духовности, более поздней, ко­торая, например, у Хомякова, у Достоевского, у славянофилов и у их последователей приняла определенно националистический характер, духовность подлинных русских святых — всемирная и сверх национальная, вселенская. Слепое послушание не только допускается, но и ставится высоко. Оно распространяется на всю душевную деятельность. На каждом шагу мы встречаем это требование: «Нужно совершенно отсечь свою волю». В этом отношении, никаких исключений нет: кроткий Нил Сорский го­ворит об этом не менее определенно, чем Иосиф Волоколамский.

Святой есть, по определению, существо, особым образом при­частное к святости Того, Кто Един Свят, — Бога. А единение с Богом осуществляется молитвой высказанной или невысказан­ной. В силу этого, молитва оказывается и главным столпом, и основным фоном жизни наших святых. Это молитва ревностная, неустанная, являющаяся и исходной точкой, питающим источ­ником, и конечной целью, к которой ведут все усилия, — целью, в которой молитва и единение с Богом совпадают. И, вопреки утверждениям всевозможных дилетантов, речь тут идет не спе­циально о литургической молитве (1). Подлинная русская духов­ность ничуть не оправдывает такие утверждения. Вовсе не ума­ляя значения литургии, она, однако, отнюдь не носит обрядового характера и не исчерпывается красивыми церемониями. Та мо-

(1) Там напр., Карл Розе, протестантский церковный советник в Бер­лине, писал в своей книге, озаглавленной «Литургия и эсхатологическая на­дежда как жизненная субстанция Церкви» и цитированной в «Гердер-Корреспонденц» от октября 1951 г.: В жизни православной Церкви всё вращается вокруг литургии. Христианское сознание и жизненные проя­вления русско-православного христианина — литургичны». Такие утверж­дения встречаются нередко. Но это говорят, не считаясь ни со старчеством в целом, ни с основной направленностью духовных школ Серафима Саров­ского, Нила Сорского или Тихона Задонского.

411

 

 

литва, за которой настаивает русская духовность, это в особен­ности — молитва внутренняя, или же устная молитва рождаю­щаяся из простоты сердечной, молитва, заключающаяся в посто­янном призывании Сына Божия, Который милостив к грешникам. Следовательно, и вопреки некоторой видимости, эта молитва по преимуществу христоцентрична. В свою очередь, молитва со­ставляет центр всей внутренней жизни. Она основное средство той мужественной борьбы, которая ведет к единению с Богом, т.е. к цели и завершению всего.

В итоге, чувство тайны, врожденное у человека, а тем са­мым и чувство своей собственной слабости, сострадание, жалость к горю и к греху, сердечная простота, прямое и почти букваль­ное подражание евангельским истинам, — вот основные черты русской духовности. Но разве эти черты не составляют общего наследия всякой христианской духовности, будь она русской, немецкой, итальянской, французской или фламандской? Ясно, что да. Однако, не смотря на одинаковое догматическое содер­жание, несмотря на общность существенных черт, имеются и несомненные различия. Они относятся к настроениям и оттенкам. И они неизбежны, в виду естественных различий, существующих между народами, между нациями, между историческими и гео­графическими условиями, в которых они развиваются и живут. Какова глубокая метафизическая, или, если угодно, мистическая основа этих различий? H.A. Бердяев попытался дать им объяс­нение, утверждая, что» конечном итоге различие между духов­ностью русской и западной основывается на различных рели­гиозных Опытах (1).

Западный опыт динамичен, любовно обращен во-вне, ко Хри­сту как предмету его стремления. Он жаждет Бога, он полон же­лания Бога. Бердяев: называет его «антропологическим». На За­паде, ему обязана своим существованием вся религиозная куль­тура и деятельность. Разительное выражение этого — западный средневековый собор: в нем «холод и томление, есть в нем много человеческого и есть уход всего человеческого вверх, к Богу». Русский духовный опыт — иной. Здесь «человек не вы­тягивается к Богу, а распластывается перед Богом. На Востоке Бог — субъект, внутри человека... В восточном христианстве нет романтического томления, рожденного мистическим голодом, в нем мистическая сытость. Активность направлена внутрь, на просветление и обожение человеческой природы, а не вовне, не

(1) «Сборник о Соловьеве», вып. I, Москва 1911, стр. 118-122.

412

 

 

на творчество культуры, не на выявление в истории...  Восточ­но-православная мистика есть не влюбленность, а брак, брач­ное единение человека и Божества. Природа человеческая из­нутри пронизывается Божеством.. Восток хранит мистическую тайну слиянности с Богом, т. е. начало преображения мира» (1), Быть-может русский мыслитель не совсем неправ. Мы думаем, однако, что предложенный им ответ не следует возводить в об­щее правило. Действительно, разве Св. Франциск Ксаверий не  ближе к Преп. Стефану Пермскому чем к Св. Бруно, и Св. Иг­натий Лойола разве не ближе к Преп. Серафиму Саровскому и к Преп. Сергию чем к Ассизскому Бедняку Франциску? Вот почему всем этим теориям, как бы ни были они завлекательны своей неожиданностью, мы предпочитаем непредвзятую народ­ную мудрость, отлично выраженную итальянской пословицей:

«Se teologie е tradizioni ci dividono,

II vangelo e la Croce ci uniscono».

«Если богословские учения и предания разделяют, то Евангелие и Крест соединяют».

(1) По поводу этого утверждения, которое может показаться пара­доксальным, ср. Elisabeth Belensan «Zwei Typen der Heiligkeit» in «Westöstlicher Weg», 1930, S. 127, Breslau.

413

 

 

АЛФАВИТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

 

 


 

Авраамий Ростовский стр., 60, 115. Авраамий Смоленский 54-59, 88. Авраамий Чуломский, 119.

Агапит, 47.

Александр Куштский, 131.

Александр Невский Св. бл. кн., 70, 72. Александр Свирский, 232-233. Александр Ошевский, 132.

Алексий (Московский м-т, 79-82, 95, 103, 108.

Амвросий. Мелиоланский св., 300. Амвросий Оптинский 348, 376-383. Алимпий (Алиппий), 52, 53.

Андрей Боголюбский,  25.         

Андрей Заозерский (в иноч. Иосиф),  67, 132.

Андрей юродивый,  241, 244.

Анна Кашинская св. блаж. кн., 253-254.

Антоний Великий св., 33.

Антоний Конс-ский патр., 154-155. Антоний Печерский преп, 31-34, 36, 43, 48, 50-51, 190 181, 228, 409.

Антоний Путилов, прп., 365.

Антоний Сийский, 233.

Антоний Римлянин, 60.

Арсений Комельский прп., 127. Афанасий Великий св., 34, 76, 219, 286, 300.

Афанасий Русин, 109.

Афанасий Затворник, 48.

Борис и Глеб страстотерпцы Свв., 14, 21, 80-81, 85-109, 119, 121, 136, 139, 150.

Бернард Клервосский св., 410. Бонавентура св., 295.

Бригитта св., 89.

Бруно св., 413.

«Васенька» юрод. 248.

Василий блаж. юродивый, 243, 245-246, 250.

Василий Великий св., 14, 55, 82, 186, 191,219, 286,300, 358.

Варвара Великомученица, 22.

Варлааам Хутынский, 60, 190, 214 Варсонофий Тверской, 78, 198.

Василий Мангозенский, 26.

Василий, муч. св., 52.

Василько кн. муч. св., 69.

Вассиан Патрикеев, 189, 195, 206-207, 362.

Владимир Мономах, 67-69.

Владимир равнап. св., 14, 23, 30, 64, 67, 139.

Вячеслав муч. св., 22, 25..

Гавриил Слуцкий, 27.

Гедеон Киевский м-т, 271.

Геннадий св., 232.

Георгий Венгр, слуга св. Бориса, 22. Геннадий Новгородский архиеп., 78, 160, 162, 176, 227.

Герасим св., 115, 223, 225.

Герентий Мсков. м-т., 169.

Герман Каз-ский, 78.

Гликерия, 251.

Григорий богосл., 14, 182, 145. 219 286. 

Григорий Синаит, 191, 362.

Григорий муч, св., 52.

Григорий Нисский, 295, 300.

Григорий Палама, 152, 171, 361. Григорий Лелшемский прп., 135.

Григорий Чудотворец, 47.

Гурий Казанский, 78, 79, 290.

Даниил митр., 207.

Даниил Переяславский, св., 223. Димитрий Прилуцкий св., 135. Димитрий Ростовский, 54, 267, 302, Димитрий Солунский св., 14, 295. Димитрий Угличский, 26.

Дионисий Глушицюий, 131, 133, 226. Дионисий Игумен, 131, 135.

Дионисий Суздальский святит., 78.

Евсевий Самосатский св., 300.

Евстатий пленник, 52.

Евдоким Праведн., 64.

Евфалий св. 33, 76.

Евфросиния Муромская, 255. Евфросиния Сузд-ская (Полоцкая), св., 251, 252, 255.

Екатерина Сиенская св., 254.

Елена равноапост. царица, 14, 64. Елисавета Венгерская, 254.

Енифаний Кипрский св., 300.

Епифаний Премудрый, 15, 86, 98, 110-113.

 

 


 

417


 

 

 

Ефрем, 54, 55, 56.

Ефрем Переяславск. святит., 75.

Ефрем Сирин св., 58, 300, 349.

Ефросин open., 134.

Зосима св., 132-133.

Зосима Московский Митр,, 162, 176.

Иаков, 64.

Иаков Железноборовский, 119.

Иаков монах 22.

Игнатий св., 57.

Игнатий Лойола св., 26, 43, 320, 337, 413.

Иероним блаж., 271, 300.

Иларион инок, 34.

Иннокентий Иркутский святит, 79, 115.

Иннокентий Комельский св., 225.

Иоанн Большой Колпак юрод., 245, 248

Иоанн Властный юрод, 245.

Иоанн Дамаскин св., 14, 219, 300.

Иоанн Коломбини блаж., 249.

 

 

 

 

 

 

Иоанн Златоуст св., 14, 33, 55, 76, 82, 145, 191, 211, 300, 303, 349.

Иоанн Затворник, 48.

Иоанн Лествичник св., 38, 191, 227, 300, 303, 350 362.

Иоанн Многотерпеливый, 50.

Иоанн Тобольский, 79, 115.

Иоанн Угличский, 27.

Иона Московский митрп. св., 79, 81, 82, 127, 147.

Иосиф Волоколамский, 16, 158, 159-

168, 189, 194-222, 228, 229, 234, 261, 227, 281, 290, 411.

Исаакий, 48, 49, 99, 242.

Исаак Сирин, 191.

Исаия Ростовский свят., 78, 115.

Исидор Пелусиот св., 300.,

Исидор Московский митрп., 81.

Исидор блаж. юрод., 244.

Иулиания Вяземская св., 255.

Иулиания Лазаревская св. прав., 254, 257, 258-264.

Кассиан игумен, 132, 225.

Киприан св., 300.

Киприан Московск. митр. 167.

Кирилл Александрийск., 217.

Кирилл Белозерский, 16, 120-127, 135,

169,  189, 190, 199, 209, 214, 228229, 234, 348.

Кирилл Новгородский, 232.

Кирилл Туровский, 78.

Кирилл Скифопольский, 55.

Константин царь. св. равноап., 64.

210

Константин Ярославович Муромский с сыновьями Михаилом и Феодором, 166.

Корнилий Комельский преп., 127, 266-232.

Ксения блаж. юрод., 247-248, 250, 255.

Кукша св., 52, 115.

Лаврентий игумен, 231.

Лев папа св., 300.

Леонтий Ростовский святит., 78, 115. Леонид Оптинский, 365-369.

Лука Новгородский, 78..

Макарий Египтск., 37.

Макарий Колязинский, 133.       

Макарий Московск. митр., 15, 79, 152, 156, 161, 209, 212.

Макарий Оптинский старец, 369-376. Макарий Уншенский, 133.

 

Максим Грек, 195, 207.

Мария Горетти св., 26, 410.

 

Марк пещерник, 52.

Мартиниан преп., 135.

Мефодий Песношский, 119.

Михаил Ярославович Тверской кн. муч., 70, 253.

Митрофан Воронежский св., 311. Моисей Новгородский святит., 77. Моисей Путилов преп., 365.

Моисей Угрин, 51, 52.

Нафанаил, 226.

Никита, 49, 197.

Нестор Летописец (в иноч. Стефан),  23, 25, 31-35, 37-41, 44, 65, 113.

Нестор (не летописец), 22.

Никандр Псковский, 233.

Никита муч., 22.

Никита Новгородский святит, 75. Никита Переяславский святит, 60, 78. Никифор игумен, 350.

Никифор митрополит, 44.

Никита святоша, 46, 67.

Николай Чудотворец св., 14, 146, 262 Николай Японский еп., 115.

Никон мастер, 34.

Никон игумен, 49.

 


 

418


 

 

 


 

Никон скупой, 52.

Никон патриарх, 150.

Нил Сорский преп., 132, 136, 137, 1622,

167-193, 194, 200-202, 205209, 215-216,

 228-229, 224, 263, 348, 361, 362, 411.

Нил Столбенский, 232.

Ольга кн. равноапост., 14, 64, 251, 254.

Павел Обнорский, 119, 127, 130, 132,

136, 192.

Павел Сорский святит., 268.

Павел Тобольский, 79.

Паисий Величковский преп., 347-364.


 

Паисий Ярослав., 131, 169.

Парфений еп., 110.,

Пахомий Великий св., 387.

Пахомий Логофет, 15, 76, 99.

Пахомий Сербии, 82, 120.

Пафнутий Боровский св., 81, 197-199, 205, 224, 230.

Петр Московский митр, св., 79, 82, 152.

Пимен св., 36.

Пимен Многоболезненный, 51.

Питирим св., 115.

Поликарп Печерский монах, 45, 47,4 50.

Прокопий Устюжский юрод., 241, 243-244.

Прохор лебедник, 46.

Прохор Ростовский, 79.

Ростислав Всеволодович, 48.

Савва св., 33, 56, 98.

Савва Вишерский св., 133.

Савва Черный, 198.

Савватий св., 132-133.

Серафим Саровский св., 15, 18, 32, 150, 235, 255, 385-409, 413.

Серапион Новгородский архиеп., 208.

Сергий Нуромский, 108, 127, 131.

Сергий Радонежский св., 15-18, 32, 80, 81, 85-109, 119, 121, 136, 139, 150, 189, 192, 194, 206, 209, 214, 234, 344, 348, 409, 413.

Сильвестр Обнорский, 119.

Симеон Новый богослов, 191, 192, 362, 385.

Симеон столпник св., 36 223.

Симеон юрод., 241, 244, 245.

Симон Владимирский еп., 45, 50.

Симон Московский митр., 227.

Спиридон просфирник 47.

Стефан Влад-Волынский свят., 75.

Стефан Пермский свят., 78, 98, 110-116, 410, 413.

Татьяна св., 146.

Тихон Задонский св., 18, 32, 75, 132, 235, 300, 303-346, 348, 363, 385, 411.

Тереза Авильская св., 254.

Трифон св., 133.

Трифон Печенгский преп., 115.

Ульфа св., 249.

Фёогност Московский митр., 80.

Феодор муч., 52.

Феодор освящ. св., 36.

Феодор Студит св., 33, 358.

Феодор Эдесский св., 33.

Феодорит св., 300.

Феодосий Печерский св., 29, 31-48, 54, 88, 85, 96, 107, 177, 190, 212, 242, 344, 385, 409.

Феодосий, 45, 50.

Феодора бл., 58.

Феофан Оптинский, 365.

Ферапонт прп., 120.

Филипп Московский митр, св., 18, 82, 83, 113.

Филипп Нери св., 249.

Филофей Когастский патр., 95, 217.

Фома Кемпийский св., 300.

Фотий Московский митр., 154, 157, 168.

Франциск Ассизкий св., 135, 249, 413.

Франциск Ксаверий св., 110, 175, 410, 413.

Франциск Сальский св., 342.

Харитида «св. (Харитина Новгородская), 251, 252-254.

 


 

419


Страница сгенерирована за 0.21 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.