Поиск авторов по алфавиту

Автор:Федотов Георгий Петрович

Федотов Г.П. Национальное и вселенское

Разбивка страниц сделана по: Г. П. Федотов, I т.,  Лицо России. Статьи 1918 – 1930.

2-е издание. YMCA-PRESS, Paris, 1988

 

ГЕОРГИЙ ПЕТРОВИЧ ФЕДОТОВ

 

НАЦИОНАЛЬНОЕ И ВСЕЛЕНСКОЕ

(«Вестник Р.С.Х.Д.», № 6, 1928 г.)

 

 

«Пойди из земли твоей, от родства твоего и из до­ма отца твоего в землю, которую Я укажу тебе» (Быт. 12,1). Эти слова Господни Аврааму повторяли себе множество христианских подвижников, когда, оставляя свою родину, вместе с отчим домом, уходили спасаться в далекие страны: Палестину, Египет... Разлука с родиной рассматривалась, как аскетический подвиг. В египетских монастырях внимательно обсуж­дали вопрос: возможна ли иноческая жизнь в родной стране, среди соблазнов плотской любви? (Св. Кассиан Римл.).

Это монашеское отрицание родины, подобно отри­цанию семьи и культуры, является, очевидно, выраже­нием аскетической идеи: идеи, существенной в хри­стианстве, но все же частной и подчиненной, идеи — метода, идеи — пути, и притом, в радикальных фор­мах своих, пути исключительного, для немногих. Но в христианстве живет и другое великое начало, могущее отрицать начало национальное, и, действительно, нередко отрицавшее его на путях исторической жизни. Христианская Церковь с первых дней своего бытия на земле раскрывается как Церковь вселенская. Еще не разорвав связей с еврейским миром, в котором она родилась, она провозглашает: «В Церкви Христовой нет ни эллина, ни иудея». Природной разделенности человечества на племена и народы противополагается его единство во Христе. Как для Израиля, для древ­них отцов Церкви народность (мы сказали бы: «на­циональность») — символ язычества. Язычники

260

 

 

 («языки») так именуются не по признаку многобо­жия, а по признаку национально-народной жизни. Языки — это народы (ethne, gentes).

Римское католичество навсегда сохранило этот универсализм (вселенскость), как свое сущностное определение — свое «имя». Отсюда развитие новых европейских народов протекало, — и до сих пор проте­кает, — в трениях и в борьбе с Римом. Трагический исход реформации не в последней мере объясняется не­чуткостью Рима к запросам национальной жизни север­ных (германских) народов.

Но и православная Византия жила исключитель­но сознанием вселенским. Для нее границы православ­ного мира совпали с вселенской, по смыслу своему, империей. Далекие русские князья, поскольку они православны, считались подданными («стольниками») василевса, единственного христианского царя на земле. Здесь происходил подмен, еще более очевидный, чем на Западе. Национально-конкретное, греческое, объ­являлось вселенским. Принять христианство — значит принять греческую иерархию (если не язык), грече­ские, императорские законы. Такова была судьба Руси. В этих вселенских притязаниях Византии, как и Рима, было извращение великой правды. Христианское чело­вечество должно иметь единство не только в духе, но и в полноте исторической жизни. Однако приравнение этого земного единства Церкви внешнему государст­венному единству было великой ложью, провиденциаль­но вскрытой в гибели греческого царства.

Не греческой, а русской Церкви было дано раскрыть смысл национальной идеи в православии. Древняя Русь не умела богословствовать. Но вся ее живая жизнь, вся история ее свидетельствует о восприятии национальной плоти и духа в самые недра Церкви — в ее святыню. Первые памятники христиан­ства на Руси, похвальные слова князю Владимиру, житие св. Бориса и Глеба, начальная летопись говорят

261

 

 

все о том же: юный, только что крещеный народ уже задумывается о своем религиозном призвании, дерзает утверждать свою богоизбранность. Древняя, Киевская Русь пережила аскетический подвиг с остротой и силой, неизвестной в поздней, Московской Руси (Киево-Печерский патерик). И рядом с этим, русская Церковь ка­нонизует целые десятки князей, т. е. вождей народной жизни, об аскетических подвигах которых ничего не известно. Одни из них были мучениками за веру, другие за национальный идеал: «положили душу свою за други своя». Греческая Церковь почти не знала святых мирян; в святых князьях на Руси расцветает новая святость, теснейшим образом свя­занная со святыней национальной жизни. Этой святыне с беспримерной смелостью приносится в жертву даже святость аскетического подвига, когда св. Сергий бла­гословляет иноков поднять меч на Куликовом поле.

Вершины своей это национальное религиозное сознание Руси достигает в св. Иосифе Волоцком. Но к концу XV века оно уже заслоняется и отягощается новым универсализмом. Погибая, Византия оставила Москве в наследство свою вселенскую идею, в ее слитности с конкретным государством — нацией. Моск­ва — третий Рим, ощущает себя уже не только средо­точием мира, но и православной вселенной. В наивном выражении людей XVVII веков, Успенский собор в Москве и есть «святая, соборная и апостольская Церковь». Но эта национальная вселенскость грозит утратой вселенского чувства Церкви. Русский раскол был наказанием. Вселенское сознание Москвы лишь помешало выразиться древнерусскому сознанию нации. Мысль XIX века — мысль светских богословов и фи­лософов — славянофилов, Вл. Соловьева — додумала и выразила то, чем жила древняя Русь. В чем же хри­стианский смысл нации, оправдание и освящение ее жизни?

Русские книжники, ища опоры для своего нового

262

 

 

идеала в греческой традиции, любили сравнивать своих национальных святых, особенно князей, с древни­ми мучениками, стражами и заступниками родного города. Слагатель повести об Александре Невском не­даром вспоминает «блаженного отечестволюбца Хри­стова мученика Димитрия, рекша про отчизну свою Солунь-град: «Господи, аще погубиши град сей, то и аз с ним погибну» ... Древнегреческий град — малая родина (polis) живет в греческом царстве, как некоторое органическое целое. Но это целое, бытовое, житейское, не является национальным целым. Оно свидетельствует лишь о существовании во вселенском теле Церкви местных клеточек-союзов плотской люб­ви, не разрушаемых, но благословляемых Церковью небесной. Не в порядке ли только снисхождения к не­мощной плоти человеческой? Соблазнительно оста­новиться на этой мысли, пока мы имеем дело лишь с таким духовно не выраженным, религиозно бесцвет­ным единством, как город или гражданская община. Последний смысл благословения родины раскрывается только для родины национальной.

Одно малоизвестное и литературно беспомощное русское житие начинается с такого величественного образа русской земли  «О светлая и пресветлая рус­ская земля и приукрашенная многими реками и разноличными птицами и зверьми и всякою различною тварью, потешая Бог человека и сотворил вся его ради на потеху и на потребу различных искушений чело­веческого ради естества, и потом подарова Господь пра­вославною верою, св. крещением, наполнив ю велицими грады и домы церковными и насеяв ю боголюбивыми книгами, и показуя им путь спасения и радости всех святых». Неведомый сказатель жития дает ключ к религиозному смыслу национальной жизни. В его словах ясно обозначены три плана. Внизу природная тварная жизнь, прекрасная и благословенная Богом, физический субстрат народной жизни. Наверху «свет

263

 

 

и радость всех святых», Царство Небесное, уже прелагающее все земные рубежи. Посредине «путь спасения» — не личный, а всенародный путь, намечен­ный скупо словами: «грады и домы... и книги». Грады и книги это путь культуры: общественного богослужения, художественного творчества и мысли, хозяйства и политической организации, — все то, что составляет глубинную и внешнюю, духовную и ма­териальную жизнь нации.

Для признания религиозного смысла националь­ной идеи необходимы две предпосылки. Первая — религиозный смысл культуры, т. е. тех «градов, домов и книг», которые составляют расходящийся сноп лучей из храмовой мистерии. Вторая — множест­венность культурных «путей спасения». Не трудно усмотреть многообразие личных путей святости, личных призваний. Подвиг святого епископа далеко расходится с подвигом юродивого — по внешности ничем не напоминает его. И только в последней глубине раскрывается единство святости — в единстве стяжаемо­го Св. Духа. То, что сразу было явлено миру для подви­га личного и запечатлено навеки в учении ап. Павла о многообразии духовных даров, то для призвания «языков» долго оставалось скрытым под спудом мнимо вселенской греко-римской культуры. А между тем, в огненные дни рождения Церкви были явлены знаки, указующие на расходящиеся земные пути Цар­ствия Божия. Единая сила Святого Духа сходит на апостолов в раздельности огненных языков. И дар языков был первым даром новорожденной Церкви. День Пятидесятницы, начало новой жизни человечест­ва странно повторяет миф о Вавилонской башне, нача­ло его языческого распада. Как там, так и здесь внеш­ний хаос — «шум», «смешение» (Деян. 2,6). Раз­ноязычная проповедь слова смущает, как опьянение «сладким вином». Но это новое «смешение языков» не страшно. Ибо это не смешение, а расчленение, не

264

 

 

разделение, а распределение — на «жребии», «уделы» — крещаемой земли. Многоязычность рождающейся Церкви несет в себе оправдание и осмысление природно-языческого многообразия мира. Отныне «языки» входят в Царствие Божие.

Язык не есть простое орудие, средство обмена мыслей. Язык — тончайшая плоть мысли, не отдели­мая от ее природы. И не мысли только, а целостного духа. Поэтому язык есть имя нации, как особого ду­ховно-кровного единства, создающего свою культуру, т. е. царство идеальных ценностей. Дар языков в не­повторимый, торжественный день Церкви не может быть понят, как дарование внешнего органа для хри­стианской миссии (подобно переводам Библейского Общества). Этот дар есть благословение самих языков, как ангелов, воспевающих хвалу Богу.

Высочайший смысл культуры — богопознание и гимн Богу, раздвигающий храмовую молитву до пре­делов космоса. Известное явление — непереводимость самых глубоких и тонких оттенков языка, так же, как и недоступность (или малая доступность) чуждых форм искусства — указывает на исключительность на­циональных призваний. Они непереводимы, как языки, и страшно, духовно мертвенно их смешение — во всяком эсперанто. Утешительно то, что они не абсолютно замкнуты; полупрозрачные, они приоткры­вают и для внешних тайну, хранимую для кровных и своих. Верим, что некогда, в Царстве Христовом падут все преграды непонимания, и духовные лики народов будут открыты друг для друга.

Но в земной жизни призвания народов, как и личностей, ведут по разным путям. Бесплоден эклек­тизм, подражающий слегка всякому чужому голосу, и губительно взятие на себя чужого подвига. Народ, «забывшись» о своем служении, рискует оказаться рабом неключимым, зарывшим в землю талант.

Нам кажется, что наша родина, Россия, стоит на

265

 

 

опасном распутье. Ее национальный путь трагически оборвался более двух веков тому назад, и с тех пор величайшие усилия ее гениев в том, чтобы обрести потерянную духовную родину. Соблазны духовного эсперанто, мировой ярмарки, сейчас для нас сильнее, чем когда-либо. Но и мы напрасно обольщаемся, что уже нашли истинный путь. Нет более распространенно­го недоразумения среди нас, как смешение «православ­ного» и «русского». Православное это вселенское, это для всех. Русское — только для нас. Мы плохо знаем иные православные церкви и культуры, плохо знаем и свою собственную. Отсюда иногда мы готовы утверждать, как русское, то, что является призванием христианства восточного, а иногда выдаем за пра­вославное, вселенское, общеобязательное исторические особенности лишь нашего, русского пути. И на­циональное и вселенское понимание православия страдают от этого смешения. Поэтому первый долг для нас — долг самопознания — упорный труд по изучению и осмыслению нашего прошлого. Что из тяжелого, богатого наследия предков останется с нами как ве­ковал святыня, что брошено как мертвый груз? Где чистые ключи, чтобы утолить нашу жажду? Трагич­ность нашего прошлого, прерывистость, ломанность его линий затрудняют искания, но делают их необходимость ясной для всех. Трудна, бесконечно трудна эта рабо­та восстановления истинного лица России. Сколько об­манов и самообманов на этом пути. Одни видят Россию в монастыре, другие в орде Чингисхана, третьи в Пе­тербурге последних Романовых. Нужно бояться де­шевых лозунгов и узких точек зрения. Россия и то, и это и многое другое. Но, становясь тем и другим, она совершила множество исторических грехов, изменила своему служению, как всякий народ. И нужно отли­чать измену от правого подвига, хотя и в измене и в па­дении сказываются национальные, близкие нам черты России.

266

 

 

 

А где же, скажут нам, вселенский идеал правосла­вия? Мне думается, что нашим временем, как важней­шая вселенская задача, выдвинуто восстановление и просветление лица России. Обретенная, воскресшая Россия будет светить миру. Светит она и сейчас, даже чрез закопченные стекла наших фонарей. Но задача не в том, чтобы это освещение организовывать, а в том, чтобы не дать угаснуть огню, чтобы не иссякло масло в светильниках, чтобы чадящий, задуваемый ветром огонь вновь разгорелся чистым пламенем. Не гордели­вое спасение мира, а служение своему призванию, не «мессианство», а миссия, путь творческого покаяния, трудовой трезвенности, переоценка, перестройка всей жизни — вот путь России, наш общий путь.

267


Страница сгенерирована за 0.09 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.