Поиск авторов по алфавиту

Автор:Карпов В. Н.

Карпов В. Н. Платон. Политика или государство. Введение.

ВВЕДЕНИЕ.

Главная мысль, окрылявшая душу Платона, когда он писал книги, озаглавленные общим именем πολιτεία, с давних времен была предметом споров 1), которые, как видно, не прекратились и доныне. Лица спорившие расходились в этом отношении на две стороны: одни утверждали, что Платон в тех книгах предположил себе задачу — указать и раскрыть свойства справедливости, и что философствования его о гражданском обществе введены лишь для сообщения большего света этой добродетели; другие, напротив, думали, что в них изображается возможно лучшее устройство государства, а рассуждения о справедливости в этом изображении имеют только второстепенное значение. Сколь ни противоречущи эти мнения, но каждое из них опирается на основаниях, которые нельзя почитать неважными и оставить без исследования.

Защитники того мнения, что в означенных книгах

1) С каким упорством спорили об этом еще в древности, можно видеть из рассуждений Прокла в его Commentar, ad Plat. Polit, p. 309 sqq. Между новейшими особенно замечательны в этом отношении Клейкерз (Praefat. ad Polit. Plat.), Тидеман (Argumentt. dialogg. Plat. p. 171 sqq.) Моргенштерн (Commentt. d. Plat. Republ. p. 1794), Теннеман (System, philosoph. Plat. T. IV, 173 sqq.), Шлейермахер (Platons Werke vol. III. P. 1, p. 3—72), Зюземиль (Die Genetische Entwickelung 2 Th. p. 58), Штальбом (Platonis dialogi selecti Vol. III. sect. 1), которого взгляд нам особенно нравится, и мы поэтому большею частью будем держаться образа его мыслей.

3

 

 

дело идет, главным образом, о наилучшем государстве, сперва ссылаются на самое заглавие тех книг и говорят, что его нельзя перетолковать, наперекор единодушному свидетельству древности, так как оно, по всей вероятности, произошло от Платона; потом берут во внимание и то, что Платон, в V книге о Законах (р. 739. В), государству, требующему общности имуществ, дает первое место, а управляющемуся законами—второе. Сверх того, в начале Тимея 1), о содержании политики философ отзывается так, как будто в этом сочинении только и речи, что о делах гражданских. Таких оснований отвергать конечно нельзя. Что рассматриваемые книги словом πολιτεία озаглавил сам Платон, можно заключить даже из того, что это заглавие придавали им все писатели, начиная от Аристотеля до позднейших отцов церкви. Другая надпись—περὶ δεκαίου, навязанная им Генр. Стефаном, из древних читателей Платона никому не была известна. Если же заглавие πολιτεία—в самом деле подлинное, то по всей справедливости надобно полагать, что гражданский вопрос в этом сочинении, по мнению самого писателя, должен был иметь важное значение и обнимать собою не малую часть целого. Замечательно и то, что Платон в других своих диалогах, вышедших в свет после рассматриваемого творения, указывает на него словом πολιτεία, а заглавия περὶ δικαίου, при упоминании о нем, нигде не употребляет. Отсюда, конечно, еще не следует, что описание возможно лучшего государства он представлял себе как главную часть своего сочинения; однако ж здесь видно основание для заключения, что не наилучшее государство описано им с целью—представить в большем свете природу справедливости, а скорее наоборот — природа справедливости раскрыта с целью рельефнее начертать образ возможно лучшего государства. Этому мнению, как мне кажется, сообщает прав-

1). См. р. 20 D — 25 D Сн. Crit. р. 103 D.

4

 

 

доподобие и прекрасный рассказ Критиаса в Тимее (р. 20 D — 25. D), написанный, по всей вероятности, с намерением — показать, что представленное в Политике общество всего более идет к тем людям, которые особенно совершенны и близки к богам. В самом деле, для чего бы иначе в упомянутом разговоре повторять эту мысль и подтверждать ее новыми доказательствами, если бы в Платоновом Государстве главным образом имелось в виду раскрытие справедливости? Да и то сказать: пусть бы темою рассматриваемого сочинения была одна справедливость: тогда представлялось бы очень странным, что о предмете боковом Платон рассуждает с такою философскою отчётливостью и своими рассуждениями о нем наполняет почти половину целого своего труда, нередко доходя до таких подробностей, которые к главному его вопросу вовсе не относятся. Вот почти все, чем доказывают свое мнение критики, утверждающие, что в означенных книгах Платон решал задачу о возможно лучшем государстве.

Но не маловажны доказательства и тех, которые защищают мнение противное, говоря, что существенный вопрос Политики есть вопрос о справедливости. Πολιτεία, замечают они, тем и начинается, что предметом исследования поставляется справедливость, а не государство. Притом Сократ в кн. II, р. 368 С ясно высказывает, что так как природу справедливости в одном человеке определить трудно, то он хочет создать общество, чтобы эта добродетель выразилась в нем яснее и осязателнее. А отсюда видно, что все последующие рассуждения о государстве направляются только к раскрытию справедливости и служат как бы дополнением и прибавкой к исследованиям этой добродетели. Надобно заметить и то, прибавляют они, что Сократ, начав разговор исследованием справедливости, по временам снова к ней возвращается, как к предмету, ради которого предпринято

5

 

 

исследование. Такие обороты можно видеть libr, IV р. 434 Е. V р. 471 В. С. D. Да и самое, наконец, заключение Политики выставляет на вид ту мысль, что справедливость должна быть всячески соблюдаема; ибо чрез это лишь мы можем быть и собою довольны, и бессмертным богам благоугодны. Таковы доказательства критиков, утверждающих, что в рассматриваемых книгах Платона говорится главным образом не о государстве, а о справедливости.—Так как эти доказательства взяты из самого содержания речей Сократа; то им надобно, по-видимому, приписать еще более силы, чем первым. Посему неудивительно, что почти все новейшие исследователи Платоновой Политики больше склонялись к той мысли, что в ней рассматривается природа справедливости.

Этот взгляд на Политику Платона утвердился особенно с того времени, когда Карл Моргенштерн издал прекрасные свои замечания, в которых между прочим говорится о цели всего этого сочинения. Обстоятельно рассмотрев и критически взвесив обоесторонние мнения, о которых мы говорили, он старался доказать, что Платон, в своей Политике, главным образом предполагал раскрыть природу справедливости и вообще добродетели, какова она сама по себе, и относительно к проистекающему из нее счастью. С этою коренною задачею Платона, по его мнению, стоят в связи и многие другие вопросы, не только способствовавшие к объяснению главного предмета беседы, но и сами по себе казавшиеся Платону достойными того, чтобы рассмотреть их обстоятельно. Между такими вопросами, по словам Моргенштерна, первое место следует дать тому, который говорит о наилучшем государстве; ибо весь ход исследований, весь порядок мыслей в Политике ясно показывает, что, кроме изъяснения справедливости, Платон более всего старался начертать образ совершеннейшего общества — с целью воспитать добродетель граждан и на этом основании

6

 

 

утвердить их счастье. Если же рассуждения Сократа о делах гражданских в Политике Платона действительно так направлены, что все относятся к добродетели; то не могло быть, говорит Моргенштерн, чтобы, при таком сопоставлении учения политического с ифическим, не представлялось повода к ограничению жизни как частной, так и общественной, одними и теми же законами. Этому мнению нисколько не мешает то, что все рассматриваемое сочинение надписано словом πολιτεία; ибо если и другие диалоги Платона получили надписания по именам собеседников и иных, часто даже неважных предметов, то нет ничего удивительного, что и эти книги озаглавлены соответственно не тому, что в них τὸ προηγουμενως ζητούμενον, а тому, что в сочинении стоит на втором плане, — особенно если озаглавить их таким образом было удобно. А что об этом самом государстве, которое устроено в Политике Платона, упоминается также в диалоге о Законах и дается ему первое место; то отсюда еще не следует, что описание наилучшего государства составляет главную часть Политики. В Тимее же, говорит Моргенштерн, излагается не полная, а краткая рецензия раскрытых в Политике рассуждений, дающая повод догадываться, что цель этой рецензии была частная, имевшая в виду только гражданские постановления, а не всецелое содержание Политики. Эти замечания Моргенштерна конечно остроумны; и неудивительно, что многие критики, увлеченные ими, приняли образ его мыслей, особенно когда видели, что мнения стороны противной были тонко опровергнуты. Но мне кажется, что Моргенштерн в некоторых своих замечаниях не вполне удовлетворителен. Не удовлетворяет меня ни то, что говорит он о заглавии рассматриваемого сочинения, ни то, что высказывает об указанных местах в Тимее и в пятой книге Законов; а на то, для чего Платон в своей Политике рассуждает о государстве так обширно и входит в такие

7

 

 

подробности, у Моргенштерна не намекнуто ни одним словом, хотя это обстоятельство, при решении настоящего вопроса, весьма важно.

Можно было надеяться, что этот вопрос удовлетворительнее будет решен Шлейермахером, и Шлейермахер действительно занимался им. Он во многом не согласился с Моргенштерном и возвратил немало силы доказательствам тех, которые утверждали, что главная задача Платоновой Политики есть устроение государства; потому что и надписание этого сочинения, и указанные места в Законах и Тимее, признал важнейшими опорами их мнения. Но если частно, в отношении к этому пункту, он противоречил Моргенштерну, то в общем взгляде на содержание Политики сходился с ним. Вот результат исследований Шлейермахера, выраженный собственными его словами. «Точный анализ этого сочинения, говорит он, показывает, что постановленный в начале его вопрос о потребности праведной и нравственной жизни в самом деле есть господствующий; так что все, к нему не относящееся, надобно почитать как бы уклонением от предмета.» Но потом: «не стал ли бы этот Платонов Сократ (в Тимее) смеяться над предложенным здесь разложением целого, с которым в неразрывной связи мысль, что главный предмет его — справедливость?» Из снесения этих слов видно, что Шлейермахер поставляет Платона в явное противоречие с самим собою, если думает, что, в Политике объяснив главным образом силу и превосходство добродетели, в позднейших сочинениях он той же самой Политике приписывает другое содержание и дает ей другую надпись. Чтобы защитить философа от этого, произвольно навязываемого ему противоречия, германский критик придумывает очень оригинальное предположение. Он представляет себе, что Политика Платона с одной стороны есть свод всех мыслей о различных способах умственной и нравственной

8

 

 

деятельности человека, в таком значении, в каком те мысли раскрыты были в прежде написанных им диалогах, с другой — она заключает в себе инициативу нового порядка идей, вводящих человеческую деятельность в формы гражданской жизни. «В чем же теперь остается согласиться нам? спрашивает Шлейермахер. — Остается сказать, что Платонов Сократ есть как бы какой-то двулицый Янус: в сочинении Платона, носящем заглавное имя πολιτεία, он, по-видимому, смотрит назад; а в Тимее мы видим его смотрящим вперед и обращающим взор на будущее. С этим стоит в связи и то, что в книгах Политики есть не мало вопросов, которые в прежних диалогах или едва затронутые, или слегка только рассмотренные, теперь рассматриваются обстоятельнее, и притом так, что переплетаются с другими вопросами, которые в прежних сочинениях представлялись сомнительными, а в настоящем сочетании мыслей получают определенное значение и доставляют читателям удовольствие. В Тимее же Политика потому только имеется в виду, что в ней начинается новый ряд рассуждений, в которых роль Сократа наконец передается Тимею, Критиасу и Гермократу. Итак в Политику входят две стороны, — и если мы будем различать их, то едва ли не найдем возможности разогнать мрак, окружающий отдельные ее части.»

Как ни остроумно это предположение Шлейермахера, но всякий заметит, что в его мнении Политика Платона теряет единство предмета и, как одно целое, держится только единством Сократовой личности. Такая неудовлетворительность Шлейермахеровых заключений не скрылась от многих последовавших за ним критиков, из которых каждый, по этому поводу, представляет собственный свой взгляд на содержание рассматриваемого сочинения. Так, например, Мунк ифический и политический его отделы соединяет в одной идее блага и, зерном всей

9

 

 

Политики Платона почитая рассуждения о свойствах и воспитании истинного философа, существенную ее часть видит в книгах пятой и шестой; Оргес, желая, сколько возможно далее раздвинуть тесный объем этой существенной ее части, полагает, что идея государства и идея блага— просто одно и то же; Гернгард, для той же цели, устанавливает различие между φρόνησις, которое, по его мнению, состоит в теоретическом знании идеи блага, и между σοφία, которая выражает правительственную опытность государственного человека и, завися от справедливости, становится практическою стороною мудрости; Штейниарт содержание диалога находит также в идее блага, которую понимает как начало нравственного порядка в мире и средоточие его развития, обнаруживающееся в своем развитии не иначе, как порядком гражданским. Все эти взгляды конечно благовидны, и пред судом формального мышления неукоризненны; но относительно всех их можно, по справедливости, сделать одно замечание: они страдают общею болезнью последней германской философии — логическим формализмом, или притязаниями чисто субъективными; положения Платона и взаимное отношение их — остаются недопрошенными и отсылаются ва задний план сочинения. Почему, например, в идее блага, как идее нравственного мирового порядка, Платон берет один момент — справедливость? Для чего о гражданском обществе рассуждает он так обширно? Зачем было с такою подробностью говорить ему об отдельных частях воспитания воинов, о различных родах поэзии, об общности жен и имущества, и о многих других предметах, которыми даже и не обнаруживается никакая добродетель?

Между тем законы науки требуют, чтобы всякое, сообразное с ее правилами сочинение, имело целость и единство содержания, чтобы не было в нем ничего, к его организму не относящегося. Древние драматические поэты, составляя свои трилогии из каких-нибудь мифи-

10

 

 

ческих сказаний, обыкновенно обрабатывали их так, что хотя отдельные мифы представлялись у них частями самостоятельными, имеющими каждый особую свою организацию, однако ж предмет целой драмы пред глазами их развивался, как один и тот же. Этого именно можем мы, кажется, искать и у своего диалогиста-философа—тем более, что в рассматриваемом теперь его диалоге говорится о таких вещах, которые, при всем сродстве содержания, находятся не в такой близкой связи между собою, чтобы не могли быть отделены одна от другой. Мы вовсе не одобряем мнения тех, которые приписывают Платону одно какое-нибудь намерение, управлявшее его мыслями при изложении Политики, то есть намерение — либо создать наилучшее государство, либо описать природу справедливости. Хотя рассуждение Сократа начинается исследованием понятия о правде, однако ж в дальнейшем своем развитии оно с одинакою подробностью раскрывает свойства как наилучшего человека, так и наилучшего общества. Посему мы не сомневаемся, что в этом именно и должна состоять главная задача диалога. Но о двояком его содержании следует нам судить конечно так, что оба входящие в него вопросы должны содержаться в объеме какой-нибудь одной мысли. И если эта мысль будет найдена и окажется такою, что прольет довольно света как на целый диалог, так и на отдельные его части; то надеемся, что в ней все его содержание придет к совершенному единству.

Но чтобы открыть ее в душе Платона, мы должны гадать о ней по одним главным задачам его сочинения; а для этого нам следует показать, каким образом он решил каждую из них, и потом вникнуть, как из этого решения составилась у него картина человеческой жизни в полном и всестороннем ее развитии. Не излагая здесь непрерывного хода Платоновых мыслей, который в кратких обзорах будет показываем пред на-

11

 

 

чалом каждой книги, мы сведем сперва все, относящееся к одной задаче диалога, потом все, имеющее отношение к другой. Нам, выражаясь словами самого Платона и соображаясь с его понятием, надобно сперва оттенить οἰκειοπραγίαν каждого человека, потом обрисовать форму возможно лучшего государства. После этого можно будет правильнее судить как о сродстве и связи обеих задач, так и об организации, цели и духе всего сочинения.

Исследование начинается раскрытием понятия о справедливости. Но так как черты ее были нелепо перетолковываемы софистами, то в первой книге и опровергаются различные толки о ней. Потом собеседники Сократа, Главкон и Адимант, просят его рассмотреть добродетель саму в себе, независимо ни от каких внешних ее интересов,—и Сократ соглашается, только для этого считает нужным наперед начертать пред их глазами картину совершеннейшего государства, что и делает, начиная от кн. II р. 386 С до кн. IV р. 434 Е. Доказав в этой части исследований, что государственная справедливость усматривается в неуклонном исполнении своих обязанностей всеми сословиями и в дружеском согласии всех граждан, он далее эти же самые черты приписывает справедливости в душе каждого неделимого, и такое обратное направление диалогу дает, начиная от страницы 435 В; хотя время от времени не забывает делать рефлексий и к идее наилучшего государства.

В душе человеческой, говорит Сократ, есть три стороны: разумная, раздражительная и пожелательная. Первая превосходнее последних и должна господствовать над ними. Середину занимает раздражительная. Раздражительность, по своей природе, иногда сдружается с умом, проникается любовью к добродетели и противится неистовому желанию. Поэтому, надлежащим образом умеряемая и поставляемая в должные пределы, она бывает му-

12

 

 

жеством, а отвергнув владычество над собою ума, становится дерзостью. Между тем раздражительности естественно подавать помощь уму против стороны пожелательной, которая не имеет в себе ничего высокого и божественного, и потому, без сомнения, должна повиноваться части разумной и раздражительной. 1) Если же в человеческой душе три стороны, то из различных свойств и взаимного отношения их возникают четыре добродетели: мудрость, мужество, рассудительность и справедливость,—и этими добродетелями условливается совершенство человека. Мудрость принадлежит одному уму, которому свойственно познавать и провидеть, что полезно каждой стороне души и всей ее природе. Таким же образом и мужество живет исключительно в раздражительности и помогает уму защищать силу его предписаний. К этим добродетелям присоединяется рассудительность, выражающая подчинение пожелательной стороны души требованиям ума и сердца, и умеряющая ее порывы к излишествам. Но три указанные добродетели имеют значение как бы частное; каждая определяет деятельность одной относящейся к себе силы, а на другие стороны души не простирается. Поэтому-то троица добродетелей у Платона увенчивается четвертою — справедливостью, без которой полнота и совершенство нравственной жизни невозможны. Справедливость сближает и соглашает все три части души; ее действенность видна не только в том, что каждая способность в человеке выполняет свое дело соответственно требованиям свойственной себе добродетели, не давая простора страстям чувственности и порывам раздражительности, но и в том, что человек точно таким же бывает и во внешней жизни, каков он внутренно, сам в себе, в своих правилах и началах, и чрез то, при всем многоразличии своих выражений, является существом единичным, согласным с собою в чувствованиях и действиях. Кто

1) См. L. IV, р. 440 A sqq. IX, р. 580 sqq.

13

 

 

бережет и поддерживает в себе такое состояние, тот достигает добродетели вообще, называющейся здоровьем души, красотою и благонастроенностью 1). А достигаем мы ее тогда, когда благороднейшие стороны своего существа образуем искусствами и науками, особенно философией, и всю свою жизнь располагаем по идее высочайшего блага. Такое настроение наших душ, говоря словами Платона, есть не иное что, как ἡ ἐν ἡμὶν πολιτεία 2). Сила и действенность добродетели весьма велики; ибо с упадком ее падает и истинное счастье человека, разрушается внутреннее его спокойствие, ограждаемое сознанием порядка и согласия всех душевных движений. С истинною добродетелью всегда соединяется и истинное удовольствие, и никто в такой мере не наслаждается им, как истинный мудрец. Толпа, даже в то время, когда думает наслаждаться радостями, ловит только тени и призраки их. Напротив, любителей мудрости и добродетели, даже и в самые скорбные минуты их жизни, надобно почитать блаженными. Те не стоят внимания, которые проповедуют, будто великую истину, что несправедливость изобилует богатством, осыпается почестями, а добродетель и правда большею частью далеки от этих благ; потому что искать добродетели надобно ради самой добродетели, и любить ее без всяких видов корысти, хотя и внешние награды иногда бывают не чужды ей. Справедливых людей не забывают и боги: они награждают всех любящих добродетель и старающихся, по своим силам, восходить к богоподобию. В настоящей жизни это конечно не всегда бывает, — уравнение добродетели с внешними благами здесь — явление редкое: за то в другой жизни каждому воздается мерою законною, ибо дух наш бессмертен.

1) См. L. IV, р. 444. D. Е. Это здоровье души называется также гармонией. См. р. 443 D. Е. Phaedon. р. 93. Е.

2) См. L. IX, р. 591 Е. р. 592. Е, где такое настроение души Платон называет также τὴν ἐν αὑτῷ πολιτείαν и τὴν ἐαυτοῦ πόλιν. См. L. X, p. 608 B.

14

 

 

Вот легкий очерк, или как бы сущность того, что высказал великий философ о свойствах добродетели в человеке. В самой верной параллели с этим ее описанием начертывает он образ и наилучшего государства,—такого государства, которое совершенно выражает собою добродетель одного человека, имеет те же части, характеризуется теми же свойствами, управляется теми же законами, стремится к той же цели. Чрез начертание такого образа, внутреннее настроение нравственных сил неделимого стало у Платона предметом как бы осязательным и, представ пред очи наблюдателя, поражает их с одной стороны гармонией своих требований, с другой—многими парадоксами. В самом деле, только этим развитием форм Политики из начал психологических можно объяснить, почему Платон в некоторых пунктах учения о государстве так далеко отступил от народных понятий и вдался в странности: он слишком далеко увлекся желанием образовать политическое тело по психологической модели одного человека, не испытав вполне верности психологического своего взгляда, и этим нехотя доказал, что чем идеальнее добродетель в мире внутреннем, тем невозможнее осуществить ее в условиях быта внешнего. Потому-то в мире христианском философы юристы редко мирились в своих идеях с философами моралистами, не унижая одной из них в пользу другой. Впрочем и Платон, формы жизни политической приведши к совершенному тожеству с началами психологии и ифики, сам же признал их неосуществимыми 1). Предположив это, взглянем теперь на самый образ начертанного Платоном государства.

1) Прежде Платона, сочинение о наилучшем обществе писал Иппопотам Милетянин, писали, как говорит Аристотель (de Rep. 11. 8), и многие Пифагорейцы. Чем воспользовался от них Платон, определенно сказать нельзя. Невозможно безусловно верить и Диогену Лаерцию (L. III. Sect. 37 и 57), который рассказывает, что почти вся Платонова Политика, по словам Аристоксена, содержалась в Протагоровых антилогиях.

15

 

 

Замечая, что человек, по природе, не может быть достаточен сам для себя, Платон в этой недостаточности его для самого себя находит начало общества, и образует его из стольких же сословий, сколько сторон в человеческой душе. Сословие начальников у него совершенно подобно τ λόγῳ, сословие воинов вполне соответствует τ θυμῷ, а народ, или грубая толпа, по его мнению, имеет ближайшее сходство с чувственными пожеланиями. Как в человеке уму усвояет он власть и господство над прочими сторонами души: так и в государстве стражи и народ, по его идее, должны повиноваться правителям. Народ, как чуждый мудрости и состоящий не из философов, нужно, говорит он, удалять от управления государством и держать его в повиновении посредством стражей. Стражи государства — раздражительная сторона человеческой души, назначенная для защиты прав и выполнения распоряжений природы разумной, должны получать такое воспитание и быть в такой степени образованными, чтобы, повинуясь мудрым внушениям правительства, легко могли охранять благоденствие общества и мужественно предотвращать в нем как внешние, так и внутренние опасности. Итак образованность предоставляется Платоном исключительно сословию воинскому; заботливее всего должно быть воспитываемо сердце государства. Образовать его, по мнению Платона, следует гимнастикою и музыкою. Гимнастика, по-видимому, может способствовать только к развитию и укреплению тела; но ее надобно преподавать и направлять таким образом, чтобы она нисколько не вредила совершенствам души, а напротив еще содействовала к возвышению их. Музыка же должна быть такова, чтобы все ее виды клонились именно к образованию душевных сил, и не заключала в себе ничего, могущего вредить доброй нравственности. Поэтому некоторые виды поэзии, для чувствований и действий граждан опасные, в обществе бла-

16

 

 

гоустроенном терпимы быть не могут. Особенно надобно стараться, чтобы стражи не имели никакой собственности и не страдали любостяжанием; потому что иначе не станут они, как следует, выполнять своих обязанностей и будут гибельны для безопасности отечества. Из числа стражей наконец должны быть избираемы вожди и правители государства. Общество, если хотят, чтобы оно было наилучшим, должно быть управляемо такими мужами, которые признаны превосходнейшими по общему суду людей умных. Итак в главе общества пусть стоят такие лица, которые и в самом раннем возрасте выказали отличные способности души, и пришедши в возраст зрелый, далеко превзошли других своими добродетелями. Как человек частный становится добродетельным тогда, когда вся его жизнь настрояется умом и управляется по образцу высочайшего блага: так и общество в таком только случае может достигнуть совершенной добродетели и вполне наслаждаться счастьем, когда его вожди направляют свой ум к познанию вечной истины и исполняют великое свое дело, созерцая духом высочайшее благо. Поэтому правителями должны быть философы. Но под именем философов Платон разумеет здесь не тех людей, которые вдаются только в отвлеченные исследования вещей, или нечто знают о всем, о чем их спрашивают: философы, по его мнению, суть те, которые, взирая на вечные образцы явлений, познают самую истину,—созерцая красоту добродетели, не только удивляются ей, но и всеми силами следуют за нею, и воплощают ее в себе своими делами, которые богаты сколько знанием вечной истины, столько же и опытностью в употреблении вещей. Так как те три сословия граждан вполне соответствуют трем сторонам человеческой души; то и добродетели, свойственные последним, переносятся у Платона равным образом на первые; потому что совершенство государства условливается теми же четырьмя формами добродетель-

17

 

 

ной жизни, которыми определяется совершенство неделимого. Мудрость, говорит Платон, есть добродетель правителей; мужество свойственно более всего сословию воинов, согласно с предписаниями правительства, ограждающих благоденствие и безопасность общественную; рассудительность усматривается в подчинении народной толпы воле правителей и во взаимном согласии граждан; а справедливость—в том, что не только согласны между собою граждане, но и целые сословия их строго исполняют свои обязанности и таким образом каждое из них более и более утверждается в свойственной себе добродетели. Но если и в государстве, и в частных людях — одни и те же добродетели; то как там, так и здесь надобно предполагать возможность одних и тех же пороков: ибо каково бы ни было общество,—с царского его пути всегда идут какие-нибудь стези, на которые вступая, оно уклоняется в соседнюю область заблуждения. Так самое благоустроенное государство иногда незаметно перерождается в тимократию, из тимократии переходит в олигархию, из олигархического потом становится демократическим, а из демократического является тираническим. Все это бывает следующим образом. Как добродетель души возникает при господстве ума, когда не дается места произвольным движениям стороны пожелательной и дерзости раздражения: так и пороки зарождаются в том случае, когда парализуется авторитет разумности и ее права захватываются стороною раздражительною и похотливою. II во-первых, под владычеством раздражительности является надменность, еще менее прочих пороков удаляющаяся от справедливости. Этому пороку души очень подобна тимократия, какую видим в республиках критской и лакедемонской, ближайших к обществу наилучшему. Когда же против разумности возмущается сторона пожелательная; тогда душа заражается еще большими пороками, из которых самый близкий к надменности есть скупость

18

 

 

или любостяжательность, а в обществе сообразнейшее с этою болезнью зло называется олигархией. Но если пожелательность, не ограничиваясь одною любостяжательностью и стремлением к корысти, предается разврату всякого рода, то порча души доходит уже до крайности,—и тогда правительственная власть переходит в руки народа, общество является демократическим. Наконец, может еще случиться, что душей овладеет какое-нибудь одно пожелание, какая-нибудь одна страсть, и притом сильнейшая, так что под ее владычеством замрут все другие, более благородные чувствования: в этом случае государство должно нести бремя тирании, самое тяжелое и совершенно противоположное форме правления наилучшего. Вот круг всех возможных реформ, которые волею-неволею испытывает человеческое общество. Хотя эти реформы следуют одна за другою по какому-то, как бы роковому закону; однако ж надобно всячески стараться, чтобы то наилучшее состояние государства поддерживалось и сохранялось, сколько можно долее. А достигнуть этого иначе нельзя, как непрерывным согласием граждан и невозмутимою гармонией всех государственных сословий: ибо как в человеческой душе тогда только возникает совершенная добродетель, когда все ее силы и способности находятся во взаимном согласии и действуют сообща; так и государство, чтобы оно могло быть наилучшим, не смотря на множество своих членов, должно представлять собою просто одного человека. Для сохранения такого единства в многосложном государственном теле требуются некоторые условия. Во-первых, надобно смотреть, чтобы границы государства не были слишком обширны и своею обширностью не подавали повода к разобщению его частей. Во-вторых, все сословия граждан необходимо должны заниматься—каждое своим делом и не мешаться безрассудно в дела чужие; потому что иначе между гражданами должны возникнуть ссоры и враждебные отношения,

19

 

 

которые для общества хуже всякой заразы. Кроме того, надобно удалять из государства все, что может вредить доброй нравственности, или ослабить авторитет законов и постановлений. Поэтому нужно всячески остерегаться, чтобы в уроки стражам, равно как в гимнастику и музыку, не привносимо было каких-нибудь нововведений 1); ибо такими изменениями удивительно как ускоряется разрушение общества. Далее, домашние вещи должны быть распределены так, чтобы в общество не могло прокрасться ни одно худое пожелание, способное возмутить согласие граждан. Поэтому стражи как другими благами, так женами и детьми должны владеть сообща; а отсюда произойдет то, что своекорыстие не вытеснит попечения об общем благе, и согласие граждан сделается неразрушимым. Притом, чтобы еще более уравнять состояние всех членов государства, женщины в нем должны получать такое же воспитание, какое и юноши, и смотря по тому, к каким занятиям способна каждая из них,— годные для дел воинских пусть идут на войну, а расположенные к делам гражданским пускай занимают места правительственные. Этими и подобными установлениями можно достигнуть того, что описанное государство будет надежно и твердо, причины внутренних раздоров в нем устранятся, и добродетель, свойственная наилучшему обществу, упрочится. Но как счастье частных лиц зависит от их добродетели; так и целые государства не могут наслаждаться благоденствием, если политическое устройство их не будет скреплено добродетелью. Поэто-

1) Об этом философвесьма подробно говорит в книге второй. Объясняя излагаемое здесь учение Платона, Моргенштерн справедливо замечает, что целью такого учения было оградить от влияния поэзии народную нравственность. Те же самые положения Платон защищает и в кн. Legg. II. р. 658 Е. sqq., где доказывает, что благонравное общество не должно допускать в этом отношении никаких нововведений, как бывало у Египтян, которые поэтам, музыкантам, живописцам и др. предписывали известные законы и нарушать их не позволяли.

20

 

 

му, как весьма жалок бывает человек, если душа его находится под владычеством страстей, и весьма счастлив, если она любит справедливость и добродетель: так и бессильная власть тирана достойна величайшего сожаления, а ἀριστοκρατια, или наилучшее правление, приносит гражданам столько благ, сколько может принять их человек чрез посредство гражданского общества.

Изложив сущность исследований, в которых Платон решает обе предположенные им задачи—ифическую и политическую, что можно сказать теперь о главной мысли всего сочинения? Скажу коротко, что думаю. Мне кажется, ни первая часть исследований, которая занимается описанием нравов наилучшего человека, ни последняя, в которой начертывается картина наилучшего государства, — ни то ни другое, рассматриваемое в отдельности, само по себе, не обнимает главной задачи философа, какая решена в этом диалоге. Но если оба упомянутые вопросы будут сведены в один, то легко откроется единство формы этого превосходного сочинения и совершенная целость его содержания. Сводя их один с другим, мы замечаем, что при изложении своей Политики, Платон имел мысль,— начертать образ совершенной человеческой добродетели, какая должна быт созерцаема как в душах отдельных лиц, так и в гражданском обществе, показать ее силу и превосходство и вместе научить, что худого и порочного может прививаться к общественной жизни, и как этим злом разрушается человеческое счастье. Допустив это, мы поймем, для чего философ соединил описание наилучшего человека с описанием наилучшего государства, и притом так, что раскрытию того и другого предмета посвятил равную меру труда. Не будет для нас темно и то, почему свой диалог начал он с определения справедливости, и кончил похвалами ей. С этой точки зрения нетрудно также усмотреть, что заставило его назвать свое сочинение словом πολιτεία, и почему в Тимее

21

 

 

и Законах упоминается о нем, как о сочинении просто политическом. Объясним это самым делом.

Если мы согласимся, что коренною мыслью Платона, при изложении Политики, было изобразить совершенную добродетель в ее бытии и явлениях; то не трудно понять, что расположило его в одном и том же сочинении представить образ наилучшего человека и наилучшего государства. Намереваясь нарисовать, так сказать, картину человеческой природы в полном ее развитии, он не мог не видеть, что одна сторона ее — ифическая, скрывается в душе неделимого, а другая—политическая, в общественной жизни людей. Эти две ее стороны—то же самое, что предмет в себе и предмет в явлении. Тут внутреннее и внешнее в человеческом существе, под пером Платона, должны были сделаться душей и телом его диалога, и диалог его стал зеркалом человеческой природы, отразившим в себе ту и другую ее сторону. Да и могло ли быть иначе? В чем добродетель нашла бы свойственное себе выражение, как не в доброй деятельности? Где возможен предмет доброй деятельности, как не в нравственных отношениях человека? Чем устанавливаются и осуществляются нравственные отношения человека, как не гражданскою организацией прав и обязанностей? Посему-то на целое государство Платон смотрел не иначе, как на одно нравственное неделимое, как на добродетель одного лица, раскрывшуюся во множестве неделимых и получившую осязательный свой облик в многоразличных рефлексиях; и это-то ифико-политическое лицо изобразил он в рассматриваемом нами сочинении.

Но при этом, может быть, скажет кто-нибудь: почему внешнее выражение добродетели Платон видел именно в государстве, а не в обществе, обнимающем весь род человеческий? Ведь таким образом, кажется, можно было бы ему полнее и совершеннее выразить образ человеческой природы. Очевидно, что этим вопросом

22

 

 

требовали бы от Платона не иного чего, как взгляда нравственно-космополитического. Что ж? если целая организация его Государства развита из начал психологии и ифики, и если предположим, что понятия его о душе и добродетели безусловно-верны, так что ими могут быть объяснены все явления человеческой жизни и все ее требования, где и когда они ни возникли бы; то он в своем Государстве конечно—космополит, или по крайней мере хотел быть космополитом. Но сколь ни идеален психологический взгляд Платона, природа человеческой души, рассматриваемая сама в себе, не подтвердит всех его положений, и человечество не дождется от них ответа на многие свои вопросы. Платон, как и всякий другой философ, хотя и высоко стоял над уровнем понятий своего века, не мог однако ж совершенно выйти из под его влияния и, полагая, что описывает душу с ее добродетелями по образцу души общечеловеческой, сам не заметил 1), как описал духовное настроение лучшего греческого мудреца. Сделавшись же мыслителем национальным в психологии и ифике, он оказывается еще более частным, когда понятие о добродетели начинает облекать в формы жизни гражданской и устрояет государство. По его мысли, устроенное им общество до того выше и совершеннее всех возможных обществ, что не осуществимо даже никаким космополитизмом; а между тем оно явно носит на себе много черт национального образования. Впрочем если и допустим, что Платон не имел взгляда космополитического, а просто видел возможность выразить природу добродетели не иначе, как в определенных формах гражданского общества; то и это легко объясняется направлением современной Платову философии. Греческие философы так называемой политики не от-

1) Впрочем, Платон даже сознательно желал создать государство именно греческое, приноровленное к нравам и обычаям Греков, в чем сам сознается L. V. р. 470 Е.

23

 

 

деляли от теории нравственности и совсем иначе судили о свойствах, природе и цели государства, чем как ныне судят об этом: они частную пользу, выгоду и безопасность граждан становили не на первом плане, и законов гражданских не отделяли от законов нравственности; но, науку добродетели почитая наукою каждого человека, вместе смотрели на нее, как на кодекс прав и обязанностей государственных, ограждающий и упрочивающий общественное счастье. Поэтому, как законодатели, например, Залевк, Харонд, Ликург, Солон и другие, были не только воспитателями и учителями народов, но и творцами гражданских постановлений: так и философы не только развивали теорию добродетели, но в то же время видели, что она должна быть прилагаема и к самому управлению обществом 1). Вот почему и Платону показалось бы странным науку о государственном устройстве отделять от науки о добродетели: ему представлялось напротив делом весьма естественным—соединить ту и другую сколько можно теснее. Кроме того, он без сомнения имел в виду и другую, более важную причину обращать свое внимание на задачу политическую и соединять ее с учением о добродетели. Известно, что в афинской республике, с развитием гибельных следствий народного правления, обнаруживавшихся внутренними волнениями и неурядицами, стали являться толпы софистов и ораторов, с объявлениями, что они не только обладают искусством красноречия, но могут преподавать и науку добродетели, как домашней, так и общественной, и, гибельными своими правилами подрывая основания доброй нравственности, угрожали государству окончательным разрушением его благоденствия. Эти торговцы науками, уча других единственно ради материальных своих выгод,

1) Этот взгляд принадлежал особенно Пифагорейцам. Так Архит (ар. Stob. Eclogg. Eth. XLI p. 267. sq. XLIV p. 311), говорят, писал περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης.

24

 

 

преподавали не то, что истинно, справедливо и честно само в себе, а то, что льстило и нравилось их слушателям, и в этом видели средство вкрасться в их расположение; так что все искусство их состояло в бесстыдной готовности льстить. Они, по свидетельству Платона, старались изгнать из ума всякую мысль об истине и утверждали, что ни в одной науке нет ничего столь положительного, чего нельзя было бы поколебать умствованиями, а потому объявляли, что о каждом предмете могут говорить pro и contra. Главною опорою их умствований были чувства, и на этом авторитете основывалось мнение Протагора, что человек есть мера всех вещей, и что у всякого человека—своя истина. Что же касается до добродетели, то они оценивали ее не собственными ее достоинствами, а суммою соединенных с нею выгод и удовольствий. Поэтому один из них, отделяя прекрасное от честного, жизнь честную хотя и почитали более прекрасною, однако ж несправедливая казалась им лучше и полезнее. Другие же, находя различие между природою (φύσις) и человеческими обычаями (νόμος), настаивали на том, что по природе злое, по природе и постыдно: поэтому получать обиды и переносить их есть дело постыдное; а отсюда выводили заключение, что все справедливое основывается только на мнении, а не на природе, и что гражданские законы написаны людьми—в видах оградить ими свою слабость против людей более сильных и могущественных. Напротив, с природою сообразен такой образ деятельности, чтобы человек приобретал все выгоды жизни и, сбросив с себя ярмо общественных законов, заботился о личной своей пользе и преобладании над прочими людьми. По их мнению, общественные законы, — как бы тираны, повелевают и запрещают многое такое, что противно природе. Итак справедливость, говорили они, состоит в том, чтобы всякий приобретал себе, что ему полезно; ибо наносить обиду — дело хорошее и согласное

25

 

 

с природою, а терпеть ее есть зло. Поэтому и в республике справедливым почитали они то, что полезно сильнейшему, — τό τοῦ κρείττονος ξυμφέρον, и это мнение старались подтвердить опытом. Кто имеет в своих руках власть, тот, по их мнению, всегда дает законы, полезные для самого его, демагог—народные, тиран — тиранические, другой—другие, и неповинующийся им наказывается, как нарушитель гражданских прав. А чтобы этим своим мнениям придать больше важности, софисты сравнивали жизнь справедливую с несправедливою и доказывали, что несправедливость более содействует счастливой жизни, а справедливость есть не иное что, как благородная глупость, которая, служа пользе других, много вредит самой себе. Все эти заблуждения их происходили очевидно из того, что они в области познания и деятельности опирались на одних чувствах и, рассуждая о добродетели, на самом деле имели в виду не добродетель, а удовольствие. Сколь далеко простирались они в таком своем бесстыдстве, видно, между прочим, из слов оратора Тразимаха (Lib. 11 р. 359 С — 362 С). Такое учение софистов, в самом корне разрушавшее добродетель, как домашнюю, так и общественную, особенно успешно прививалось к афинскому обществу со времени персидских войн, познакомивших его с азиатскою роскошью и чрез то внесших в него порчу нравов. Видя это, Платон счел обязанностью греческого мудреца противостать, по возможности, такому наплыву софистических ухищрений и, раскрыв значение добродетели, показать, каким образом она должна быть осуществляема в обществе. Это делал он по местам, так или иначе, и в других своих диалогах, в которых восставал против современных софистов; а в своей Политике все отдельные опровержения их мнений свел как бы в один состав и, пользуясь этим материалом, начертал образ наилучшего государства по идее наилучшего человека.

26

 

 

Посмотрим теперь на предмет и с другой, противоположной стороны. Если Платон требовал, чтобы каждый человек вступал в общество и действовал в нем, всматриваясь в образ добродетели, оживляющей душу неделимого, и таким образом достигал гражданского счастья; то и самое общество, по его требованию, долженствовало быть так устроено, чтобы направлялось к воспитанию и развитию добродетели в каждом человеке и упрочивало счастье его нравственное. Государство, устроенное по идее совершенной добродетели, как заключает в себе добродетель и счастье отдельных, живущих в нем лиц, так и само, будто один совершенный человек, есть образец совершенной добродетели. Прежде всего в нем каждому назначен свой род жизни, чтобы, следуя известным путем, граждане стремились ко всему наилучшему; ибо никому не заграждена дорога к степеням в обществе самым высшим. Детям людей третьего сословия открыт путь ко второму, а отсюда — к первому, смотря потому, в какой мере отличаются они умом и добродетелью: напротив дети правителей и стражей, если отвергаются ими отцовские добродетели, переводятся в низший класс граждан. Потом, управление государством находится в руках людей истинно мудрых, которые, ревностно и глубоко изучая науки, прекрасно образовали свой ум и сердце, которые чрез долговременное наблюдение за ходом человеческих дел, приобрели довольно сведений и опытности для управления обществом, которые наконец с самых юных лет так высмотрены, что в верности их, постоянстве, честности и мудрости никто уже сомневаться не может. Далее, добродетель, предназначенная, по мысли Платона, господствовать в обществе, не есть какая-нибудь частная ее форма, как например мужество, или гражданская доблесть, но добродетель полная и безусловная, к приобретению которой должна быть направлена не одна какая-нибудь способность, но

27

 

 

все силы души, надлежащим образом упорядоченные и пропорционально настроенные; так чтобы в общественной жизни граждан отражалось все истинное, доброе и прекрасное. Для этого граждане первых сословий должны быть сильно располагаемы к музыке, гимнастике и высшим наукам, так как ими только поддерживается здоровье и тела, и души. Наконец, правители государства, чтобы вполне соответствовать своей обязанности, должны постоянно обращаться умом к образцу высочайшего блага и стараться мудро сообразовать как собственную жизнь, так и жизнь целого общества с теми вечными формами мудрости, справедливости, честности и красоты, которые отражаются в уме, поколику он созерцает высочайшее благо; ибо иначе общество, говорит философ, никак не достигнет той высочайшей добродетели и того счастья, которое для него должно быть предположено. Если же так, то всякий легко может видеть, что цель Платонова государства—всячески поддержать добродетель граждан, представляя им в самом себе образец совершенной добродетели.

Но если государство в Политике Платона есть часть столь важная, видная, необходимая; то для чего и начинается это сочинение вопросом только о справедливости, и оканчивается похвалами только ей? Мне кажется, если философ имел в виду представить образ как наилучшего человека, так и совершенного общества; то своего дела не мог он не начать исследованием справедливости, и нет ничего удивительного, что свои исследования заключил похвалами ей; потому что эта добродетель в ифике философа есть восполнение и совершенство всех добродетелей политических, и для раскрытия ее природы равно было необходимо обращаться к рассматриванию их как в неделимом, так и в государстве. В первой и второй книге Политики такого обращения конечно еще не видно; однако ж, чтобы в самом начале диалога пока-

28

 

 

зать, в чем состоит сущность вопроса, философ весьма правильно приступает к делу с пересмотра различных понятий о справедливости, и все эти понятия были таковы, что внимание слушателей вводили в круг исследований не только ифических, но и политических. Притом здесь видна и другая сторона благоразумной методы философа: возвамерившись предложить образ совершенной добродетели, чтобы не только показать истинный ее характер, но и защитит ее от нелепого порицания софистов и ораторов, он необходимо должен был частью объяснить, частью опровергнуть положения, враждебные задуманному им учению. Но так как учение о справедливости заключало в себе и политику; а софисты, искажая понятие об этой добродетели, подкапывали вместе основания государства: то Платон весьма мудро заставляет Сократа обнять своими исследованиями всю человеческую добродетель,—сколько частную и домашнюю, столько же гражданскую и общественную. Посему начав и окончив свое Государство мыслями о справедливости, Платон не только не сказал этим, что главный вопрос ее — справедливость в смысле ифическом, а напротив доказал, что справедливости ифической даже и отделить нельзя от политической, что та и другая—одна и та же добродетель.

Но если это справедливо, если то есть добродетель, по идее Платона, тогда только получает совершенство и полноту, когда развивается не только в хорошо настроенной душе отдельного человека, но и в наилучше устроенном теле государственном; то, раскрывая свое учение о добродетели в значении ее ифическом и политическом, и излагая его в одном сочинении, почему не озаглавил он этого сочинения как-нибудь иначе, а надписал словом πολιτεία, которым обнимается, по-видимому, не все содержание диалога, а только политическая часть его? Этот вопрос конечно представлялся еще Стефану и расположил его—к древнему, несомненно подлинному заглавию πολιτεία

29

 

 

прибавить другое, как бы дополнительное — περὶ δικαίου(о справедливом). Но рассмотрим, что собственно значит надписание πολιτεία,—и мы тотчас увидим, нужна ли эта Стефанова прибавка и не прав ли был Платон, что так озаглавил свое сочинение. Под словом πολιτεία этимология и употребление велят разуметь управление города. А так как городом Греки называли митрополию со всем ее округом или подвластною ей страною, то πολετεία было у них знаком понятия об управлении гражданского общества. Вникая в смысл этого слова в русском переводе, мы замечаем, что в нем есть нечто подлежательное и предлежательное,—есть действие управления и предмет управляемый, следовательно — момент нравственный и физический, внутренний и внешний. И если бы какой-нибудь русский филолог захотел Платоново πολετεία означить на своем языке одним термином, который вполне выражал бы заключающуюся в нем мысль, то без сомнения напрасно искал бы такого термина. Правда, принято у нас и устоялось слово полиция; но оно получило столь частное значение, что момент внутренний, или нравственный, в нем почти вовсе потерялся, и ему осталось быть знаком лишь внешнего, понудительного управления. Слóва, совершенно соответствующего Платонову πολιτεία, не имелось и в языке латинском, и Римляне, переведши его словом Respublica, погрешили вдвойне: во-первых приняли его только в смысле предлежательном, во-вторых обозначили им только частную — республиканскую форму правления, тогда как Платон в своем сочинении рассуждает о городском управлении вообще. Поэтому я своего перевода не озаглавил ни латинским словом Respublica, ни переродившимся у нас в своем значении словом Полиция, но, стараясь, по возможности, вполне обнять смысл греческого πολιτεία, выразил его двумя словами: Политика или Государство. Понимая так, как сказано, слово πολιτεία, мы легко увидим, почему Платон озагла-

30

 

 

вил им такое свое сочинение, в котором раскрывается не только общественная, но и внутренняя или нравственная жизнь человека. Управление государством, по учению Платона, есть дело одной и той же справедливости, управляющей жизнью души; поэтому правитель, выходя с своею политикою в среду общества, обнаруживает не иное что, как нравственные правила самоуправления. Каждый человек есть более или менее гармонически устроенный город, более или менее светлым управляется умом, более или менее ясно сознаваемым руководствуется законом правды. И это—управление основное, это, говоря словами Платона, есть ἡ ἐν ἡμῖν πολιτεία (L. IX р. 59 Е) или ἡ ἡμῶν πόλις (L. IX. р. 592 А. Сравн. 608 В). По нем уже устрояется и управление государственное. Итак те очень ошибаются, которые под словом πολιτεία разумеют только предмет управления, или один предлежательный момент смысла, заключающегося в Платоновом надписании. Им не менее означается и управление нравственное, или момент подлежательный. Поэтому оно обнимает собою не одну часть озаглавленного им диалога, но все его содержание, и ничего не говорит в пользу тех, которые в рассматриваемом сочинении, хотят считать главною только политическую его сторону.

Не больше твердым основанием их мнения служит и то, что в начале Платонова Тимея упоминается о Политике, как бы о сочинении, имеющем содержание, исключительно гражданское. В книгах Политики Платон от созерцания добродетели отдельных лиц перешел к устроению совершенного общества, которое управлялось бы, как один человек, по идее высочайшего блага. Поэтому, с вопросом о нравственности людей и об образе действий и чувствований их он в этих книгах соединил исследование о наилучшем состоянии какого бы то ни было общества. Что же в Тимее? Доказав в прежде написанных диалогах, что во всей человеческой жизни, как

31

 

 

частной, так и общественной, должна владычествовать идея высочайшего блага, в Тимее он говорит, что та же самая идея владычествует и в природе, поколику все, в ней существующее, для восхождения на высшую степень совершенства, должно сообразоваться с этою идеей. Таким образом, как в Политике Платон от нравственности отдельных лиц перешел к рассматриванию гражданского общества: так в Тимее от гражданского общества направился к рассматриванию всех вещей. Стало быть, нет ничего удивительного, что вначале Тимея упомянул он только о гражданской стороне своей Политики, и отсюда еще не следует, будто ифическая часть ее имеет значение второстепенное.

Нельзя выводить такого заключения и из известного места в диалоге о Законах (Legg. V. р. 739 В—Е), где Платов упоминает о своей Политике, как о сочинении, в котором у граждан все общее, и это описанное в нем общество называет первым. Причина, по которой в указанном месте поставляется на вид только вопрос гражданский, заключается в том, что там о гражданском лишь вопросе и надлежало говорить; ибо там проектируются три теории 1) государства: одна должна представить образец общества совершеннейшего, какого на этой земле и не найдешь; другая обязана устроить общество по образцу совершеннейшего, сколько позволяют это мест-

1) См. Plat.Legg, IX. p. 859. С. p. 876 A—E; a особенно Legg. У. p. 739 A—E. Cm. Aristot. Polit. IV. 6, который различает πολιτείαν την ἀριστην, οὔσαν μάλιστα.κατεὐχήν, то-есть представлявмую только в уме и неосуществимую τήν ὲκ τῶν ὑποκειμένων ἀρίστην, то-есть, наилучшую под внешнимиусловиями, какая описана в Платоновых законах, и τὴν ἐξ ὑποθέσεως πολιτείαν, то есть, общество, какие бывают, когда кто желает улучшить и утвердить его. Итак Платон в своей Политике начертал государство совершеннейшее, какое может быть только представляемо в уме, как он сам говорит L. V. р. 473 A. L. IX. р. 592 A. В, al. Поэтому, так как для граждан с наилучшими свойствами души не требуется никакого внешнего законодательства, то в этой Политике внешних, понудительных законов и не предложено, как предложены они в сочинении о Законах.

32

 

 

ные и прочие условия; третьей следует показать, каким образом общества, уже существующие, но немеющие требуемых совершенств, могут быть исправляемы и усовершаемы. Выполняя эту программу, философ, по изложении учения о совершеннейшем обществе, озаглавленном просто словом πολιτεία, в позднем уже возрасте приступил к описанию такого общества, которое хотя и далеко ниже того первого, однако ж сообразнее с слабостью человеческой природы. Но третье общество, по случаю ли смерти, или по каким другим причинам, осталось неописанным 1). Во втором своем описании, или в диалоге о Законах, Платон изображает такое государство, которое хотя близко подходит к образу того совершенного, однако ж, при случаях, нуждается и в законодательстве внешнем; потому что здесь должно быть обращаемо внимание на гений народа, на свойства страны, на местность, и на другие обстоятельства. Занятый же исключительно политическим устройством второго своего государства, удивительно ли, что при сравнительном взгляде на первое, он должен был смотреть и на него тоже со стороны политической, а часть его нравственную, так как она к настоящему его делу не относилась, оставил на тот раз без внимания. Если бы в своей Политике вопроса о наилучшем обществе касался он даже и мимоходом,—и тогда, по поводу своих рассуждений в диалоге о Законах, указал бы без сомнения только на этот боковой вопрос прежнего своего сочинения. Итак наше понятие, что Платонова Политика начертывает образ совершенной человеческой добродетели, какая должна быть созерцаема—как в душах отдельных лиц, так и в гражданском обществе, стоит вне всех возможных недоумений и долж-

1) Из указанного места Legg. V р. 739. Е видно, что Платон надеялся описать его: τρίτην μετὰ ταῦτα, ἐάν Ѳεὸς ἐθέλη, διαπερανούμεθα. Сравн. Boeckh. in Min. et Legg. p. 67. Dilthey. Exam. Platonicorum librorum de Legibus p. 10 sqq.

33

 

 

но служить твердым основанием для определения характера и достоинств этого сочинения.

Мы уже прежде сказали, успел ли Платон везде и во всем выдержать общечеловеческие свои тенденции: но что он стремился развить идею совершеннейшей добродетели и по ней начертать образ совершеннейшего государства для всего человечества,—в том нет никакого сомнения. Точка зрения, из которой он выходит в своей Политике, есть именно человеческая или ифическая, и положена Сократом, основателем философии действительно человеческой. Но она должна была совершить круг всестороннего своего развития, следовательно принять организацию, явиться в ограничениях, войти в формы жизни общественной,—и тут уже Платон, не смотря на общечеловеческие свои тенденции, становится афинским мудрецом в тоге дорической,—истину, добро и красоту определяет законами музыкальной гармонии, которые не проявляются нигде помимо величайших законов гражданских (IV р. 424 С). Отсюда музыкальность у него есть созвучие всей жизни, есть психический узел, не только соединяющий отдельные личности в одно прекрасное гармоническое целое, но и сообщающий государству единство чувствований, согласие желаний и непреоборимую силу в действиях. Поэтому государство, на взгляд Платона, делается не иным чем, как расширенным в своих пределах пифагорейским союзом, основным законом которого было пифагорейское начало: κοινά τὰ τῶν φίλων 1). Поэтому также воспитание и образование почитается у него главным условием общественной жизни; так что все устройство и законы, по которым воспитывается юношество, суть не внешние ограничения, навязываемые гражданам волею правителя, а свободное развитие. Этот доризм в

1) IV. 424 A. V. 464 В. Cicer. de Officiis 1, 16. de Legibus 1, 16. Muret. ad Aristot. Ethic. VIII, 9. T. III. p. 456. Morgenstern. p. 216 sqq. Geer. Diatrib. in Piat, polit, princip. p. 179 sqq.

34

 

 

Политике Платона, равно как в сочинениях и других сократических писателей, особенно Ксенофонта, идет прямо наперекор разнузданному произволу и деспотизму афинского правления (потому что разнузданный народ всегда тиран, и не ограничиваемая ничем свобода всегда соединена с деспотизмом). Дух доризма проявляется у Платона преимущественно в воспитании и образе жизни стражей государства, в нераздельном их помещении и в общности имуществ их и жен. При этом он, без сомнения, имел пред глазами свободные отношения спартанских женщин 1), и по ним составил себе такое понятие о женском поле, что нашел возможным допустить его к участью в государственных делах, тогда как у Афинян он находился в самом рабском состоянии 2). Мы не хотим здесь приводить возражений, какие возникали против Платонова взгляда, потому что они вообще основывались на недоразумениях; не указываем также ни на отдельные женские личности, ни на факты из истории воинственных народов древности 3), на которые Платон тоже мог бы сослаться. Скажем только, что наш философ слишком далеко простирал идеализацию человеческой добродетели, и понятия не имел о неисцелимой порче человеческой природы, когда, приготовляя женщин к отправлению должностей общественных вместе с мужчинами, не отделял первых от последних даже в стенах обнаженной гимназии. Платонова философия не доходила до исследования психических разниц, отличающих один пол от другого и неопровержимо доказывающих, что назначение их здесь на земле, по самому характеру сил, дарованных тому и другому, весьма различно. Положим,

1) См. Legg. 1 р. 637. С. Aristot. Polit. 11, 7.

2) Meiners. Gesch. d. Wiss.in Gr. u. Röm. Th. II. S. 71 ff. Vermischt. Schrift. Th. I. s. 321 ff. Schlegelin Berlin. Monatsschr. 26 B. S. 56 ff. Сравн. Legg. 1. 637 C. de Rep V. 452 C. D.

3) Herodot. IV. 104. 180. Strab. XI p. 798. Diod. Sic.II. 58. III. 15. 24. 32.

35

 

 

можно еще владеть телом, если крепка душа, и приготовить его в орудие, годное для известной физической работы: но с душей ничего не сделаешь. Если хотите, чтобы она не отличалась от мужеской,—напрасно будете стараться передать ей свойства мужчины: вы достигнете этого разве тогда, когда лишите ее свойств женщины. Но потеряв свойства женщины, она будет преследуема презрением мужчин и ненавистью женщин. Обратим еще внимание на органическую целесообразность стихий, определяющих нравственное состояние людей в собственной их душе и в обществе. Эти стихии там и тут—в числе тройственном: там—τὸλογιστικὸν, τὸ θυμοειδές, τὸ ἐπιθυμητικόν; тутτὸ βουλευτικόν, τὸ ἐπικουρικόν, τὸ χρηματιστικόν. Но как скоро эти начала мыслятся во взаимном отношении и, кроме того, направляются к миру внешнему, троичность их превращается в четверичность, и те стихии, приходя в деятельность, становятся добродетелями. Из обоих первых начал рождаются мудрость и мужество; а когда в отношение к ним вступает и сила пожелательная, тогда в человеке является полное созвучие его стихий — высших и низших, и отсюда происходит добродетель, называемая рассудительностью. Рассудительность—это внутренняя гармония, которая, выходя наружу, как равенство и благоустройство отношений, становится справедливостью 1). Таковы добродетели человека и государства, развивающиеся по тому самому закону четверицы, по которому развиваются стихии природы (см. Tim.); так как и в природе есть стихии — высшая и низшая — огонь и земля, которых противоположность приходит в гармонию чрез посредство двух других стихий, то есть, чрез внешнее равенство—в воду, а чрез внутреннее равенство—в воздух. Таким образом огонь есть дух физической жизни, земля—ее тело, а соединительный или посредствующий

1) Сравн. Plotin. Ennead. 1. 2, 8, 11. С.

36

 

 

узел обоих—жидкость—начало материальное или видимое, и воздух — начало духовное или невидимое, как бы душа естественной жизни. Это учение о стихиях, которого новейшее естествознание не оценило, в главных своих чертах весьма древне; потому что указания на него мы находим еще у древнейших народов востока. Но научную форму сообщили ему без сомнения Пифагорейцы, а после них Платон в Тимее, где основной закон физической жизни поставляется в самую близкую аналогию с существом человека и государства. Даже главные формы правления (аристократия, тимократия, олигархия, демократия и тирания) выведены Платоном из различных настроений человеческой природы. И при этом замечательно остроумие, с которым он, внедряясь, так сказать, в самую душу гражданской жизни и схватывая каждую ее форму в сущности, не только изображает ее особенность, но и показывает физически непреложный закон ее образования и изменений. Три коренные формы правления—аристократия, тимократия и олигархия—имеют свою почву в трех существенных сторонах человеческой природы: в уме, раздражительности и пожелательности (ибо при олигархии владычествует богатство, следовательно τὸ χρηματίστικὸν).Но если государство сделалось олигархическим, то есть, совершенно погрузилось в чувственную и корыстолюбивую жизнь, то оно наконец естественно распадается на хаотическое множество лиц; потому что в разливе чувственности единство, ум и законность необходимо глохнут и теряются:—и вот олигархия переходит в демократию. Потом из не ограничиваемого ничем множества лиц и чувственного рассеяния их необходимо вырождается произвол одного; потому что народ, в состоянии безначалия,—лишь бы только не суждено было ему рассеяться я погибнуть в междоусобной борьбе, — наконец вверяет себя водительству такого человека, который хитрыми средствами сумел

37

 

 

обуздать этого многоглавого зверя:—и вот является тирания.

Обрисовав таким образом характер и научное построение Политики, мы должны теперь указать ее место между другими диалогами Платона. Ученые критики, обращая внимание на богатство и полноту содержания в этом сочинении, справедливо замечают, что оно не могло быть написано прежде, чем были изданы Платоном другие книги, служащие к специальному объяснению некоторых, встречающихся в нем истин из области ифики, диалектики и метафизики: потому что здесь сводятся многие главные части всей Платоновой философии; и это показывает, что философ, излагая свою Политику, имел уже в виду тот образ своих мыслей, который высказан был им прежде, в других диалогах. Притом в некоторых местах Политики даже прямо указывается на содержание прежних сочинений. Мы видим, например, что как в первой и второй ее книге вообще, так и в некоторых местах в-частности предметы исследования живо напоминают Горгиаса. То же надобно сказать и о Федоне: что говорилось в нем о вещах земных и небесных, также о бессмертии души,—это самое перенес Платон и в Политику. По замечанию Шлейермахера, в Политике делается намек и на Парменида, когда в кратких словах решаются вошедшие в этот диалог диалектические сомнения. Не без основания также полагает упомянутый критик, что есть довольно общего между Политикою и Политиком, а из известного места L. IX р. 588 С sqq. даже несомненно заключает, что, когда излагаема была Политика, Федр уже ходил по рукам читателей. Не без вероятности можно думать, что и Пир или Симпосион вышел в свет прежде Политики; ибо что говорится здесь о любви к прекрасному божественному, то самое в Симпосионе изложено на основаниях, раскрытых с большею подробностью. Ища связи Политики с другими диалогами

38

 

 

Платона, обращают внимание и на Филеба. В Филебе говорится, что для достижения счастья, какое только возможно человеку, надобно направлять свою жизнь по идее высочайшего блага. В Политике объясняется, в чем состоит совершенство и полнота человеческой добродетели; потом это понятие прилагается к государству и говорится, что государство должно быть управляемо тоже по норме высочайшего блага. Отсюда можно заключить, что Политика вышла в свет после Филеба. Если же захотели бы мы сравнивать это сочинение с другими разговорами Платона и по изяществу изложения; то, кроме Горгиаса, Протагора, Федона, Федра и Симпосиона, весьма немногие могли бы идти в сравнение с ним.

Но как скоро все упомянутые нами диалоги, носящие печать ума и возраста зрелого, написаны были Платоном прежде Политики, а Тимей, Критиас, и Законы, как выше замечено, явились в свет после ее; то почти необходимо заключить, что Политика была плодом поздних лет Платоновой жизни: ибо только в довольно поздние годы философ мог привести в одну систему отдельно обработанные им и требовавшие также не раннего возраста части своей науки, и сверх того решить много новых, еще нетронутых вопросов. Впрочем есть и другие причины так думать. Во-первых Платон никак не мог написать Политику прежде смерти Сократа, случившейся в 1,95 олимп, или в 400 году до Р. X. В VII письме (р. 225 A sqq.) Платон рассказывает, что в молодых летах он желал занять какую-нибудь общественную должность, но увидев потом необузданное правление тридцати тиранов, совершенно оставил свое желание. Когда же иго тирании было свергнуто,—в Платоне снова пробудилось было стремление к государственной службе: но в это время пришлось ему дознать на опыте, до какой степени афинское правление уродливо, законы неправосудны, народ развратен и своеволен. Да в таком же почти

39

 

 

состоянии все это находилось и в других республиках. Τελευτῶντα δὲνοῆσαι (Πλάτονα) περὶπάντωντῶνπόλεων, ὅτικακῶςξὐμπασαιπολιτεύονται, τὰγὰρ τῶν νόμωναὐταῖςσχεδὸνἀνιατωςἔχονται. Довольно было одной поразительной катастрофы Сократа, чтобы в высокой душе Платона убит всякое сочувствие к официальному служению обществу. Может быть к этому времени грустных дум о гражданском неустройстве греческих республик надобно относить первое возникновение мысли в уме Платона о начертании образа наилучшего государства по природе и образу наилучшего человека. Но нельзя думать, чтобы тогда же и осуществлена была мысль его. Известно, что, по смерти Сократа, друзья и родственники его принуждены были бежать в Мегару. В Мегаре Платон провел немало времени в дружеских беседах с Эвклидом; потом долго путешествовал то в Италию, то на восток, и, собирая сокровища мудрости, в тот период своей жизни не написал почти ничего, кроме нескольких диалогов, имевших целью оправдать Сократа пред обществом. Поэтому можно с достоверностью полагать, что Политика в первое десятилетие после Сократовой смерти, то есть до первого путешествия Платона в Сицилию, не была еще написана. Впрочем, это положение может быть подтверждено и другими соображениями. Во-первых, если верны наши замечания, что в некоторых местах Политики делаются указания на содержание Симпосиона; то она не могла выйти в свет прежде 4 года XCVIII олимп. Во-вторых, в 8 и 9 ее книгах нрав тирана Платон изображает такими чертами, что в его характеристике как бы осязательно видишь Дионисия Сиракузского; а этого не могло бы быть, если бы те книги вышли прежде начала XCVIII одимп. Сверх того, в этом сочинении очевидны следы пифагорейского учения 1), бросающиеся в глаза особенно

1) О пифагорейском характере Политики много говорит Аст в своем сочинении de vita et scriptis Piat, p 354 sqq.

40

 

 

в книгах 8 р. 546 A sqq. и 10 р. 616 С. sqq. Но так как неизвестно, знал ли Платон в точности правила и постановления пифагорейские, прежде первого своего путешествия в Италию и Сицилию; то и это обстоятельство приводит к той же мысли, что Политика могла быть написана не ранее XCVIII олимп. С другой стороны, трудно представить, чтобы Платон начал излагать ее после С олимп., когда было ему от роду уже 50 лет. На это нелегко согласиться частью потому, что читая Политику с надлежащим вниманием, видишь в ней на каждой странице признаки не только светлого ума и глубокого мышления, но и необыкновенную живость выражения, и блестящие красоты речи, какие можно предполагать только в возрасте мужеском; а частью и потому, что в позднейшей жизни Платона надобно отделить еще много лет, в которые он должен был написать книги о Законах, Тимея и Критиаса, — сочинения вышедшие в свет несомненно после Политики, и запечатленные характером мысли, хотя столь же глубокой и зрелой, однако ж более положительной и спокойной. Основываясь на этих соображениях, едва ли мы ошибемся, если заключим, что Политика написана Платоном в продолжение XCIX и С олимп., или между 46 и 54 годами его жизни.

Но против этого, как и против всякого другого ограничения времени, к которому относили бы издание Политики, по-видимому, имеет силу делаемое иногда возражение, что части этого сочинения написаны не в один период Платоновой жизни, и что иные из них, быв изложены прежде, впоследствии подверглись новой редакции. рассказывают конечно, что во смерти Платона, на его таблицах найдено начало его Политики с некоторыми изменениями, состоявшими в иной расстановке слов 1): но

1) Diog Laert. III, 37, Dionys.de Compos. Verbor. c. 25. Quint. Inst. Orat. VIII, 6, 64. Muret. Var. Lectt. IX, 5. XVIII, 8.

41

 

 

этот факт не доказывает еще, что то была новая ее редакция, особенно когда Дионисий и Квинтилиан упоминают только о самых первых ее словах: κατέβην χθὲς εἰς Πειραιᾶ μετὰ Γλαύκωνος, и прибавляют, что это было сделано propter numerum oratorium conservandum. Рассказываеть и Геллий (Noctt. Attic. XIV, 3), что Ксенофонт, прочитав почти две книги Платоновой Политики, вышедшия в свет прежде других, нарочито написал и противопоставил им иное управление государством, под именем Παιδὶα Κύρου 1). Ссылаясь на это сказание, нетрудно прийти к мысли, что Политика в разных своих частях изложена не в одно время. Но если и допустим, что, по словам Геллия, первые две ее книги изданы были отдельно, то все-таки невероятно, чтобы между изданием их и целого сочинения протекло много времени. Во-первых, в Платоново Государство вошло много постановлений египетских и пифагорейских, которых следы отчасти видны уже и во второй его книге, и которые предполагают первое путешествие Платона, как дело совершившееся. Во-вторых, господствующий в целом сочинении один и тот же характер речи, равномерно проявляющееся везде изящество выражения, и постоянно поддерживаемое во всех частях соотношение мыслей, показывают, что тон и склад Политики не испытал влияния со стороны разных возрастов жизни ее писателя. Кроме сего, не справедливо ли будет и то замечание, что если Платон, в первой книге своего Государства (р. 336 А), упомянув о фивском Исмениасе, поставил его под один взгляд с Периандром, Пердиккою и Ксерксом,—людьми давно прошедшего времени; то не разумел ли он и Исмениаса, как человека

1) Недостоверность этого сказания была уже доказываема Бэккомз (de Simultate, quae Platoni cum Xenophonte intercessisse dicitur, p. 20) и Астом(de Vit. et Script. Plat. 1. c.). Мы заметим только, что из первых двух книг Ксенофонт не мог составить полного понятия о Платоновом Государстве и его правлении.

42

 

 

уже умершего? А этот Фивянин, по свидетельству Ксенофонта (Hist. Gr. V, 2, 55 sq.), был убит в 3 году XCIX олимп. Следовательно изложение Платоновой Политики могло быть начато не раньше этого или следующего года.

Если все сказанное нами верно, или по крайней мере правдоподобно; то на нашей стороне уже достаточная причина—не соглашаться ни с мнением Моргенштерна., когда он старается доказать, что Аристофан в своих Εκκλησιαζούσαις осмеивал Политику Платона, ни с словами Визета, который, излагая содержание этой комедии, говорит: Ἀριστοφάνης τοὺς φιλοσόφους, οἷς ἐχθρὸς ῆν, μάλλίστα δὲ τὰ τοῦ Πλάτωνος περὶ πολιτείας βίβλία ψέγειν, σκώπτειν καὶ κωριωδεῖν δοκεῖ (Аристофан, по-видимому, осмеивает и преследует этою комедию философов, особенно же Политику Платона). Если бы эта мысль была верна, то не только многочисленные диалоги Платона, на которые он указывает в рассматриваемом теперь сочинении, но и самое это сочинение должны были бы выйти в свет ранее 4 года XCVI олимп.; потому что в этом году Аристофановы Εκκλησιαζούσαι поставлены были на театральную сцену. Допустив же последнее заключение, надлежало бы согласиться, что Платон написал и издал свою Политику, не имея еще и 37-ми лет от роду (так как 37 год Платоновой жизни совпадает с 4 годом XCVI олимп.), что выходит из пределов всякой вероятности. Между тем упомянутая Аристофанова комедия, если всмотреться ближе в цель, к которой она направлена, осмеивает вовсе не Политику Платона, а тех безумцев афинского общества, которые до исступления превозносили нравы Лакедемонян и слепо подражали их обычаям. Это видно особенно из тех мест комедии, в которых лакедемонские обычаи выдвигаются на первый план действия; наприм. v. 60 sqq. v. 74 sqq. v. 279 sqq. v. 365 v. 426 v. 530 v. 564. Многие, более благоразумные Афиняне видели жалкое расстройство

43

 

 

своего отечества, и причину общественных бедствий усматривали в легкомысленности, непостоянстве и развращении народа. Несомненно, что эти благомыслящие люди старались по возможности удержать разлив зла и указывали своим согражданам на строгость нравственности спартанской. Мы конечно не знаем, кто были такие нравоучители, однако ж можем наверное угадывать их в лице многих философов и общественных ораторов. Это видно даже из 244 ст. τῶν Ἐκκλησιαζουςῶν, где Праксагора на вопрос: откуда почерпнула она свою мудрость? — отвечает так: ἐν ταῖς φυγαῖς μετὰ τὰνδρὸς ὤκησ' ἐν Πνυκί. ἔπειτ άκούουσ ἐξέμαθον τῶν ρητόρων (во время моего бегства, я жила с моим мужем во Фнисе и слушала ораторов; так от них и научилась),—и из 569 и след. стихов, где поет хор: Νῦν δὴ δεῖ σὲ πυκνὰν φρένα καὶ φιλόσοφον ἐγείρεινаροντίδ ἐπισταμένην ταῖς φίλαισιν ἀμύνειν (теперь тебе, умеющей помочь своим подругам, надобно возбудить в себе твердую волю и философскую заботливость). В этом же можно увериться и из слов Платона в Горгиасе (р. 515 Е), где Калликл на замечание Сократа, что Перикл развратил нравы Афинян, отвечает с колкою насмешкою: τῶν τὰ ὧτα κατεαγότων ἀκούεις ταῦτα, то есть, такие речи ты слышишь от людей, прокалывающих, подобно Спартанцам, свои уши. Мы заметили выше, что Платон и прочие последователи Сократа всем другим обществам предпочитали общества дорические. Кажется, нельзя сомневаться, что преимущество их сознавал и народ: только многие не понимали, в чем именно состоит оно, и увлекались одною внешнею стороною жизни, принятой Дорянами. Любители их одевались в лакедемонские туники, носили большие сапоги, ходили с палками, упражнялись в борьбе, носили в ушах серьги, — и думали, что, следуя таким обычаям, они—настоящие Спартанцы. Даже женщины, прежде скромно сидевшие в своих гинекеях и прявшие шерсть, теперь, по примеру мужей, получили большую

44

 

 

свободу и подражали спартанским героиням, которые хотя и не добивались гражданских почестей, однако ж на мужей своих имели столь сильное влияние, что, по свидетельству Аристотеля (Polit. 11. 9. р. 438 С. D) Платона (Legg. 1 р. 637 С) и Плутарха (Lycurg. Sect. 14. 15), произвол их входил в решение многих важнейших дел. И эту-то эманципацию афинских женщин, столь несогласную с прежнею скромностию их, осмеивал Аристофан в своих Ἐκκλησίαζούσαις, Θεσρφοριαζούσαις и в Лизистрате. В первой из этих комедий главное действующее лицо—Праксагора, одетая в мужескую одежду, и подвязавшая себе бороду, предписывает народу закон, вручающий женщинам кормило правления,—в той мысли, что под женским правлением государство избавится от величайших бедствий, навлекаемых на него слабыми мужчинами. В законе Праксагоры нет ничего, прямо противоречащего постановлениям спартанским, а только есть преувеличения, сделанные конечно с целью комическою—для возбуждения смеха, и чрез то подавшие повод думать, будто этим осмеивается Платонова Политика. Праксагора прежде всего приказывает учредить общественные пиршества, чем делается намек на сисситии Спартанцев, а не на те общие столы, которые Платон установил в своем Государстве для стражей или воинов. Потом эта, облеченная верховною властью женщина узаконяет все имущества почитать общими—с целью изгнать из государства воровство и всякий обман, чем также намекается на постановления спартанские, относительно равенства полей и некоторым образом общности богатства (Morgenstern. р. 307. Xenoph. de Republ. Lac. p. 681 E. 682 A. B. Aristot. Polit. 11, 5. Plutarch. Instit. Lac. p. 236 E). Слова Плутарха об этом предмете особенно замечательны. «По выполнении этого, у Лакедемонян исчезли многие роды несправедливости. Кто бы после сего вздумал или воровать, или брать взятки, или отни-

45

 

 

мать, или грабить, когда не было надобности приобретать и приобретенного не возможно было спрятать?» Но мнение, будто в Εκκλησιαξούσαις осмеивается Политика Платона, произошло особенно от того, что Праксагора в этой комедии постановляет также закон женам быть общими—в той мысли, что тогда старцы будут пользоваться всеобщим уважением, как отцы уважаются детьми, и целое государство сделается как бы одним семейством. Хотя это постановление и походит на Платоново, однако ж и оно гораздо ближе к учреждениям лакедемонским; так что и здесь не представляется причины думать, почему означенная Аристофанова комедия скорее осмеивает Платона, чем безрассудное подражание спартанским обычаям. У Платона этот закон имеет значение только в отношении к воинам; а в спартанской республике все, о чем говорится у Плутарха (Vit. Lycurg. p. 49 A. D. Sect. 15) и Ксенофонта (de Rep. Lac. 15 7), относится к каждому гражданину. Вот слова Плутарха: Εξὲβαλε τῆν κενὴν, καὶ γυναικώδη ζηλοτυπίαν, ἐν καλῷ καταστὴσας ὕβριν μὲν καὶ αταξίαν πᾶσαν εἴργειν ἀπὸ τοῦ γάμου, παίδων τε καὶ τεκνώσεως κοινονεῖν τοῖς αζίοις, καταγελῶν τῶν ὡς ἄμικτα καὶ ἀκοινώνητα ταῦτα μετιόντων σφαγαῖς καὶ πολέμοις. Ἐξῆν μὲν γὰρ ἀνδρί πρεσβυτέρω νέας γυναικὸς, εἰ δή τινα τῶν καλῶν καὶ ἀγαφῶν ἀσπάσαιτο νέων καὶ δοκιμάσειεν, ἐιςαγαγεῖν παρ αὐτ]γν καὶ πλήσαντα γενναίου σπερματος ἴδιον αὐτος ποιήσασθαι τὸ γεννγθέν. Εξῆν δὲ πάλιν ἀνδρ τῶν εὐτέκνων τινά καὶ σωφρόνων θαυμάσαντι γυναικῶν ἐτερῳ γεγαντημένιην πεῖσαι τὸν ἄνδρα συνελθεῖν, ὥςπερ ἐν χώρᾳ καλλικάρπῳ φυτεύοντα καὶ ποιούμενον παῖδας ἀγαθοὺς ἀγαθῶν ὁμαίμους καὶ σνγγενεῖς ἐσομένους. Эти и подобные этим черты спартанской жизни совершенно уничтожают мнение тех, которые полагают, что Аристофан в своих Εκκλησιαξούσαις смеялся над Политикою Платона; потому что, вместо Политики, выставляют сами себя, как готовый и весьма приличный предмет для Аристофановой комедии. Впрочем такого мнения нельзя принять и по другим причинам. Во-первых, читавшие Аристофана должны удивляться, почему этот комик нигде не-

46

 

 

только не упоминает об имени философа, но не делает и намеков, что над ним смеется. Во-вторых у Аристофана вводится много таких вещей, которыми прямо указывается на обычаи и уставы Спартанцев, но которые нисколько не касаются Политики Платона; таково, наприм., описание одежд и всей внешней обстановки женского управления. В-третьих, Платон позволяет женщинам только принимать участие в государственных делах; а Аристофан предоставляет им верховную власть в государстве. Платон постановляет, чтобы имущество было общим только в сословии воинов; а Аристофан напротив распространяет это постановление на все государственные сословия. Платон велит продовольствовать своих стражей на общественные деньги; а Аристофан заставляет всех граждан нового государства веселиться на общих пирах. Платон позволяет общие браки только воинам, и притом под заведыванием мудрых начальников; а Аристофан в этом отношении дает полную свободу всем гражданам, особенно же женщинам. Надобно сверх сего взять в соображение и то, что сам Платон в своей Политике (L. V. р. 452 В. С. р. 457 A. В) упоминает о насмешках комиков, направленных против обычаев и постановлеяий спартанских. Следовательно эти насмешки, по времени, предшествовали Политике, и к ним-то без сомнения принадлежала означенная комедия Аристофана.

Этим оканчиваем мы обозрение содержания Платоновой Политики и исследование намерения, с которым философ написал ее. Рассматривать, какие частные мысли вошли у него в теснейшую связь с общими вопросами, и какою именно держатся они связью, было бы делом излишним. Это с возможною краткостью показано будет в очерках содержания каждой книги и пред каждою книгою. Из предполагаемых очерков откроется, какое значение в целом диалоге имеют рассуждения Платона

47

 

 

о превратных понятиях относительно справедливости и несправедливости, о способностях человеческой души, о различных родах удовольствий, о многообразных нравах добрых и злых людей, об идее высочайшего блага, о достоинстве истинного философа, о видах гражданских обществ, о состоянии человеческого рода на земле, об участи людей по смерти, о занятии свободными науками, особенно поэзией, и о многих других предметах. Платон в своей Политике сводит познания о всем, чего может касаться человеческая пытливость, и представляет их в систематической связи и взаимной зависимости.

48


Страница сгенерирована за 0.16 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.