Поиск авторов по алфавиту

Автор:Степун Фёдор Августович

Степун Ф.А. Идея России и формы ее раскрытия. Журнал "Новый Град" №8

(Ответ на анкету Пореволюционного Клуба)

 

Пореволюционный клуб обратился к ряду русских писате­лей и ученых, в том числе и ко мне, с просьбой дать хотя бы краткие ответы на следующие вопросы:

1) Считаете ли Вы, что всякий великий народ имеет некую историческую миссию, свою национально-историческую идею?

2) Как, по Вашему мнению, правильнее всего формулиро­вать российскую национально-историческую идею?

3) Какова должна быть ее «проекция на действительность» — государственную и социальную — пореволюционной России?

________

Понятие идеи непрестанно менялось в истории человече­ской мысли. В своих размышлениях я исхожу из понимания идеи как Божьего замысла о сущностях вещей, людей, времен и на­родов. Так как весь мир замышлен Богом, а не кем-либо иным, то необходимо признать, чтовсе народы, великие и малые, та­ят в себе свои идеи, как бы сокровенные духовные зерна, из которых растет и развивается душевно-физическая плоть на­рода; становится и слагается его судьба.

Сомневаться в величии русского народа, с особенною глу­биною философского и художественного раздумья мучившегося над вопросами своей сущности и судьбы, русским людям не приходится. Ясно, что у него есть своя великая идеи и своя трудная миссия. Двух ответов на первый вопрос, по-моему, быть не может.

Иначе обстоит дело со вторым вопросом: «Как правиль­нее всего формулировать российскую национально-историческую идею?». Первое, что хочется ответить на этот вопрос — это:

15

 

 

не надо; не надо формулировать идеи. Идея, как я только что сказал, это зерно, это «путь зерна», это органи­ческий рост и цветение, нечто изнутри каждому, причастному идее ведомое, но одновременно тайное, сокровенное, а потому и неизреченное. Француз ощущает француза, русский — русского как своего, но как сформулировать сущ­ность русского человека? Можно указать: русские люди — это Татьяна Ларина и Максим Максимович, Обломов и Облон­ский; Платон Каратаев и Дмитрий Карамазов, — но, ведь, это имена, а не формулы.

Я понимаю, что не отвечаю на поставленный мне вопрос, а сопротивляюсь ответу. Но я уверен, что без внутреннего со­противления отвлеченному раскрытию русской идеи обя­зательно переусердствуешь в ее формулировке; а это весьма опасно не только для теории, но и для политической практики. Постараюсь уточнить и хотя бы кратко развить свою мысль.

Идея народа есть, согласно вышесказанному, образ Божьего замысла о народе. Эта идея может жить в народе или бессознательно, сокровенно, или сознательно, в форме рациональ­но раскрытой и упроченной мессианской историософии. Против теоретического раскрытия идеи, поскольку оно не искажает ее иметь ничего нельзя. Но надо твердо знать и неустанно пом­нить, что в процессе теоретического раскрытия идеи отвлечен­но формулирующий разум легко отрывается от ее живой кон­кретности, что неизменно приводит к подмене Божьего замыс­ла о мире (т.-е. идеи) произвольными домыслами и выдумками о нем (т.-е. идеологиями).

Я не скажу ничего нового, а лишь по новому повторю ста­рое, если, исходя от противоположения идеи и идеологии, «сфор­мулирую»: идея и миссия России заключается в том, чтобы стоять на страже религиозно-реальной идеи и всюду и везде, где толь­ко можно, вести борьбу против ее идеологических искажений.

Против такого ответа на второй вопрос, против такой фор­мулировки русской идеи возможно, как мне кажется, только одно возражение: что она слишком широка, что в соответству­ющих вариантах она применима ко всем нациям, ко всем на­родам и даже к отдельным мыслителям, художникам, ученым.

16

 

 

На первый взгляд такое возражение кажется верным,но онокажется верным опять-таки только потому, что идея, сокро­венная зиждительница народной жизни, не уловима в отвле­ченной формуле. Ее раскрытие требует не формул, а тщатель­ной живописи исторического пути и лица России. Дать хотя бы набросок такого портрета на нескольких страницах ответного письма, конечно, невозможно, но, быть может, до моих вопрошателей дойдет моя основная мысль, если я укажу на то, что Божий замысел о России, т.-е. идея России, мне представ­ляется весьма существенно ознаменованной тем, что православ­ная церковь была, в противоположность католической и про­тестантской, прежде всего призвана к ревностному блюдению образа Христа и опыта христианства, зачастую в ущерб богословскому и религиозно-философскому углублениюв про­блемы христианства; что Россия не была в своих недрах столь глубоко взволнована реформацией и возрождением, просвещенством и индивидуализмом, как Запад, почему и осталась мыс­лью и жизнью верна своему убеждению, что «высшая идея есть единство всех идей». Все подлинное, глубокое и органическое русское творчество, как философское, таки художественное, запечатлено этой идеей, откуда действенность и жизненность даже и слабых, даже и мало оригинальных русских мыслей. Чем дольше живешь в Европе и чем глубже проникаешь в ее куль­туру, тем яснее становится, быть может, единственное преимущество русского человека: его первичностьинастоящность. Европейцы последних десятилетий, включая и немцев, которых католики-латиняне считают восточ­ными варварами, люди совсем другого склада, лишь в редких случаях отмеченные этой настоящностью. В их зрелой, тонкой, точной, всеохватывающей мысли, в их художественном восприя­тии мира и в их искусстве, в их социальных инстинктах и даже просто человеческих отношениях очень много вторичного производного отраженного мыслей от всех тех мыслей, что уже были продуманы человечеством, искусства от пантеона ис­кусств, социальных форм от общественно-политических теорий, человеческих чувств от очень большого, хотя и мало осознаваемого одиночества. Вся культура Запада — культура

17

 

 

обратного пути: не первичного восхождения идеи к жиз­ни, а вторичного нисхождения идеологии в жизнь. Этим стилем западно-европейской культуры, связанным, быть может, с ее зрелостью и древностью, и объясняется некоторая ненастоящность высококачественной западно-европейской ду­ши и почти полное отсутствие на Западе людей типа русских «самородков». Оба понятия тесно связаны между собою. Чтобы вырасти в настоящего человека, человеку необходимо расти из глубины, из своей собственной идеи, неподат­ливой на соблазны идеологических выдумок, неустанно пре­следующих современного человека на всех, его путях.

Я, конечно, ни на минуту не забываю подстерегающей все мои размышления опасности; не забываю того, что сейчас нет в мире страны, до такой степени охваченной, опутанной и про­низанной беспочвенными выдумками, как Советская Россия, где попраны и преданы все первичные идеи, где изничтожена вся­кая возможность самозарождения личности, где все сорвано со своих мест и устоев, где в результате дикого идеологического запоя страна вот уже 15 лет бьется в бреду рационалистического утопизма. Все это так; все это я прекрасно знаю, а по­тому и понимаю, до чего трудно защитима моя формула, что идея России заключается в защите Божьих замыслов (идей) от че­ловеческих выдумок (идеологий) и в блюдении себя, как глав­ной твердыни на фронте идей. Перед лицом большевицкой дей­ствительности иностранцам и западнически настроенным рус­ским скептикам такое понимание сущности русской идеи не мо­жет не казаться непростительной идеологической выдумкой. Но, ведь, я не к иностранцам обращаюсь и даже не к русским за­паднически настроенным скептикам, а к представителям нацио­нальной пореволюционной молодежи. Ей, думается, как и мне, должно быть ясно, что факт большевизма моего понимания рус­ской идеи не оспаривает. Во-первых, потому, что большевизм не русская правда, а русский грех, — и это очень важно, — по­тому что Россия даже и в большевизме, даже и в измене своей идее, в известном смысле, осталасьверна себе. Знаком этой верности «от противного» являются страстность ее самораз­рушения, безоглядочность ее идеологизма и неописуемость

18

 

 

ее страдания. Попасть на путях веры в разум, науку, технику и организацию в такое безвыходное положение, в какое попала Россия, только и могла страна, рожденная не для того пути, на который свернула. Так и большевизм свидетельствует все о том же: о том, что идея России в блюдении Божьего замысла о мире и лика Его в каждом человеческом сердце. Это старо, но верно.

Христианская культура Европы находится сейчас в очень критическом состоянии. Ее отточенная мысль, ее глубокая на­ука, ее изумительная техника, все формы ее политической и социальной жизни, все это с головокружительной быстротой пе­редается (в смысле цивилизационного процесса) более моло­дым и энергичным народам, настроенным далеко не всегда дружелюбно к старой Европе. Для мирового духовного и политического положения сейчас весьма характерно восстание воору­женных европейской цивилизацией народов на душу Евро­пы. Прекрасно видя это, Шпенглер в качестве выхода предла­гает европейцам римски-героическую позу презрения к жизни и приятия смерти. Выход внешне эффектный, но внутренне, ко­нечно, пустой; в сущности, вообще не выход. Подлинный и единственный выход — в другом: в углублении христианской памяти европейской культуры, в творческом оживлении ее хри­стианских корней. На этих путях Россия, попавшая в такой страшный тупик безбожной выдумки и отвлеченного идеологизма, и может и должна еще сказать свое слово.


Перехожу к третьему вопросу, к вопросуо проекции русской идеи на государственную и социальную действительность пореволюционной России. И тут наиболее важным представляется мне воздержание от идеологически - отвлеченного прожектерства. Если идея России в защите идеи от идеологий, то ясно, что она не мо­жет быть раскрыта на тех идеологических путях, на которых сейчас гибнет христианская душа Европы, и с которых она дол­жна сойти, чтобы спастись. Думаю, что нам в этом отношении необходимо стать гораздо более трезвыми, чем были наши предшественники — славянофилы. Москва — третий Рим, об­щина — первоячейка социального христианства, Россия — тре­-

19

 

 

тья сила, которой суждено примирить безбожного человека За­пада и бесчеловечного бога Востока, союз России и Англии, как орган христианизации Востока. Россия — единственный оплот против западно-европейской революции — вот несколько при­меров того, чего больше не надо, что потерпело страшное крушение, отчего становится как-то стыдно при взгляде на Совет­скую Россию и на нашу собственную вину и немощь. Что же, однако, спросят меня, надо? Как защищать и как осуществлять русскую идею, если ее даже и высказать нельзя? Отвечаю — высказывать русскую идею и можно, и должно, но только на­до озабоченно и неустанно помнить, что такое высказывание должно заключаться в русском, т.-е. конкретном, предметном, христианском высказывании по вопросам текущей и грядущей русской жизни, а не в отвлеченных построениях русскости вообще и русских исторических задач в частности. Русскость есть качество духовности, а не историософский, политический и идеологический монтаж. Русская идея в своей проекции на действительность заключается таким образом в том, чтобы всем нам, отбиваясь от наступающей на нас в эмиграции денациона­лизации и от цивилизаторски-идеологического варварства большевицкого марксизма, осознавая растить в себе и растя осозна­вать подлипшую природу русской духовности и своеобразный стиль русской культуры. Основными «категориями» этой духов­ности в ее положительном полюсе я считаю: Лик, лицо, око, глаз, глазомер, святость, предметность, действенность, конкретность, трезвость, соборность. Я не настаиваю на полноте моего перечисления и заранее соглашаюсь, что эта неполнота сужает, а, может быть, и искажает образ русской духовности. Но сей­час для меня важно не столько полное раскрытие образа рус­ской духовности, сколько указание правильных вне идео­логических путей этого раскрытия. Быть может, то, что я хочу сказать, будет понятнее, если я сопоставлю систему русских категорий, в которых пореволюционное движение дол­жно, по-моему, мыслить будущее России, с системою других, назову для примера — германских категорий. Верховною ка­тегорией германски-протестантской духовности является не Бо­жий лик, а метафизическая идея (в германской мистике — идея

20

 

 

безликого Бога). Снижаясь идея превращается не в лицо чело­века (образ и подобие Божие), а в человеческую мысль. На этом пути нисхождения абсолютного в относительное глаз превра­щается в точку зрения, а глазомер, т.-е. опыт глаза (интуиция), в теоретическое доказательство. В духовно-практической сфе­ре жизни высшею нормою германски-протестантской культуры является не святой, а герой. Сущность святого в самопреодоле­нии, сущность героя — в самоутверждении. Самоутверждение же источник всех воспалительных, иллюзионистических и утопиче­ских процессов в жизни. Культуры, основанные на метафизи­ческой идее к самоутверждающейся героической личности, мо­гут быть культурами творчески весьма глубокими и богатыми, исполненными подлинного прометеевского навеса, но не мо­гут быть культурами религиозно-трезвыми и духовно предмет­ными.


Я знаю, что все время кружу в своемответе вокруг одной и той же точки и все не перехожу к тому, чего от меня ждут мои вопрошатели, т.-е. к указанию конкретных форм или, по крайней мере, основ русской пореволюционной государствен­ности. Надеюсь, что после всего сказанного такая моя медли­тельность в переходе к частностям должна быть понятна. Я уверен, что, по сравнению с тем, чтомне, надеюсь, все же удалось сказать, все чисто государственный и хозяйственно-правовые формы лишь производные детали, которые в значи­тельной степени будут определяться развитием внешних собы­тий в России. Я уже писал и снова настойчиво повторяю, что верховная задача пореволюционного движения не в выра­ботке программ и конституций, а в работе над образом поре­волюционного русского человека и в выработке форм его кол­лективной, в пределе соборной жизни. Это отнюдь не означает толстовского нигилизма в отношении всех государственно-поли­тических вопросов как таковых и перенесения пафоса жизне-строительства исключительно в сферу личного нравственного самоусовершенствования. От такой постановки вопроса я бесконечно далек. Новоградцы все скорее сверхсоловьевцы, чем полу-толстовцы. Требование «оправдания добра» государствен­ными, политическими, хозяйственными и социальными положе-

21

 

 

ниями и учреждениями для нас непреложно. Это требование — основной пафос пореволюционного сознания всех оттенков и на­правлений. Если я все же говорю, что вопрос государственно-правовых и социально-хозяйственных форм — вопрос вторич­ный и производный, то я этим хочу сказать лишь то, что в каждую минуту исторического развития должны утверждаться те формы политической жизни, который несут в себе гарантию максимального «оправдания добра». Русская идея, как идея ре­лигиозная, а тем самым и конкретная, несовместима с отвле­ченно идеологическим доктринерством. Такое доктринерство было самою большою ошибкой дореволюционной интеллиген­ции. В этом отношении от пореволюционного сознания требуется коренная перемена духовной установки. Как христианская этика личной сферы есть этика совета, а не этика закона, так и об­щественная этика христианства требует, чтобы общественно-политическая жизнь, была заботливо, внимательно и осмотри­тельно удумана.

Защита во что бы то ни стало раз навсегда утвержден­ных принципов такому удумыванию может только мешать.

Политическою формою, в которой наиболее легко будет удумать русскую жизнь, согласно русской идее, мне на ближайшее после падения или низвержения большевиков время представляется республика с очень сильной президент­ской властью. Президент выбирается всенародным голосованием на пятилетний срок. На этот срок он получает диктаторские полномочия. Назначаемый им совет министров не требует ут­верждения со стороны высшего органа народного представи­тельства. Вся полнота ответственности падает на президента.

Высший орган народного представительства — назовем его «советом советов» (вопроса его избрания и состава не каса­юсь), — организующий и выборы президента, в переходный период имеет только совещательный, но не законодательный голос. Государственная власть гарантирует ему свободу сове­сти и слова. Смысл его периодических, не слишком частых со­браний — всестороннее освещение деятельности правительства, предупреждение президента и совета министров от ложных ша-

22

 

 

­гов и подготовление общественного мнения к выборам нового президента.

Поскольку в основу будущей России должны будут лечь, с одной стороны, свободно выбранные советы, а с другой — сильная президентская власть, его можно охарактеризовать как строй авторитарной демократии. Слово де­мократия должно получить в пореволюционной России новый, металлический звук. Пореволюционному поколению необходимо сердцем продумать и жизнью понять, что идея подлинного народоправства сводится всего только к двум положениям: во-первых, к утверждению абсолютной ценности всякой чело­веческой личности, которая, принадлежа Богу (так аргумен­тировал еще в 1687 году Локк), а не себе, может лишь делеги­ровать свои права другому человеку, но не может отдать себя в его полное распоряжение; а, во-вторых, к утверждению на­рода не как атомизированного коллектива, а как соборной лич­ности, т.-е. как коллектива, собранного в живую личность Божьим замыслом о нем. Я очень хорошо понимаю, что такое ощущение демократии чуждо как беспозвоночному европейско­му демократу-парламентарию, не помнящему в своей душе ре­лигиозных корней своего собственного учения, так и жестоковыйному фашисту, склонному к цезаристскому обожествлению диктатора; но я уверен, что оно лишь по недоразумению может отрицаться русским религиозно-национальным пореволю­ционным сознанием, исповедующим реальность Божьего лика, лицо человеческое, как образ и подобие Божие, и соборность, как внутреннюю сущность и истину всех коллективных форм человеческого общества. Я уверен, что вне формы авторитар­ной демократии русская идея неосуществима. Всякий героиче­ский цезаризм и исторически и мистически абсолютно чужд России.

Само собою разумеется, что при таком понимании демокра­тии не может быть и мысли о допущении демократической борь­бы против демократии. Пореволюционная авторитарная демо­кратия и может и должна быть лишь демократией для демократов. Против ханжества своих врагов ей приличе­ствуютвсе формы действенной самообороны. Нельзя забывать,

23

 

 

что демократия обязана защищать не только свободу мнения, но и власть свободы. Если эта власть не защитима сло­вом, то ее надо защищать мечем. Это, по нашему времени, положения элементарные и очевидные.

Какова должна быть проекция русской идеи в социально-хозяйственной области? И тут необходимо, в первую очередь, повторить уже сказанное. Самое важное — радикальный отказ от трактования хозяйственной сферы как сферы символического ознаменования какого бы то ни было общего миросозерцания, какой бы то ни было идеологии. От такого, пусть бессознательного понимания хозяйства и такого отношения к нему боль­шевиков гибнет сейчас Советская Россия. Такая же мертво-от­влеченная идеология «святой собственности» мешает и Запад­ной Европе выбраться на новый путь. Ни коллектив, ни соб­ственность сами по себе не святы и не ценны. Смысл хозяйства прост и ясен. Внешний, первичный смысл его заключается в том, чтобы устроить человека на земле, чтобы укрыть, обуть, одеть, согреть, напоить, накормить и защитить его от всяких неожиданностей и опасностей; далее, смысл хозяйства заклю­чается в создании того экономического избытка, который дал бы возможность обществу и государству пробудить и удовле­творить культурный потребности человека. К этому первично­му и ясному смыслу хозяйства надо, однако, присоединить еще второй, более глубокий и сокровенный. Рациональное хозяйство­вание только тогда праведно, когда хозяйственный труд не рас­хищает, а строит как душу трудящегося человека, так и образ преображаемой трудом земли. Праведен всякий труд только та­ящимся в нем творчеством. Сущность же творчества в раскрытии личности творца на путях оличения обрабатываемого материала. Такие мысли не раз высказывались религиозными мыслителями и древних и новейших времен. Не надо однако думать, что религиозность или «мистичность мысли означает ее непримиримость с жизнью, или хотя бы только далекость от нее. Как раз наоборот: чем религиознее мысль, тем она в сущно­сти ближе действительности. На примере истории немецкого законодательства об охране природы (Naturschutzgesetz) можно, к слову сказать, очень наглядно проследить хозяйственный смысл мистически-религиозных положений. Так опыт наса­ждения лесов, с чисто экономических точек зрения, оказался экономически невыгодным. Сосновые, еловые, как и все осталь­ные виды не смешанных, т.-е. противо-природных лесов ока­зались под бойкотом пернатого населения и никакими искус­ственными средствами не защитимыми от паразитов. Сейчас лесничества мучаются над искусственным насаждением естест­венных, т.-е. природных лесов, дабы повысить доходностьле­соводства. В том же направлении движутся современные исследования о недостаточности специализма для успешного разре­шения экономических проблем. Специалисты всюду необходимы, до в сущности лишь в качестве одушевленных вещей, машин. Во главе же больших предприятий, в частности в Америке, стоят специалисты по широкому кругозору жизни, знатоки людей с хорошим глазомером и жизненным опытом, т.-е. личности.

Говорю обо всем этом мимоходом и, конечно, лишь прибли­зительно, с единственною целью показать, откуда, по моему, пореволюционное сознание должно подходить к разрешению эко­номических вопросов.

Основной вопрос: возвращаться ли к единоличной собствен­ности, или продолжать линию коллективизации, оставаться ли при плановом и огосударствленном хозяйстве, или возвращать­ся к анархизму капиталистического производства, сам по се­бе неразрешим. Надо будет делать то, что будет по силам тру­дящемуся русскому человеку, что окажется на уровне его ду­ховных возможностей, на  путях к созданию его внутренней личности. Никакого объек­тивного социально-хозяйственного безумия в большевицких планово-коллективистических идеях и затеях нет. Все безумие за­ключается только в том, что эти планы осуществляются не в порядке вольно-трудового взращения высшего типа человече­ской личности, а в порядке насильнического разрушения исто­рически выросшей личности, русского крестьянина. Если бы субъект советского колхоза был соборною личностью, хотя бы в самой обмирщенной форме, т.-е. просто-напросто трудовою артелью, в которую каждый член вступал бы по своей доброй воле, т.-е. по вольному усмотрению подлинного добра в кол­-

25

 

 

лективном труде, то все было бы, если и не в порядке, то все же на пути к возможному порядку.

Из этого следует, что идея личности, как в антропологи­ческой, так и социологической проекциях русской религиозной идеи отнюдь не совпадает с идеей индивидуализма. Наоборот, индивидуализм, расцвет которого начинается в Западной Евро­пе с. эпохи Возрождения, скорее враждебен христианской идее личности, чем созвучен ей. Конечно, и отдельные человеческие особи могут быть гнездилищами религиозного начала личности (за последние столетия они только ими и были), но в такой же, если не в еще большей степени могут ими быть коллективы всех ступеней и направлений. Не подлежит никакому сомнению, что мы приближается к эпохе, стремящейся к расторжению ста­рой связи личности и индивидуума и к осуществлению новой связи личности и коллектива.

Россия может и должна стать во главе этого мирового про­цесса, хозяйственный аспект которого мы называем социализ­мом. Смысл и правда социалистического коллективизма и социа­листической плановости не могут заключаться ни в чем ином, кроме как в освобождении религиозного начала личности из тисков своекорыстного индивидуализма. В этом смысле верно положение, что христианская душа по природе социалистична и что хозяйственной проекцией русской идеи должен быть пото­му признан социализм, а не капитализм.

Я вполне понимаю, что многим представителям пореволю­ционного течения, видящим цель своей жизни в борьбе с боль­шевизмом, слово «социализм» неприятно, и что они стремятся заменить его каким-либо другим, например, трудовизм. О сло­вах можно, конечно, не спорить, хотя я лично думаю, что от­казываться от традиционных словесных ознаменований определенных духовных устремлений на том основании, что они были преданы жизнью, неправильно. Если руководиться такими со­ображениями, то надо будет по примеру некоторых радикаль­ных протестантских течений отказаться и от таких слов, как догмат, церковь, таинство, на том основании, что они скомпро­метированы реакционным клерикализмом. Но, повторяю, — спо­рить о словах не буду. Скажу только, что слово трудовизм

26

 

 

представляется мне на том основании недостаточным, что оно ничего не говорит о субъектах труда и о формах его осуще­ствления. Трудовизмом можно назвать и нравственный пафос Толстого, и трудовой аскетизм пуританского предприниматель­ства. Слово же «социализм» сложнее, но и точнее. Оно озна­чает и  труд, и устремление коллективного труда к соборной личности. Но, конечно, — чтобы слышать так, надо совершенно непосред­ственно ощущать, что большевицкий марксизм, этот отработан­ный пар капитализма, имеет очень мало общего с социализмом.

Вот все, что могу в кратком письме сказать о проекции русской идеи на государственную и социальную действитель­ность пореволюционной России. В дальнейшем постараюсь дать анализ русских пореволюционных течений с высказанной мною точки зрения на идею России и возможные формы ее исторического воплощения.

Федор Степун.

27


Страница сгенерирована за 0.08 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.