Поиск авторов по алфавиту

Автор:Эккерсдорф Виктор

Эккерсдорф В. Николушка. Журнал "Путь" №3

Посвящается Н. А. Э.

«И увидел я новое небо и новую землю»...

(Откр. 21.1.)

I.

        Тоже еще чучело огородное появилось! — кривой, костлявый, бороденка рыжая торчит и сапожища огромные... Пришел, никому ни слова, лопату взял и давай копать грядки. Пыжится, тужится, хмурится, землю швыряет истово и губами шевелит, будто сам с собой разговаривает. А бороденка, как бес: то вверх, то вниз...

        В обхождении ласков, но говорит мало — все больше приглядывается...

        А Николушка не любит этого: ему первое дело — лясы точить...

        Ηе вытерпел!

        Пришел на огород, ноги расставил, руки в боки, уставился на «новую метлу» и расплылся...

        — Вы что, Травин?

        — Ни-ча-во... вас смотрю...

        — ??...

        — Сказывают... вы, что ни на есть, самый настоящий бахомет будете... — и струсил...

        — Что-оо!?... Даже лопату воткнул в землю.

        И стоят, друг на друга рты поразевали — чистые дураки!

        У чучела брови от изумления в поднебесье уехали и бороденка строго-вопросительно уставилась вперед и вверх, а Николушка —  ? изобразил на физии...

        — Эх, ты... рожа!

        Смеется...

84

 

        — Сказывают — Бахамет, а кто его знает — кто? Думал, может пророк какой басурманский, а ребята засмеяли... во как!

        — Какие ребята?

        — Да наши. Один такой почище, студент что или, другой, кто его знает; так вот другой...

        — Ну что же другой?

        — Да ничаво... Говорит, Бахомет это, не в обиду будь сказано, — козел...

        — Гм!...

         Помолчали.

        — Ну так что же, я козел по-вашему?

        — Как можно?! Не козел, а в роде как бы звезда, концом книзу... потому

        — Так это он сказал, что я — бафомет?

и про звезду тоже сказывал студент...

        — Не к тому... А что никак в толк не возьму: то козел, то звезда, да и звезда-то опять не по всякому: так — бахомет, этак — ничего, можно...

        — Ну так я то тут при чем?

        — Как же не причем? Ведь бахомет-то, стало быть, вы...

        — Гм... ну а бафомет-то кто?

        — Бахомет? — Известно: Анчутка...

        — Пошел вон, дурак! Я тебе такого бафомета пропишу...

        — Я не к тому...

        — А я «к тому»!, слышишь?! Проваливай! — и бух ком земли об забор.

        Рассердилась новая метла. Покраснел, и ну землю швырять — прямо в забор ухают комья...

* * *

        — Познакомился!... Дуй его горой!... Ну-ну!... А еще дохтур...

        Задумался. Навстречу санитар, фельдфебель сверхсрочный.

        Увидал Николку —

        — Здорово орел! — и прищурил левый глаз - прицелился, глядит-подмигивает...

        — Ну какой же я орел?! — нахмурился, отвернулся, пропали лучинки с лица: не любит Николушка, когда его орлом величают. И сердится. Особенно, когда случится при Марье Петровне. А есть такой подлец санитар с закрученными усами, как встретит Николушку, так сейчас: «Здорово орел!». «Ну какой же я орел!» — бубнит в себя Николушка ворчливой скороговоркой и уходит — неприятно! Тем более, если случится при этом Марфушка навстречу — совсем пропащее дело! Хоть сквозь землю!...

85

 

        A санитар-то еще Марфушке подмигивает —

        — вот, дескать, какой болван!

        Не выносит этого Николушка: и от санитара морду воротит и  девка проклятая - ему поперек горла стоит — дразнится!—

        Раз даже поленом на нее замахнулся, да она как сдвинет брови, да как скажет —

        — Ну, ну!  — Николушка только рот разинул да полено  из рук выронил...

        Стал поднимать с земли полено, второе выронил и — пошла вся охапка прямо в грязь...

        Остановилась Марфушка, вернулась и всю охапку на руку ему пособрала, поклонилась ему в пояс и пошла...

        Так он и застыл с выпученными глазами, разинув рот.

        Шасть — дверь: сестра милосердия на крыльцо выкатилась; как взвизгнет! — и ну верещать на весь двор — света Божьего не взвидал Николушка!

        Бегом в перевязочную, бухнул грязные дрова на чистый, как стеклышко, пол, наследил сапогами — натурально, получил от санитара по морде...

        — Господи Иисусе Христе — бормочет Николушка — а все от бабы произошло, все от бабы!... Ох, искушение!...

        Дал зарок.

        Не тут-то было: с тех пор всякий раз, как встречается с Марфушкой во дворе, та ему в пояс — что за притча!?

        Думал, думал и на третий день сам ей поясной поклон отвесил и тягу: — искушение!

        А санитара Марфушка в отставку почему-то.

        Ничего не понимает Николушка, да и народ глядит, как на дураков кланяются!

        Раз спросил: Чтой-то вы мной займаетесь, Марфа Петровна? — робко так спросил, боязно. Посмотрела на него:

        — Да кто же с тобой, дураком, займаться будет? — Божий  ты  человек...

        Просиял Николушка. Комочек такой в горле застрял — глотал, глотал — никак не проглотит.

        — Ишь ты!

        — То-то, что ишь! Смотри ведь, урод какой!... и улыбнулась.

        Потом брови сдвинула, но   из-под-край крыши - смотрит:

        — Ты - говорит - дурак, того... смотри, усатому-то воли не давай, чтоб по морде бил... а то я тебя!

        И пошла.

86

 

        Николушка — в дворницкую: чай пить. Любит Николушка чайком побаловаться, да чтоб вволю, сколько душа требует.

        А студент угощает.

        Чудной был студент: кажись бы и ласковый и обходительный, а беспокойный. Смотрит всегда в самые глаза, точно в душу влезает. А глаза, как у горячечного...

        Сидит, сидит, потом вскочит и давай ходить — чистый зверь...

        Потом бухнется на кровать —

        — Ох! — и лежит и опять смотрит в самую душу.

        Побаивался его Николушка, но любил, и тянул к нему.

        А может быть и не к нему тянуло, а к образу Богоматери с семью мечами в груди, что стоял в углу на маленьком столике — «Умягчение злых сердец»...

        К «умягчению» тянуло.

        — Ну что, Травин, как?

        — Да все — слава Богу...

        — Хорошо?

        — А то? — чаю попьешь и ладно...

        Заходил студент...

        — Что же, по-твоему, в чае-то все и дело?

        — Как то ись в чае?

        — Да так: попил и ладно... И больше ничего в жизни не надо?

        — А много ли человеку надоть?

        — Много ли мало, а разве не надо человеку, чтобы и другим хорошо было?

        — Ну-к что-ж? — Всем и есть хорошо...

        — Так ли? А золы, болезни, воздыхания?... Забыл что ли? Сам ведь толковал...

        Задумался Николка. Долго смотрел на студента, не отвечая. Потом обронил вполголоса:

        — То — особь статья...

        — Почему же «особь статья?»

        — Потому — от Бога... так, стало быть, тому человеку определено... а как же против Бога можно? — против Бога никак нельзя... — потому, Он-то, ведь и есть — «хорошо».

        И прищурился. Потом подумал... Посмотрел извинительно как-то...

        — Взять хошь к примеру Иова Многострадального.

        — Ну?

        — По-вашему плохо?

        — Гм... а по-твоему?

87

 

        — А по мне — хорошо! И по ему,  по  Иовову    хорошо...  потому  он — человек.... обоедесноручный...

        — Что-что?

        Законфузился Николушка. Краска по лицу пошла. Глянул на студента и улыбнулся.

        — Слово такое есть: «обоедесноручный». Господь Бог, ведь кому как дает: иному, значит, с правой руки, а тому с левой — потому: «иная слава солнца, иная — луны». А человек, то всякое, что ни на есть, как бы с правой руки от Бога принимать должон... А по-иному еще говорят, что Бог человеку и в правую и в левую руку кладет — все не пользу, только в правую это — что вы за хорошее почитаете, а в левую, как бы вот Иову Многострадальному, а Иов-то Многострадальный из левой руки все, то-й-знай, в правую перекладает. Ну и выходит, что у него, как бы, две правые руки — обоедесноручный, то есть...

        — Гм...

        — Господь Бог ему в левую — на вот тебе, Иов, проказу, а тот проказу-то сичас в правую — бац! — лежи проказа! А от всего, что через правую — благодать идет, во как!

        Засмеялся Николушка.

        — Вот тут-то вся благодать и есть, чтоб   перекладать....

        — Ну хорошо... ладно!... положим... а что, если тебя, вдруг, деревянной пилой перепиливать станут, как помнишь... того... мученика... это тоже — благодать?

        — Зачем же деревянной пилой? Никогда меня деревянной пилой перепиливать не станут.

        — Ну, а если станут?..

        — Никогда этого не может быть...

        — Ну, а если?...

        — Ну, а если, то значит, опять же слава Богу!...

        — Как слава Богу?! — подпрыгнул студент — да ты подумай только: деревянной пилой, поперек живота, через кишки!...

        — Ну-к что-ж? Коли станут, стало быть, всякое терпение уже произошел, тогда, опять же, ничего не страшно. А без того, чтобы всякое терпение произойти, никак не может быть, чтобы человека деревянной пилой...

        — Почему же?

        — Потому — Бог! Во как!

        Зашагал студент.

        Николушка налил себе глубокую тарелку чая, отодвинул табуретку подальше, уселся на самый краюшек, распластавшись обоими локтями на столе —

        И дует...

88

 

        Хорошо, весело...

        — Травин, Травин!... Травин!... Леший его дери! Николка, Николай Иванович! — куда черрт запропастился?!.. — со всех сторон зовут, шумят Травина.

        — Я здеся, я вот он! Вот он я!... Ну, что такое еще случилось!

        Бежит, запыхался, штаны плисовые подтягивает на ходу, запоясывается узким кожаным ремешком.

        — Где был, подлец? Ищут, ищут, шумят по всему двору...

        — А я спал...

        — Я тебе посплю, негодяй! я – я - тебе! Спал?! А!? Как это вам нравится?!..

        Ох, и досталось же Николке от баб! Три на него ведьмы хвостатые налетели — одна другой краше — со всех сторон: и дрянной, и окаянный, и плут и мошенник — не дай Бог врагу лютому связаться с бабами!

        Три были ведьмы в больнице: сестра милосердия старшая, зубная врачиха и массажистка — все хороши! Николушка у зубной врачихи состоял — Олимпиадой Ивановной звали. Олимпиада на птицу смахивала: худая, востроносая, рыжая мелкая вся какая-то, а голос визгливый и пронзительный — как есть птица. Злющая была — не приведи Бог!

        Бывало, чуть что не по ней — так и зашипит и задрожит вся мелко-мелко, чуть приметно. Говорит сначала тихо, вкрадчиво, и краска по лицу разливается да нога на подножнике бор-машины нажаривает.

        — Поди-ка сюда, голубчик, поди-ка сюда... Ты что же это инструменты исцарапал?... а?.. Я тебе сколько раз говорила кирпичом не тереть?!

        — Да я и не тер, Олимпиада Ивановна...

        — Не тер? Что же свят Дух тер? А?... Поди-ка поближе... видал это?!... Вспыхнули зеленые глазки, как два уголька и заехал крючок в руку, как шило...

        Вскрикнул Николка, кровь веселая побежала и закапала. Долго вытаскивал крючок туда-сюда — нейдет!... Пошел к сестре.

        — Вот-дескать-сестрица, грех какой...

        — У, осел! И как тебя Олимпиада Ивановна держит еще?!...

        Вытащила крючок, разбранила и ушла. Велела за операцию окно вымыть в перевязочной.

        «Переложил» Николушка из левой руки в правую, перекрестился и хорошо стало...

        — Ух, хорошо! Благодать, благодать-то разливается…

        Соскочил с подоконника, к Олимпиаде побежал радостный. Улыбается,

89

 

сияет... Волосы растрепались от ветерка, косоворотка синяя расстегнута, штаны плисовые висят, а от глаз во все стороны-лучики...

        — Вы уж меня, Олимпиада Ивановна, за крючок-то того... простите...

        Не может Николушка злобы у кого-нибудь оставлять на сердце...

        Переминается...

        — Да ты что? Ошалел, что-ли?! Потом спохватилась: — Ладно, ладно, только смотри вперед чтоб не было...

        И скосила на него зеленый глазок...

        — Как можно?!

        Смотрит Олимпиада Ивановна вострым таким взглядом, чуть правым глазком мутно косит в сторону. А глазки-то маленькие, зеленые и бегают, как мыши. Так вот и кажется, что скажет сейчас: — Ой врешь!...

        — Пойду окно кончать.

        — Постой. Подожди, Николай Иванович... поди сюда... ну, ближе...

        Смотрит удивленно немного.

        — Прости и ты меня за крючок... и отвернулась.

        — Бог с Вами, Олимпиада Ивановна... Крючок — пустяки... что крючок?... Поважней крючка есть вещи...

        — Что еще за вещи?

        — Крючок — пустяки, а вот почему крючок — это-то и есть  вещь, а за это не мне судить — Бог простит, Олимпиада Ивановна... Прощайте-с!...

        — Постой, постой! Как то есть «почему крючок»?

        — Помышления; в помышлениях — вся суть: потому, человек разве плоть? Человек — душа, а душа — помышления; вот где грехи-то наши: «мысленачинания действий» — во как... Рассмеялся и пошел довольный.

        Любит Николушка слово такое ввернуть, чтобы как обухом по голове...

***

        Нет больше Николушки — весь растопился он в солнечном блеске! Hет его больше на земле — весь обратился он в маленький комочек и улетел в небо!

        Слышит Николка, как в небе поют ангелы и славословят Господа.    И разливается эта слава по всему миpy — голубая слава, золотая, белая...

         Света-то, сияния сколько!

        Прильнул комочек к Престолу Господнему — и не стало больше комочка...

        И полилась сладость, голубая сладость, золотая, белая — неизреченная!...

        Видит Николка тысячи тысяч голубиных крыл, трепещущих в небе,

90

 

слышит он сладкогласные хоры, льется через него река золотой благодати, сладость блаженная, херувимская сладость разливается.

* * *

        Катится в небе огненный шар и склоняется к западу. Застыл город на высоком берегу. Крест золотой на соборе светится отблеском солнца и висит в небе...

        Положил Николка последний поклон на сияющий крест и заторопился...

***

        Санитар вышел. Трень-брень... Идет, плечом забирает, голова вверх, ус торчит, фуражку загнул молодецки набок.

        Ему — все равно, все — трын-трава и сам черт не брат, а на Марфушку наплевать, потому — большое образование имеет.

        Трень-брень...

        Сумерки собиралась... Точно ночные духи слетались отовсюду и обволакивали, обегали, опутывали землю...

        Холодом потянуло, нехорошим, неспокойным ознобом. Осины зашептали вверху, точно заговорщики или сплетницы старые...

        Огляделся санитар — никого, только в покойницкой светится газовый рожок желтым пятном — Бафомет-то видно все еще с покойником возится.

        Чудно! Кажись бы и нет ничего, а что-то сосет под сердцем, отрава какая-то тошнотная разливается по всему телу. Хочется развернуться, да набить кому-нибудь морду, да в кровь, без устали, вволю!...

        — Э-ах!

        Присел на лавочку. Гитару положил бережно рядышком, ковырнул каблуком мягкую землю...

        — Черрт!... — выругался и сплюнул — Погоди у меня!

        А из кухни смех и визг бабий донесся — весело там, задорно, молодо. Девки-то все на подбор, одна другой краше, все из родного чернозема выросли — здоровые, упругие...

        — Пойти или не пойти? — нет, не пойти: невместно с чином и званием, опять же и образование тоже не малое — сурьезность прошиб — а тут к девкам!... Черта с два! Небось, всякая побежит, помани только пальцем...

        — Всякая ли, всякая ли, всякая ли?

        — А то?! Юрод-то у меня еще попляшет комара, попляшет еще у меня!...

        Кто-то медленно приближался по дорожке,

91


 

        Трень-брень... — чтоб не подумал чего;  ему, дескать, на все — наплевать и на Марфушку между прочим...

        — А-а!... Травин?! Подь-ка сюда, чтоб твоего черрт батька, подь-ка сюда!

        Опять шатался без спроса!?

        Встал со скамьи и — вплотную...

        — Подставляй, сукин сын, мурло!

        — Ну чего? Чего я тебе сделал?

        — Где, скотина, был?!

        — Был!!

        — Бы-ыл? Был, говоришь, подлец?... А это видал?... А этого пробовал?... А это нюхал?... А это...

        Николка повалился. Не видать его в темноте, только сапог чувствует мягкое...

        — Это что такое? — гаркнуло что-то из темноты.

        Оглянулся — Бафомет...

        — Так что...

        — Молчать!! Травин, вы живы?

        — А то? Это — пустое... И охота вам, правда, путаться, Василий Кириллович?! Потому — человек пропащий: Марфушка...

        — Ну, ну, ну! Поговори еще! Я не посмотрю, что и господин дохтур тебя заступают...

        — Я — ничаво...

        — То-то!

        — Стыдились бы: санитар, почтенный человек, отец семейства — мне даже говорить с вами противно!

        Ушел Бафомет.

        Присел Никитич на лавку — ух, какие вихри на душе разгулялись! Николка рядком стоит в темноте.

        — Петр Никитич! А, Петр Никитич!

        — Чего еще?

        — Вы бы уж того... не серчали... потому... ей Богу — грех! Душу-то свою...

        Уселись рядком. Николка руку ему на плечо положил.

        — Неча, неча, Никитич, фасон держать — простые мы с тобой люди... а ты все «чина и звания» —   ни   к чему все...

        — Да шел бы ты, леший тебя дери, к Олимпиаде — ведь без зуб-то, небось, сидишь...

        Разошлись по домам.

        Гвоздь у Никитича заколочен в душу — накрепко...

92

 

        Ломит у Николушки кости, болит и ноет все тело — шибко его Никитич отделал. Даже Олимпиаде пошел сказать, что «болен, дескать, не могу сегодня работать» — отпустила. Тяжко... Не любит Николка болеть — немощь свою чувствовать.

        Лежит Николка на койке и думает. Не мысли, а волны какие-то набегают...

        Вот добрая волна подошла... Захлестнула, закрутила и унесла...

        И не стало немощей: весь он в своем же горлышке комочком собрался и тела не чувствует. Только на правом плече рука чья-то... Воина какого-то. И весь он, воин-то, белый и золотой и светится.

        И света-то, сияния сколько!

        Но не видит его Николушка глазами — потому и глаз-то, тоже, как бы нет. А на правом плече чувствует. И силу чувствует на правом плече такую, что не чета ни горам, ни океанам. И может эта сила, как хочет, его повернуть, и нет ему больше своей воли, а вся воля ему оттуда, с плеча идет. И сладко ему эту волю чувствовать — ничего не страшно за этой рукой и ответа ни за что никакого — за все рука на плече ответ держит...

        Как подумал это, так рука и пропала, и снова боль по всему телу пошла и тошнота какая-то.

        — Стой, стой! Ты куда же?!

        Сам  иди...

        — Как то ись сам? Не хочу я сам! не могу я сам никуда итить!.. — взмолился Николушка: так ему руки-то этой жалко.

        Сам  иди, Николай!

        И снова боль разлилась по телу и ломота...

        — Господи Иисусе Христе!...

        Тихо в комнате. Часы только стучат, да за окном разговоры всякие и голоса слышатся приглушенные.

        Встал Николка с койки, вытянулся и пошел босой по комнате. Метлу взял, повымел из углов и выбросил сор за дверь.

        Чудно как-то все! И дверь будто не та и все за что ни возьмись — не то: легкое и в руке не чувствуется.

        А сквозь закрытую дверь — видать. И двор весь видать, да опять не такой, а желтый какой-то. И деревня, и больница и приемная и кабинет — все просвечивает, сквозь все видать, и все — как через желтое стекло. Вот и Олимпиада над больным стоит...

        Испугался Николушка и закрестился —

        — Свят, свят, свят! Наваждение!   Чистое наваждение!

        Вытащил бумажный образ святителя Николая Чудотворца, прикрепил к дверям и смотрит. А Николай Чудотворец, как живой, смотрит на него и

93

 

улыбается. Маленький он такой, как куколка, и головой ему кивает. Кораблик на волнах покачивается. А на берегу церковка, и блестит, блестит на ней крестик...

        Бухнулся Николка на пол и замер...

        Закрестился...

        Молится. А в полу дырку видит. А в дырке — грязь, а в грязи— муравей...

        Выставил на него усы и смотрит —

        — Шут тебя возьми!...

        Поднял Николушка голову, а Никола Угодник кланяется ему в иконе:

        — Так - дескать, - Николушка, молодцом... хорошо, Николушка...

        А сам исчезает, уходит, спиной пятится...

        Да прямо в море уходит...

        И все кланяется... Уходит и кланяется... Так и пропал в волнах. Глядь — все как было. Икона, как икона, н стоит Николай Чудотворец, как и был нарисован...

        Чудно, непонятно и страшно...

        И хотя страшно, радостно как-то по-свадебному.

 

        Взял Николка ведро и пошел к колодцу.

        Трудно идти: ноги болят, спина... Навстречу Марфушка — крепкая такая, стройна, как деревцо. Идет, вся вперед подалась. В руках чашка широкая, плоская с молоком. Полна-полнешенька. В чашку и смотрит — расплескать боится.

        — Постой — говорит — куда тебе воду таскать? Ты ведро-то здесь оставь, я ужо донесу.

        Смотрит Николушка, как идет Марфушка  - дивится—не та она вся и молоко — не молоко... И нет ее как-то, Марфушки, точно молоко само плывет по воздуху. И  все  дело  в  том,  чтоб не расплескать!

        — Понимаешь, Николка? — Все дело, чтобы не расплескать, только бы не расплескать...

        Задумался...

        Марфушка с ведром пришла, поставила воду. Стоит, уставилась, смотрит на Николку.

        — Ты чавой-то глядишь, Марфа Петровна?

        — Так смотрю... не заказано.

        — А все-таки?

        — И все-таки — не заказано...

        — А ты садись. Пришла, так садись...

        — Постой, ты спину-то свою покажи...

94

 

        — А для ча?

        — Я тебе мазь принесла, от нее полегчает. Так ты покажи.

        Встал Николка, расстегнул косоворотку, тащит через голову. Марфушка помогла. Растрепался. Так в одних штанах и стоит трепаный.

        — Батюшки мои! — всплеснула Марфушка — Ну - ну!...

        Ковырнула из банки пальцем, мазнула, растирает по спине.

        Рука жесткая и — как щетка. От мази холодно, а от руки — жар.

        — Куренок ты, а не человек! Поворачивайся!... и хлоп его по спине.

        — Ну, какой же я куренок?— обиделся.

        Руку сжал. Локоть согнутый прямо к лицу Марфушки сует.

        — Пощупай!...

        — Пощупай! Пигалица — вот ты кто!

        Надулся Николка, покраснел, кровь в висках почувствовал и в ушах зазвенело.

        А Марфушка рядом стоит, прямо в лицо ему дышет жаром. Тонкая она вся, а здоровая, — двужильная.

        Поймал ее за руку.

        — Эк ее, какая твердая!...

        Ударило в голову...

        Налетели шквалы-вихри и сразились и ударились один о другой на душе у Николки. Смешалось, закружилось все. Струи какие-то огненно-черные в густо-синей пучине потекли, понеслись, закружились с шипением и воем... И голос почудился отзвучный:

        — Сам иди, Николай!...

        — Не расплескай, Николушка — зазвенело в душе...

        Ахнул Николушка. Положил на себя крест; медленно, четко и сильно —

        — раз, два, три, четыре и поклонился —

        И победил!

 

        Взял Марфушку за плечи и бережно, бережно поцеловал в лоб. Чуть-чуть прикоснулся губами, но всю душу свою запечатлел в этом легком прикосновении....

        — Спасибо тебе, Марфинька!...

        — За что?

        — За молоко спасибо... а еще — за урок... Посмотрела на него и — в ноги —

        — Николушка, цветик мой, не уходи от меня!

        Плачет, заливается, ноги его обняла, прижалась, припала, целует, обливает слезами...

95

 

        — Николушка, родный, не уходи!...

        А Николка улыбается весь, сияет, не движется...

        — Помру я без тебя, Николушка, ох, помру!...

        — Марфинька, а Марфинька! А ты встань... слышь, штоль? Буде... Не гоже так. Да и никуда я от тебя не пойду... слышь? Души ведь мы с тобой человеческие... так, куда же одна душа от другой может? —Никуда душа от души не может, потому — все к одному идем и все — одно. Встань, Марфинька...

        Встала. Согнулась вся. Лицо руками закрыла...

        — Как я теперь одна? Зла-то кругом, Господи! — и одна...

        — Бога ищи, Марфинька...

        — Это во зле-то Бога?

        — Да, во зле. В себе ищи Бога, потому — и зло в тебе и Бог... Как молоко-то несла давеча, чтоб не расплескать, так и живи: внимательно, в себе...

        — Сил нету-ти, не привыкла, одна, а кругом — ад...

        — А ты, как игла будь: штоб всюду свою нитку протянуть и сквозь все пройтить и все к Богу. К игле-то ничего не пристанет...

        — Да как же я одна-то?

        — А ты молись, вот тебя и надоумит.

        — Не умею...

        — На меня-то, небось, что сейчас делала? Молилась ведь? Так и молись — вся!... — Помолчал, отвернувшись, потом прибавил: — От страху молись: пропадаю, дескать, спаси!... Как в море тонут — пропадаю, погибаю!.... Он тебя и спасет. А я от кого тебя спасу? От Никитича? Что ж в Никитиче-то все зло и сидит? — Зло-то кру-угом! Все — во зле!

        — Страшно мне одной, Николушка!

        — А ты и молись. Как страшно, так ты сичас и молись.

        — Да мне и сейчас страшно...

        — Ну-к что-ж, сичас и молись...

        — Да как же?

        — Постой...

        Вытащил Николка бумажный образ Святителя Николая — туда, сюда — ни булавки, ничего не нашел, чтоб пришпилить.

        — Ладно, так подержу, а ты молись. Он из бури человека выносит... Ну? Чего - же ты? Крест, крест клади наперво... ну, «Во имя Отца и Сына»...

        — Да как же это так, Николушка?! Господи, Боже мой, вот страсть!

        — Да так и говори, да не на меня смотри, а на Него...

        — Не могу!

        — А ты смоги; вот возьми да смоги, сама смоги...

        — Ей, ей — не могу!

96

 

        — Эк в тебе бесы-то сидят! От сумления не хочешь... Ты думаешь — бумажка? Ну-к что ж, ну и бумажка, а ты и бумажке-то поклонись для Бога... Для Бога, неужто не поклонишься?! Для Бога... Ну?

 

        Перекрестилась Марфушка широко, размашисто — раз, другой, третий — торопливо, потом быстрей, быстрей и на колени...

        Наклоняется Марфушка до самого пола медленно, медленно и чувствует, будто отдает кому-то свою душу и чем ниже склоняется, тем больше чувствует.

        Прижалась лбом к холодным кирпичам — больно и радостно — точно она семилетняя и пошла впервой исповедываться. И есть у нее отец с матерью и изба и гуси...

        Оторвалась Марфушка от пола, перекрестилась и снова — земно.   Встала и опять, и еще; все скорее, скорее, жарче, исступленней...

        Трах,  — Дверь настежь — Никитич!...

        Выпучил глаза, исказилось лицо нечеловеческой злобой:

        — А! Вот вы как?! — Ладно!...

        И с треском захлопнул дверь...

        Штукатурка посыпалась с косяка.

        С минуту простояли в оцепенении.

        Схватилась Марфушка за голову, упала на табуретку, грохнулась с размаха руками на стол и взвыла.

        Долго ее било.

        Николушка в другой угол пошел, уткнулся и рабу божью Марфу поминает...

        Встала Марфушка, отерла рукавом слезы, подошла к Николушке —

        — Покрести меня — говорит.

        Тот ей лоб перекрестил. Она ему — в пояс.

        — Прощай, Николушка!

        Посмотрели друг другу в души...

        — Прощай, Марфинька, храни тя Христос!

        Повернулась и пошла... Тихо так прикрыла за собой дверь; только дверная ручка подалась и защелкнула.

        И захлопнуло что-то в душе — ...

 

        И легла на плечо рука...

        Отверзлись очи и смежило глаза...

        В светлом тумане видит Николушка белого воина.

97

 

        — Аксиос!*) — возглашает воин серебряным голосом - звоном.

        — Аксиос, Аксиос, Аксиос  — трижды пронеслось по земле...

 

        Камень какой-то с души скатился...

        Легко, легко стало, точно стоит на вершине горы и обнимает небо и землю.

        И видать-то ему с этой горы —

        — Все!...

        Заторопился...

        Скинул плисовые штаны, надел летние мужицкие в синюю полоску, косоворотку белую холщевую натянул, поклонился на все четыре стороны, —

        — Простите меня, отцы и братья! —

        И пошел...

        Огородами, мимо кузни, по черной земли, к реке...

 

II.

 

        Разлилось до самого леса...

        Широко, простор, гладь... Солнышко купается в двух небесах. Сутолока на берегу, возня, спешка — лодочники к лету готовятся — стучат-звенят в молотки и пилы... Смолой и сыростью пахнет...

        Пришел к очкастому какому-то дяде — лодочнику:

        — Перевезтись бы мне, да только вот денег нету...

        — Эге! Да ты, я вижу, малый не промах!

        Посмеялись.

        — А что делаешь?

        — Да я так...

        — Домой, штоль, идешь?

        — Ни, я так: сам по себе.

        — Гм... — подумал: — А мне как раз перевозчик нужен...

        — Перевозчик? Ну-к что-ж, это можно...

        — ... Постой. Приходи ужо... Потолкуем...

____________________

         *) "Αξιος"— слово греческое, в переводе на русск. яз. значит «достойнейший». В православной литургии принято, как заключительный возглас в чине рукоположения, в священнослужительский сан, при передаче или наложении наград священнослужителям и т. п.

98

 

 

        Вечером пришел к хозяину.

        Столковались: по пол копейки и харч.

        Пошел харчить к ребятам. Посмотрели, потолковали, решили, что дурак, и улеглись все вповалку на стружках, не раздеваясь. Николка тоже. Долго только заснуть не мог с непривычки.

        А утром — ух! — Какого тумака получил в бок!

        — Вставай, сукин сын: ишь — заря!

        Вскочил, как ошпаренный, глаза вытаращил и заулыбался... Гогочут работники:

        — Я — ничаво...

        — То-то! Валяй к лесу — ишь народ шумит.

        Отвязал! — батюшки мои! — какой ковчег: — плоскодонку, в зеленую краску крашенную, уселся и давай грести.

        — Не свезешь подлу!... И горбыли не смазаны. Остановился.

        — Эй ты, дяденька, слышь штоль, как тебя там зовут...

        — Чаво?

          Как б мне горбыли-то... того... подмазать?

        — Ну и подмажь; кто те мешает?...

        Версты за две унесло ковчег с народом от пристани вниз.

        Ну и накостылял же хозяин!

        Накостылял, а жизнь сама по себе. В жизни — благодать, а что накостылял, так это пустяки — комары тоже кусаются, зато — ишь, и солнышко светит, опять же и харч не пустой...

        И все — слава Богу...

 

        А что у ребят  все морды насуплены, так это потому что — дураки, — думает Николушка...

        — Ну и дурак! — думают работники — ну и дурак! — Всему рад!...

 

        Жизнь это не раз - два и не правой - левой; и не, вообще, пойти, придти, взять, отнести, сработать, а — дрожать и, дрожа, с другими дрожаньями соединяться...

 

        Огребаться-то труднее вышло, чем думал Николушка. Другой перевозчик мужик умный и огребаться — мастак. Огребается мелко и быстро, одними руками работает. А Николка — что есть мочи и всем телом кланяется: к вечеру его и прошибает.

        До крестопоклонной недели, впрочем, дотянул от зари до зари на веслах —

99

 

и не почувствовал никакой усталости — «Аксиос» все время звучало в душе серебряным звоном...

        В четверг на крестопоклонной — рука.

        Твердо лежит на плече, не отпускает. Весь туда Николушка и ушел: куда - дескать - рука поведет. С утра был не свой и тела не чувствовал. Не пил, не ел ничего — не до того было.

        Отвязал лодку, отпихнулся и впрыгнул.

        Вышел на вольную воду — к лесу: бабы, надо быть, первые подойдут — на базар.

        Медленно огребается, за каждым движением своим смотрит и не чувствует ни весла в руке, ни упругости волн. Как по воздуху плывет лодка, сама веслами взмахивает.

        И ног не чувствует — видит, что уперлись в доску, а доски не чувствует.

        Бросил весла, пощупал голову — ни головы, ни руки... И только на плечо давит сильно, не так, как давеча, а сильнее, неодинаково, властно... —

        чего - то требует...

        — Ты чего? — прошептал; едва-едва пошевелил губами, может быть, подумал только...

        — Не туда!...

        Ясно ответ почувствовал, у себя же в груди, без слов, приглушенно как-то, едва-едва...

        — А как же? — еще тише спросил и пригнулся и весь ушел в сердце...

        Нет ответа...

        Только лодка медленно, медленно стала поворачиваться и остановилась... К лесу, наискосок, против течения...

        Посмотрел — лес, лес без конца...

        — Туда... шепчет в груди, под сердцем.

        Смотрит Николушка в лес и видит, как всколыхнулась и побежала на него опушка. Но не лодка поплыла к лесному берегу, а берег пошел на него лесной и прозрачный. И виден другой сквозь него, настоящий, неподвижный, лесистый берег. Яснее становятся очертания, бегут зеленые ели; достигли, обняли его и открылась —

        зеленая, лесная полянка..

        Два-три дерева... Старик весь белый, в холщевом подряснике стоит на коленях, склонившись перед деревом — молится на маленький образ Богоматери... Справа избушка срубчатая, махонькая и колодец.

        Светом каким-то рассеянным и ровным озарена полянка...

        — Туда, Николай!...

100

 

        Возликовал Николка. Схватил весла, чтобы ударить к лесному берегу — глядь, с городского берега машут: — Пе-ре-воз-чик!... Пе-ре-воз-чик! — едва доносится по разливу...

        Как быть? Куда?

        Стал поворачивать лодку к городу — никак!

        И тут не послушался...

        Напрягся всем телом, рванул веслами воду и поплыл...

        Как по воздуху скользнула лодка. Дух захватило, но беспокойно затрепетало сердце.

        Летит лодка, как птица, — плывет по воздуху; серебро течет, убегает назад; вспыхивают на нем золотые змеи; дует кто-то в лицо весенним дыханием; и бежит, приближается берег...

        Поднял Николка весла, и мягко врезалась лодка в песок — ш ш ш....

        — Пожал-те! — оглянулся и встал.

        Девушка знакомая и чужая, по-крестьянски одета, в платочке...

        — Марфушка!!?..

        Увидала его, и пока подтаскивал Николушка к берегу лодку, идя по колена в воде, на берегу никого уже не было...

        Долго стоял он, не выпуская из рук веревки и недоуменно оглядывая берег и хлопали по босым ногам подмоченные широкие штанины...

        И, обрушилась на плечо рука, как сталь, как железо на сосуды скудельничьи!

        Дрогнул Николушка и пошатнулся — чуть не раздавила его эта сладостная, блаженная тяжесть -  тяжесть, за которою — сила, повелевающая горам и океанам!

        Туда! Конечно туда и только туда! — Благодарю тебя, Боже, всепрощающий, великий и наставляющий Отец!

 

        К рассвету сердце забилось воскресною радостью, радостью нового дня. Близко почувствовал цель, как счастливый жених...

        Легким ходом, вприпрыжку, как бегут из училища ребята к мамкиным щам, спешит Николка по черной сырой тропинке, весь пропитанный жизнью и радостью, весь слиянный с землею и небом!

        Полянку зеленую ждет с напряжением, — скоро ли?

        Там, в круге зеленой полянки, очертит себя от всякого зла, там недвижно распластается на земле, прильнет сердцем к сердцу, впитает материнские соки. Не смерти ждет, бежав от миpa, в таинственном круге, но жизни, жизни вечной в духе и в Боге...

        Ликованьем девственной силы трепещут молодые, гибкие члены в лад с ликованьем души.

        Послушное Богу дыханье возносит хваленья...

101

 

        Уже начинают редеть веселые елочки, лысые проблески побежали навстречу, близко опушка, близится, близится цель!

        Кривенькая стоит в середине полянки избушка с крестом. Рядом колодец срубчатый и старое дерево.

        Ясно почувствовал круг, вступая —

        — вот здесь...

        Даже ногой ступил. Подумал, чтоб не забыть сказать перед дверью, как водится: «Господи Иисусе Христе, Сыне   Божий, помилуй нас». Как вдруг голос услышал из келии —

        — Аминь!

 

        Старец четки дал с крестиком. А четки-то вышли мудреные: перебирает — не молится, молиться станет — хвать, забыл перебирать четки!

        Ну что ты скажешь?!

        А заказано десять тысяч раз Иисусову молитву сотворить — как хочешь, так и считай.

        На опушку вышел, там облюбовал местечко тихое и склонился...

        — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!

А в чем согрешил и сам не знает. Ну, да так видно будет, греховность-то вся обнаружится. Главное — толцысь. И еще — дерзай! — потому и в тебе — Бог... Богом то и дерзай.

        Твердит... Все в лад с сердцем норовит и все сердце свое слушает. Больно уж чудно: он, Николка-то сам по себе, а сердце — само по себе, а почему? — разбери!

        — Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного!...

        А от сердца-то «Господи Иисусе Христе»... по всему телу идет, до самых пальцев.! И не то, чтобы только твердил, а в кончиках пальцев отдается — и времени тоже нет.

        Старец-то, видно, дело понимает.

        А твердить в голос требуется — ну и осип, и язык высох, а хорошо!

        Главное, тут  Он, вот,  здесь, совсем близко и ничегошеньки больше не нужно. И радость-то с Ним, — Господи!

        А считать опять забыл — ну как теперь старцу исповедываться? Сказано десять тысяч, а на самом деле? — ведь не знает, сколько на самом-то деле протвердил.

        Ввечеру  чистосердечно старцу во всем покаялся.

        А старец-то взял четки за крестик да по голове раз, другой, третий; потом - за шиворот да под колодец. Вылил ему на голову ведро холодной воды, благословил и выгнал:

102

 

        — Кши, кши!... — проваливай, дескать.

        Так ночь и проспал на земле мокрый.

        Бормочет все что-то старец, бормочет и будто жует — шевелит губами. И бранится. Молиться начнет и опять все вроде, как бы бранится — не дай Бог!

        «Отче наш» протвердит Николка в голос; как «но избави нас от лукаваго» скажет, так старец и вцепится:

        — Яко  Твое есть Царствие... Твое! — во как!

        А главное, никак Николка не поймет, почему так уж это хорошо выходит, когда старец молиться начнет в голос. Точно этого только и ждал весь день — и легко и весело и любовно как-то... Вот так козлом бы и пошел по полянке от восторга, кабы не старец, а то опять, чего доброго, четками отделает да под колодец. А почему под колодец — опять не понять...

        Сначала соблазнительно казалось Николке, что старец-то вроде как бы с Господом Богом разговаривает, да потом привык — очень уж говорит твердо.

        — Благослови, отче святый, грядку полить, потому...

        — Врешь! Все сейчас придумал... Польешь ужо...

        Сел Николушка, как на уголья...

        А старец прямо в глаза уставился; смотрит пристально и молчит, потом как завопит:

        — Ну?!... В чем грешен? Кайся!...

        Так у Николушки душа в пятки и ушла...

        — Во всем, отче святый, грешен — не погуби! И бух в ноги.

        — Врешь! Ни в чем не грешен особенном... Садись и ешь... Ни в чем не грешен... Но — дурак! Чего оробел?

        — Я — ничаво...

        — Ну и я не особенно. А робеть — грех: дерзай! Ты кто? Воин?

        — Воин.

        — Ну, так и не робей!... Бога бойся, одного Бога; Бога, Бога!...

        Удрал Николушка.

        Старец за ним.

        — Бога, Бога, одного Бога! — кричит вдогонку.

        Покачал головою старец, потом улыбнулся, озарилось лицо, как у младенца...

        Благодарит Бога за духовного сына, «егоже послал ми еси, недостойному Твоему рабу и егоже возлюбих зело. Того убо сподоби мя, Владыко, упасти от всякого зла»...

103

 

        — Смотри, сын, за душой, ой смотри! — кричит старец: — не то как раз обрушится...

        — Как, то есть, обрушится?

        — Да так и обрушится...

        — Да что обрушится-то , отче?

        — Гора! Гора обрушится... Гора!

        — Какая такая гора?

        — А — вот! Эта гора — видишь?

        — Штой-то не вижу...

        Виждь, Николай! Виждь, не то — пропадешь... Невидимое виждь, несовместимое совмести, а не то — ка-аюк!

        — Какое несовместимое?

        — А — такое. Живи так, точно тебя нет,  совсем нет и никогда и не было... дыра! Понимаешь? А есть Бог, один Бог и больше ничего... А тебя нет!... Бог! Понимаешь?

        — Понимаю...

        — И еще так живи, точно ты есть. Всегда есть и был и будешь... И ныне и присно и во веки веков... Всегда!

        — И так еще живи, чтобы ты перед самим собой на изнанку вывернулся... Как тулуп, наизнанку, наизнанку...

        — Ну?

        — Ну вот... Да вывернувшись, — на свет, на свет, на воздух! Чтобы все в тебе обнаружилось. Чтобы все видать было, понимаешь? — Все! Вот и совмести!

        — А главное, когда вывернешься наизнанку — сейчас на свет, на свет, на свет... Боже тебя упаси схорониться, прямо «к нему» в гости и угодишь...

        — Бо-знатъ што! — испугался Николушка.

        Руки раскинул вправо и влево, идет по ниточке, как когда-то, давно, давно, видел в цирке — человечек там какой-то обсосанный ходил по канату в туфельках — вот-вот загремит — и музыка нажаривает для храбрости трум-бум-дзинь какой-то, на манер галопа...

        Вот так и ходи — над бездной... И изворачивайся.  В том все и дело, чтоб ходить по ниточке.

        А ходить страшно. Лучше лежать на солнышке, тепло впитывать. Ну, а пошел — делать нечего —

        — Иди!

        Страшно над безднами! Только впереди — цель: солнце! И только в сознании цели пропадает, забывается страх.

        Страх за душу.

        Прежде не думал об этом. Просто тянулся к солнцу, как цветок. Забы-

104

 

вал про солнце — само светило и грело ему. Тянулся к Богу, о том не думая. Борьбы не былo, но не было и венца достижений. За него само все делалось. Он был божьим, а не то что стал божьим. А теперь потянуло самому стать. И бережно собрал Николушка храмик - дарохранительницу сердца и оградил. Плотно притворил двери сердца. Боже, что услышал он там за дверьми! С какой нечеловеческой яростью стали осаждать, стучать и ломиться извне. Как путник, застигнутый на лесной дороге зимнею ночью, раскладывает костер и, в круге сдавившей его ночной тьмы с ужасом видя зеленое ожерелье светящихся глаз, подкладывает в костер мокрые ветви, готовые ежеминутно погаснуть и замкнуть темноту, где он будет бессилен против стаи врагов — так укрывал Николушка огонек души, светоч сердца от ветров и бурь. И когда завывали ветры и бились и неистовствовали бури, он осенял себя крестным знаменем; творя молитвы и призывая на помощь.

        Двери, двери!

        Старец вскакивал с койки, крестя вокруг и восклицая «Да воскреснет Бог».

        Николушка, дрожа всем телом, исступленно молился перед Нерукотворным Спасом, склоняясь до самого пола.

        Маленькой золотою искоркой светилась лампадка, освещая часть угла.

        В окно барабанил дождь, выла буря и отдаленными раскатами моря грохотал и трещал лес...

        Медленно и торжественно просовывалась в епитрахиль седая голова. Коптя, колебалось пламя толстой свечи, освещая неровными волнами иконы. Медленно склонялась сутулая, сухопарая фигура до самой земли и величественно вырастала из темноты.

        Громкий, сухой, отрывистый, кашляющий голос с резкой, раздельною ясностью возглашал, как бы на весь мир:

        — Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков!

        Грозно сдвигались седые брови и черные сверкающие агаты торжествующе и победоносно оглядывали келию, как бы отыскивая невидимых врагов... Мягкий и ласковый голос Николушки подхватывал:

        — Слава Тебе, Боже наш, слава Тебе! —

        И лилось, лилось до утра.

        Счастливые и усталые, изнеможенные, но бодрые сердцем, старец и юноша впивали утреннюю зарю и в пожаре воскресающей радости пели: «Заутра услыши глас мой, Царю мой и Боже мой!»

        И не было больше упоенной утренней росою земли, не было зеленеющей природы, не было выкатывающегося и подымающегося над миром солнца, а была радость и Бог!

105

 

        Всякая грядка была не просто грядка, но кусочек души. Была земля и не было грядки — пришел Николушка и вскопал. И не то что просто взял лопату, поплевал и раз- два, а сначала полюбил, а потом вскопал.  И совсем не потому, что надо же над чем-нибудь копаться человеку, но чтоб все было лучше. Во всем. Ко всему так и подходил.

        Вот почему копать мог целый день, без передышки, хотя и ослабел на сухоядении у старца.

        Копает и улыбается, или сидит на корточках и, улыбаясь, смотрит на зеленый, раскрывающийся лепесток. Большое дитя — пестун дитяти маленького. И, как дитя, безжалостно вытащит потом спелую, сочную редиску и съест, так и его когда-нибудь съест земля — ибо нет разницы между человеком и редиской —

        — Нет разницы! Нет!

        И побежал рассказывать старцу, что «угадал» что нет такой разницы. Старец выслушал.

        Долго Николушка, улыбаясь, смотрел в глаза — что скажет. Повернул к нему голову:

        — И впрямь редиска у тебя вместо головы...

        — Ну какая же у меня редиска?! и ушел, бормоча что-то под нос. Походил по огороду, пощипал между овощами,

        — А редиску свою все-таки люблю!

        И долго еще потом ходил, улыбаясь во весь рот, кому-то дружественно подмигивая и делая какие-то жесты...

        Что ни день, то полнее становилась чаша возношения, крепче сцеплялись пальцы сложенных рук, устремленней глаза, чище и полновеснее алмазы умиления.

        Там, где небесная лазурь переливается с белоснежностью святости и золотом славы и, клубясь, окружает Великий Источник, там, где без звуков слышатся хоры, и гудят задумчивые и радостные медные и серебряные звоны — там жил сокровищем сердца!

        Вечером в трепете думал напряженно и пламенно: «Да приидет Царствие Твое!» и этим пылал.

        Чувствовал, точно огненное вино разливается внутри и жжет и пронизывает его всего, и он горит весь, как факел и медленно тает...

        И сладостно было это таянье немощей, таянье тела, претворяющегося в дух...

        Какая торжественная звучала в душе Пасха!

        Тишина светлая дрожала в сердце.

        Готовился к встрече, ждал, что вот-вот услышит среди тишины «Гряди по мне!»

106

 

     

 

        И даже видел Живого, который пройдет мимо него и, слегка обернувшись, скажет спокойно и ровно: «Гряди по мне!»

        И, уже не оборачиваясь, пойдет дальше в белых широких одеждах, наперед зная, что не ошибся в избрании, что нет такой силы, которая могла бы ему не повиноваться.

        Так и пошел с Пасхой в душе и на устах собирать по повелению отца архимандрита на погорелую церковь и поспеть на Тройцын день к озеру Светлояру — непременно.

        В подряснике только непривычно и в сапогах и каблук высок и в носке давит — разулся на первом перекрестке и фалды подтыкал за пояс — ну их! На спине мешочек, двумя веревочками через плечи подвязан, на груди икона с ларчиком.

        Мужики встречные гогочут:

        — Фигура!

        — Ну чего еще там не видали?! Лучше бы пожертвовали копеечку на церковь...

        — На какую на церковь?

        — Известно на какую — на Божию... На погорелую церковь собираю, что в Верхне Спасском селе.

        — Гм... а для ча собираешь, коли она погорелая?

        — А на новую.

        — На новую? Гм... постой... на, вот тебе, на новую, во здравие раба божия Алексея, Божия человека... слышь, штоль? Сын у меня хворый, так вот — во здравиe...

        — Слышу, слышу...

        Большое озеро Светлояр. Во время оно, стоял здесь город Бога живаго новый Иерусалим небесный, и сам Господь наш Иисус Христос восседал на Престоле Славы.

        И славили жителя Господа...

        Но подступили нечестивые и обложили город, угрожая поруганием и бесчестием святому Престолу.

        Но, как не владели святые жители никаким оружием и не могли отстоять города, то и потопил Господь Бог город водами, во спасение от поругания...

        И легло великое озеро от холмов до холмов, окружавших город...

        Но не замерла жизнь в подводных чертогах и от времени слышат человеки подводные звоны церковных колоколов...

        Сего ради, и притекли к озеру Светлояру богомольцы со всех концов земли — будут-де звоны слышны в Тройцын день...

        И великое счастие человеку, сподобившемуся услышать, как зазвонит под водою к Достойно соборный колокол —

107

 

        Великое счастье падет на долю того человека — духовное восприятие откроется ему — им, же узрит небесное Царствие прежде отшествия...

         Так рассказывают — поют старики.

        А Николушка слушает, разинувши рот —

        — Ишь ты!

        Даже копеечку позабыл спросить «на погорелую церковь, что в Верхне Спасском селе»...

        — И впрямь на Соборной колокольне в колокола...

        — Вот, как Бог — свят!

        Поднаперли к самому берегу — кого только нет? — Сер, гол, рван, босота, лапти...

        Слушают...

        Шеи повытянули, головы набок,   иные прилегли.

        Монахи какие-то с иконой пришли, пропели, проголосили в разголос — кто-что — покадили, покропили и пошли с песнопениями на все лады.

        — Дяденька, а дяденька, а почему Господь Бог потопил город — потопил бы лучше поганых?

        — Эхва! Куда хватила! Дура-ты, вот ты кто: этак выходит дело, всю землю потопить следовало бы... а сказано — потопу не бывать. Поняла? Вся земля — погань! Один он, город этот и был, да и на тот ополчились — куда уж тут! Сказано: «се оставляется дом ваш пуст». А кто ко Мне, тот беги от миpa. Так во всем; Праведников-то Господь Бог к себе в ангельское воинство собирает...

        — А как же, дядинька, сказывают, что праведниками мир стоит?

        — Ну-к что-ж! И стоит. Да только не праведниками, а молитвами праведников. Они и молятся об нас грешных, да не в миpy.

        — А как же праведники в городе жили, коли не в миpy?

        — До времени. И Господь наш Иисус Христос тоже воплотился и в миpy ходил до времени. А как святость-то исполнится, так сейчас — в воинство. Ширьше там для праведников, больше им там силы, и молитвы их крепче в бесплотном мире...

        — «Да как же это так, дяденька? — Выходит, что как человек хорошим стал, так сичас и помирать?

        — Зачем помирать? Помирать — выдумки: все это милая одно: все — жизнь бесконечная, а коли плоть помрет, то и слава Богу. Опять же и хороший человек это тебе не святой. Хороший человек делами жив, а святой — молитвами... Дела-то он уже все переделал...

        Чуткая тишина воцарилась.

        Слушают, слушают в безмолвии сердцами...

        Единым порывом ушли в глубину вод, в самое сердце подводного города.

108

 

        Мелкою рябью серебрится широкое озеро. Синяя глубь скрывает от миpa тайну.  

        Онемел и застыл Николушка. Будто не он стоит у самого берега, а кто-то другой, сцепленный, скованный, связанный костями и мышцами, не смеет шелохнуться...

        И вдруг закружилось и смешалось вокруг...

        Свет широкий и белый пошел со дна, озарил золотую поверхность воды и, торжественно, радостно, звонко ударили, загудели, запели колокола...

        Рассыпались, разлетелись во все стороны звезды и наполнили собою всю толщу воды...

        В свет обратилась вода и, освещенный из самого себя, озарился на дне — блистающий белый город...

ВИКТОР  ЭККЕРСДОРФ.

109


Страница сгенерирована за 0.05 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.