Поиск авторов по алфавиту

Автор:Карпов В. Н.

Карпов В. Н. Платон. Политика или государство. Содержание девятой книги.

проф. В. Н. Карпов

 

СОДЕРЖАНИЕ ДЕВЯТОЙ КНИГИ.

В конце восьмой книги Сократ рассуждал о тирании, ее происхождении и природе; а теперь описывает подобного тирании человека, который находится под таким сильным владычеством какой-нибудь страсти, что бывает рабски подчинен ей. Он спрашивает: каким образом человек тиранический происходит из демократического? Какие имеет он свойства и какую ведет жизнь,—несчастную, или счастливую? Эти вопросы рассматриваются следующим образом. Чтобы правильнее судить о таких вещах, говорит Сократ, надобно к природе удовольствий и пожеланий прибавить нечто такое, о чем прежде упоминаемо не было. Между пожеланиями и удовольствиями не необходимыми есть много постыдных и непозволительных. Если они заранее исправляются и поставляются под управление пожеланий лучших и разумных; то могут быть или совершенно искоренены, или значительно ослаблены: а когда этого не бывает,—они, возрастая с каждым днем, наконец получают такую силу, что им уже нельзя противостоять. Сюда относятся сладострастие и невоздержание. Р. 571— 572 В.

С этой точки зрения на человека тиранического, исследуется сперва его происхождение. Рожденный и воспитанный таким отцом, который особенное внимание обращает на домашнюю экономию, который, кроме богатства, не знает ничего ценного и все, относящееся к образованию, ставит ни во что,—сын, попав в общество юношей, воспитанных свободнее и знакомых с непозволительными удовольствиями, так привязывается к свободной их жизни, что получает сильное

439

 

 

отвращение к скупости своего отца. Приняв, однако ж, хорошее воспитание, он находит в его внушениях еще столько силы, что не решается предаться всем удовольствиям; а отсюда происходит то, что он равно избегает как распутной и рассеянной жизни товарищей, так и грязной скупости своего отца. Но таков-то и есть человек демократический. Положим же теперь, что у этого, уже состарившегося человека, есть сын, воспитанный и образованный совершенно по примеру отца. Став юношей, и он тоже вступает в общество рассеянных людей, увлекающих его к каким-нибудь удовольствиям. И напрасны будут просьбы отца, напрасны увещания друзей, старающихся расторгнуть его связь с дурными товарищами. Эти развратные рабы удовольствий, если не сделают ничего другого, то непременно разовьют в нем какую-нибудь страсть, например, любовь. Когда же она будет воспламенена,—последуют за нею и прочие похоти, которыми обыкновенно увлекаются любовники; а чрез это, ради безумной любви, он заглушает в себе все благородные чувствования и всецело предается ее власти. Таково же зарождение и других пороков, например, пьянства, наглости, дерзости. Если душа бывает до того занята ими, что не владеет сама собою; то в человеке том является настоящая тирания, которая как бы насильственно нудит ее к делам постыдной страсти. Таково происхождение человека тиранического. 572 С—573 С.

Потом рассматривается, какова его жизнь. Не вовсе неизвестно, что он предан будет всем удовольствиям, соприкосновенным с его страстью; ради ее станет проводить праздники в попойках товарищей, затевать блестящие пиры, преследовать любовниц и, наконец, не отворотится ни от одного, хотя бы самого грубого удовольствия. Но все это потребует больших издержек, и он вскоре промотает отцовское наследство, а потом будет наживать и долги, пока люди, поколебавшись в доверии в нему, не лишат его кредита. Тогда, возбуждаемый страстью, он покусится на злодеяния, чтобы этим способом найти какие-нибудь средства для удовлетворения своим пожеланиям. Посему, оставив всякий стыд, он будет делать насилие, не щадя даже и родителей, хищнически проникать чрез

440

 

 

стены, разбойничать по дорогам, грабить храмы, и не откажется ни от какого преступления. Если таких людей в обществе окажется много; то они не только не будут врагами тирании, к которой склонны по природе, но еще постараются, проявлять ее самым жестоким образом. Человек с таким настроением души ни с кем не может находиться в дружеских отношениях, равно как не будет любить и защищать свободу граждан; потому что он не привык ни в кому иметь доверенность, не уважает справедливости, не отвращается ни от каких дурных поступков. Если же такова жизнь этого человека; то видно уже, как должно судить о его счастье. Чем сильнее обуревается он страстями, тем больше его несчастье; так что человек тиранический есть существо самое жалкое. Это будет еще понятнее, если мы сравним разные формы правления, о которых говорено было выше; человек тиранический всего подобнее тирании, демократический—демократии, олигархический—олигархии, всякий—своей. И как то общество совершенное, или аристократическое, должно быть почитаемо, без сомнения, самым счастливым, а то, терзаемое тираном,—самым несчастным; то естественно следует, что человек, подобный тирании, находящийся, то есть, под жестоким владычеством страстей, есть человек самый жалкий, а покорный внушениям ума, витающий уважение к справедливости и добродетели,—самый счастливый. В самом деле, в обществе тираническом нет свободы: нет ее также и в подобном этому обществу человеке; потому что душа его порабощена страстями, и потому всегда бывает возмущенною и терзается ощущениями скорбными. Потом, общество, повинующееся тирану, мучится бедностью и недостатками: то же надобно сказать и о человеке, непрестанно мучимом ненасытимою жаждою удовольствий. Кроме того, общество тираническое исполнено страданий, и ни в каком другом не проливается столько слез: то же бывает и с подобным ему человеком, которого душа непрестанно потрясается силою страстей и нередко доходит даже до безумия, а покойною и мирною никогда не бывает. Такова участь его в жизни не только частной, но и общественной, когда он бывает тираном государства; ибо и тут мучат его—

441

 

 

то страх, то подозрение, то нечистая совесть, то буйство страстей, то неистовство злобы,—и он, не веря никому, живет в своем доме, будто в тюрьме, становится человеком самым несчастным и несет бремя самого горького рабства. К тому ж, это зло не исцеляется и временем: напротив, подозрение, жесткость сердца, несправедливость и гнусность поведения все более и более развиваются. Если же так, то чем далее кто-нибудь отступает от сходства с описанным прежде наилучшим обществом, тем жалче и несчастнее становится жизнь его. Посему самым счастливым надобно почитать того царственного мужа, который держится аристократии. А за аристократией по порядку следуют уже человек тимократический, олигархический, и демократический; последнее же место принадлежит тираническому, который, скрытно ли то будет от богов, или явно, бывает несчастнее всех. Р. 573 D—580 С.

Хотя таким образом достаточно доказано, что жизнь тирана самая несчастная; однако ж Сократ находит нужным раскрыть то же самое и с другой стороны. Как в обществе, говорит он, различили мы три сословия граждан, так и в человеке заметили τρια εἴδη τῆς ψυχῆς, именно: τὸ λογίστικὸν, τὸ θυμικόν и τὸ ἐπιθυμητικόν. Соответственно же этим видам, или сторонам души, смотря по тому, которая из них бывает господствующею, в человечестве являются и три рода людей: род философов, в котором над прочими частями души владычествует τὸ λογιστικόν, или ум; род честолюбцев, или спорщиков, в котором начало управляющее есть τὸ θυμικόν и род скупцов, который находится под владычеством τοῦ ἐπιθνμητίκοῦ. Отсюда, по различию людей, есть и три рода пожеланий или страстей; так что, если бы эти люди, взятые по родам, должны были отвечать на вопрос: какая жизнь самая счастливая? то каждый счастливейшею признал бы ту, которая сродни ему самому. Скупой стал бы хвалить обладание богатством, честолюбец превозносил бы обаяние славы, а философ всему предпочел бы познание истины и мудрость. Такой спор не иначе может быть прекращен, как опытностью, рассудком и словом, без которых предложенного вопроса никто не разрешит суждением верным. Итак, в массе троякого рода людей о

442

 

 

счастье только тот будет судить справедливо, кто, с одной стороны, знает употребление вещей, с другой—пользуется рассудком и словом. Философу, конечно, лучше знакома природа удовольствия, чем скупому; потому что первый, по требованию необходимости, в молодых летах испытав, что такое значат удовольствия низшие, наслаждается потом и удовольствием чистейшим, происходящим от познания истины, тогда как скупой вкушал только грубые, а благороднейших не испытывал. От этого суждение философа будет вернее, чем суждение скупого. То же и в отношении к честолюбивому. Приятно, без сомнения, приобрести известность и прославиться; и это удовольствие не меньше известно философу, как и честолюбцу: но наоборот — удовольствие, происходящее от созерцания истины, испытывает исключительно философ; а из этого видно, что философ опытностью и употреблением вещей превосходит всех прочих. Что же касается до рассудка и слова, то уже само собою явствует, что последний стоит далеко выше людей и скупых и честолюбивых. Итак, если о всякой вещи надобно судить при помощи опыта, рассудка и слова; то необходимо следует, что о счастливой жизни лучше всех будет судить философ. А когда это справедливо,—то из тех трех родов удовольствия превосходнейшим будет удовольствие, получаемое от познания истины, и относящееся к той стороне нашей души, которою обыкновенно созерцается истина. Следовательно, блаженнейшею и превосходнейшею жизнью будет жизнь мудреца, в котором господствующее начало есть τὸ λογιστικόν. P. 580 D—583 A.

Ho не это только справедливо; верно и то, что, кроме мудреца, никто не можеν ощущать истинного и чистого удовольствия. Об этом надобно думать так. Удовольствию противополагается скорбь; средину же между тем и другим занимает состояние людей, не чувствующих ни удовольствия, ни скорби. Такое состояние как после скорби знакомит нас с удовольствием, так после удовольствия сближается с скорбью. Из этого видно, что не чувствование скорби само no себе ни приятно, ни неприятно, а только кажется таким, когда соединяется с скорбью или удовольствием; потому что состояние, ему предше-

443

 

 

ствующее, бывает или неприятное, или приятное. Поэтому ложно мнение тех, кому удовольствие представляется кондом страдания, а страдание — концом удовольствия; что, впрочем, видно и из того, что приятнейший запах ощущается без всякой предшествующей скорби, да не оставляет ее и после себя. Итак, в отсутствии скорби нет никакого удовольствия, и те удивительно как ошибаются, которые, будучи свободны от скорбей, думают, будто чрез это самое они уже наслаждаются непрерывным удовольствием. Эта ошибка походит на то, как если бы кто, с самого низкого места восходя на самое высокое, дошел до средины и, вообразив, что он дошел уже до конца, начал снова идти книзу. Если же в отсутствии скорби еще не видно истинного удовольствия, и многие телесные удовольствия рождаются от какой-нибудь предшествующей скорби, как например, неприятное чувство голода или жажды прогоняется пищей и питьем; то наслаждающиеся такими удовольствиями не ощущают удовольствий истинных и чистых, а гоняются только за их тенями. От такого заблуждения свободен один мудрец. Кроме того, надобно заметить еще следующее. Между удовольствиями тела и души—то различие, что первыми удаляются какие-нибудь неприятные телесные ощущения, а последними удовлетворяется стремление к истине, проявляющееся в душе каждого лучшего человека. Но всякий согласится, что верное мнение, знание, разумение и добродетель содержат в себе больше истины, чем пища, питье и другие чувствопостигаемые вещи; потому что душа правильнее может назваться истинно-сущим, чем тело, которое есть не иное что, как ее отражение. А насколько истиннее ощущаемое и ощущающее, настолько истиннее и самые получаемые при этом удовольствия. Итак, нет сомнения, что жизнь философа, относительно к счастью, должна быть поставляема далеко выше всякой другой. Люди, гоняющиеся за площадными удовольствиями, не могут даже и мыслью постигать этого счастья; потому что они ослеплены страстями. И жизнь их тем хуже и несчастнее, чем далее отступает от порядка, закона и ума. Всего далее отступает от этого жизнь тирана; а всего ближе к этому жизнь мужа дарственного. Поэтому и сказать нельзя, как последний стоит

444

 

 

выше первого не только счастьем, но и честностью, и благообразностью, и добродетелью. Р. 583 В—588 А.

В заключение Сократ говорит, что для достижения истинного счастья философской жизни, надобно все стороны души поставлять в гармоническое отношение, согласно с законом справедливости, так чтобы разумная господствовала над раздражительною и пожелательною,—и объясняет это подобием. Представим себе разновидное чудовище, окруженное со всех сторон головами животных то кротких, то диких; и эти головы может оно по произволу производить из себя и заменять их другими. Это чудовище огромной величины вообразим сросшимся с природами льва и человека. Всем этим трем животным дадим общую фигуру человека; так чтобы, кто смотрит на них, представлял, что смотрит на образ человеческий. В этой картине разновидное чудовище есть подобие τού ἐπιθιμητικοῦ, лев—подобие τοῦ θυμικοῦ, а человек—подобие τοῦ λογισζιχοῦ. Нарисовав такой образ, Сократ далее рассуждает следующим образом. Кто говорит, что несправедливость полезна, а справедливость не приносит пользы; тот этим самым полагает, что то огромное чудовище и льва надобно питать и лелеять, а человека ослаблять и томить голодом, чтобы он легче подчинялся, куда бы ни вздумали вести его—чудовище или лев, чтобы он даже помогал, когда бы эти дикие звери стали удовлетворять своим пожеланиям, либо враждовать друг против друга, кусать, терзать и пожирать человека. Напротив, кто уверен, что должно чтить справедливость и в ней полагать всю цену жизни: тот будет судить совсем не так; тот найдет законным стараться, чтобы человек в человеческой фигуре, внутренне соединенный с зверем и львом, господствовал над прочими животными, чтобы, при помощи льва, укрощал дикого зверя, чтобы кроткие его головы питал, а жестокие обуздывал, и чтобы, уничтожив неистовые пожелания зверей, водворил в себе мир и спокойствие. Если этот образ таков, что соответствует самой вещи; то совершенно ясно, что хвалитель справедливости судит весьма верно, а проповедник несправедливости изменяет законам здравого суждения: ибо возьмем ли в расчет пользу и славу, будем ли

445

 

 

иметь в виду счастье, — последний утверждает ложь и нелепость, а первый—истину и согласное с умом понятие. Имя честности произошло от того, что она пожелания дурные подчиняет лучшей и божественнейшей части человека: напротив, бесчестное названо этим именем потому, что кроткую часть нашей души оно порабощает той дикой. Но как никто не согласился бы взять золото, чтобы за него отдать в рабство сына или дочь: так никому не приходится, приняв несправедливо золото, или совершив иное беззаконие, божественнейшую часть души передать в рабство части худшей и преступнейшей. И не за иное ведь что-нибудь подвергается порицанию невоздержание, дерзость, гордость, изнеженность, роскошь, лесть, низкое и презренное чувство, а именно за то, что все эти выражения человеческой природы божественную часть нашей души, которая должна быть в нас господствующею, повергают в жалкое рабство. Ведь насколько лучше находиться под властью господина мудрого и доброго; настолько полезнее принимать законы от того, что в нас превосходнейшее. Итак, несправедливость, хотя бы она и укрывалась от преследования людей и законов, не только не приносит никакой пользы, но еще по тому самому, что ее не замечают и не наказывают, она становится тем хуже и гибельнее. Зная это, мудрец во всю свою жизнь будет стараться о приобретении средств для умеренности, справедливости, здравомыслия; а попечение о теле будет позволять себе только с тою целью, чтобы чрез согласие всех его частей поддержать и возвысить ту совершеннейшую гармонию, какая должна быть в душе всякого наилучшего человека; ибо таким только образом он удостоится имени истинного музыканта, следовательно также имени градоначальника и политика. Р. 588 В—592 В.

446


Страница сгенерирована за 0.19 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.