Поиск авторов по алфавиту

Глава 4.2.

С Польшею и Швециею был вечный мир, и близкого разрыва не предвиделось: постарались избежать и разрыва с страшными турками. Мы оставили турецкие дела с тех пор, как султан Осман присылал Фому Кантакузина с предложением воевать вместе Польшу. В 1622 году вместе с турецкими посланниками государь отправил в Константинополь своих посланников Ивана Кондырева и дьяка Бормосова. Приближаясь к Дону, посланники дали знать в Москву: "Ждем себе задержанья многого на Дону, потому что донской атаман Епиха Радилов, приходя к нам, говорил: "Призывали меня в Москве к боярам, и бояре приходили на меня с шумом, меня и войско все лаяли и позорили; а наше войско - люди вольные, в неволю не служат, и вы, посланники, на Дон идете к началу, как войско изволит, так над вами и сделают". Посланники доносили, что на Дону живут черкасы запорожские, возвратившиеся с Черного моря; что в козачьих городах нашли они, посланники, волжских воровских козаков, атамана Богдана Чернушкина с товарищами человек с 50, ходят в рубашках тафтяных, в кафтанах бархатных и камчатых, а были они на море и громили персидские суда; донской атаман Епиха Радилов взял их с собою на низ, и когда посланники сказали ему, чтоб он таких воров к себе не принимал, то Епиха отвечал: "Если их не принимать, то они познают чужую землю". Когда посланники приехали в козачьи юрты, то нашли их почти пустыми: козаки отправились на море, да и оставшиеся козаки вместе с атаманом Епихою Радиловым поехали также на море в присутствии посланников. Козакам, однако, не хотелось потерять и царского жалованья, и потому атаман Исай Мартемьянов присылал сказать Кондыреву, что они, козаки, стоят на морском устье, дожидаются турецких караванов, чтоб не пропустить их в Азов, и что скоро будут в Монастырский городок, где остановились посланники, так чтоб они их дожидались и никому царского жалованья не отдавали. Козаки действительно возвратились в Монастырский городок, но когда посланники в их кругу объявили обычное царское требование, чтоб они жили с азовцами мирно до возвращения их, посланников, из Константинополя, то козаки отвечали, что они государеву жалованью рады, но с азовцами, не управившись, помириться не могут, почему нельзя скоро отпустить туда и посланников. Давши такой ответ, козаки взяли у посланников жалованье, деньги, сукна, хлебные и пушечные запасы и вино вместе с судами, на которых эта казна была привезена, запасы из судов выгрузили, положили у часовни середи площади, а суда из реки выволокли к себе на берег. Посланники велели сказать им, чтоб они запасы устроили где-нибудь на другом месте, а не на площади, чтоб турецкие люди про запасы не знали, да и судов бы к себе не брали. Козаки отвечали, что, кроме площади, запасов положить негде, а судов они прежде никогда с Дону не отпускали. Пробыв только один день в Монастырском городке, козаки опять отправились на море, в 50 стругах, а в струге человек по 30 и 40, с ними вместе отправились приезжие люди из Белгорода, Курска, Оскола, Путивля, Ливен, Ельца и московские торговые люди, приехавшие на Дон с товарами. На морском устье козаки сошлись с турецкими караванами, шедшими в Азов, бились с ними, взяли корабль, две комяги и с добычею возвратились в Монастырский городок; шли они к себе в курени мимо стана турецких посланников и показывали им погромную рухлядь, стреляя из ружей. Тщетно посланники говорили им, чтоб помирились с азовцами, козаки отвечали: "Если азовцы пришлют к нам, то, может быть, и помиримся, а сами не пошлем, ссылайтесь с ними вы мимо нас". Посланники отправили в Азов сына боярского объявить о своем приезде. Посланный возвратился с известием, что азовцы приходили к нему с великим шумом и говорили: "Пусть посланники придут в Азов: мы с ними управимся!" Но азовские начальные люди дали знать посланникам, что прежние посланники, идя в Царь-град, замиряли козаков с азовцами; так хотят ли козаки помириться и теперь? Посланники обратились с этим вопросом к козакам, и те отвечали, что они с азовцами помирятся и их, посланников, в Азов отпустят, когда товарищи их придут с моря, а товарищей их теперь на море человек с тысячу и больше. Вскоре после этого, 8 августа, пришли с моря донские и запорожские козаки в 25 стругах, человек 700, под начальством запорожского атамана Шила и рассказывали, что они были за морем, от Царя-града за полтора днища, повоевали в цареградском уезде села и деревни и многих людей посекли, но из Царя-града высланы были на них каторги, и турки побили у них человек с 400. После этого козаки отпустили посланников в Азов; в Кафе Кондырев уверял пашу по обычаю, что если козаки вперед станут ходить на море, то государь из дружбы к султану стоять за них не будет; паша отвечал на это: "Донских козаков каждый год наши люди побивают многих, а все их не убывает, сколько бы их в один год не побили, на другой год еще больше того с Руси прибудет; если б прибылых людей на Дон с Руси не было, то мы давно бы уже управились с козаками и с Дона их сбили".

В Константинополе посланники нашли страшную смуту: султан Осман был убит янычарами, и на его место был возведен дядя его - Мустафа; в Багдаде встали за это на янычар и перерезали их; услыхавши о судьбе своих собратий в Азии, константинопольские янычары взволновались; паши прямо велели объявить посланникам, что теперь им не до них. Но этого мало: на посольский двор явились янычары с жалобою, что козаки погромили их корабль с товарами, и требовали, чтоб посланники заплатили им за убытки, посланники не велели пускать их к себе; тогда янычары стали шуметь и браниться, кричали: "Даром мы вам этого не спустим, приходите все с обманом, а не с правдою, козаков на море посылаете, корабли громить велите, здесь в Царе-граде невольников крадете; и за это станем у вас резать нос и уши". Янычары вошли в посольские комнаты, искали всюду невольников, пересматривали рухлядь и, не нашедши ничего, ушли с бранью. Посланники послали жаловаться визирю на такое бесчестье; визирь отвечал: "Теперь мне не до послов, хотят меня переменить". Действительно, визирь был сменен. Новый визирь Гуссейн прежде всего потребовал у посланников шубы лисьей черной да соболей добрых на шубу. У посланников шуб не было, и они послали одни соболи; визирь рассердился и встретил их укорами за козацкие разбои; посланники жаловались, что им уже недель с пять корму не дают: визирь отвечал: "Вам и без корму можно быть сытым, соболей у вас много, а мне ничего не пришлете, соболи у вас родятся на Москве и с Москвы ходят во все государства; в Литве соболей не родится, приходят из Москвы, а литовский посол прислал мне сороков с 50 и больше: так вам бы промыслить, купить мне соболей хотя сороков с 20 или больше". Посланники отвечали, что у них соболей нет, все они роздали прежнему визирю и султановым ближним людям; а если он, визирь, государевым делом станет промышлять, то они хотя займут, а соболей ему еще промыслят сорока два или три. Визирь обещал промышлять государевым делом. Посланники отправили к нему три сорока соболей, но он рассердился, соболей не взял и сказал: "Еще они в Царе-граде живут не долго, а как поживут года с два или с три, то дадут мне и не в честь столько же, сколько литовский посол дал". Посланники прибавили еще пять сороков, ценою в 200 рублей, да и дворецкому визиреву послали подарки. Визирь удовольствовался, и посланники были отпущены с ответом, что султан Мустафа помирился с литовским королем, хочет быть в мире и с московским государем и азовцам запретить нападать на московские украйны; если же литовцы договор нарушат, если запорожцы выйдут в море хотя на одном стругу, то султан немедленно начнет с королем войну и даст знать государю в Москву. Французский посланник де Сези был очень рад, что Кондырева отпустили ни с чем. Поведение этого посланника представляет любопытное явление в истории европейской дипломатии. В описываемое время христианнейший король, борясь с своими протестантами внутри страны, не усомнился соединиться с протестантскими державами Северной Европы, чтоб противодействовать опасному для Франции усилению габсбургского дома; король польский был в союзе с этим домом, следовательно, французский посланник в Константинополе должен был действовать против Польши. Но де Сези прежде всего был ревностный католик; ему ужасна была мысль, что если турки в союзе с Москвою и Бетлем-Габором трансильванским одолеют Польшу, то польские протестанты могут воспользоваться этим и провозгласить королем своим Бетлем-Габора, протестанта. Вот почему он старался уверить свое правительство, что Франции нечего опасаться союза Польши с Австриею, ибо народ польский питает сильное нерасположение к последней, что, следовательно, нет нужды поднимать турок на Польшу. С другой стороны, де Сези хлопотал о свержении константинопольского патриарха Кирилла, в котором видел деятельного противника католицизму; он доносил Людовику XIII, что Кирилл - опасный еретик, кальвинист, который имеет одну цель - истребление католицизма и распространение кальвинизма в Греции и на всем Востоке, что для этого Кирилл назначает на свое место одного из своих родственников, который изучал кальвинизм в Англии. В 1623 году де Сези удалось свергнуть Кирилла, но через несколько месяцев Кирилл опять успел занять свой прежний стол, и де Сези продолжал враждовать с ним; по его донесениям, Кирилл напечатал в Виттемберге под именем ученика своего Захария и распространил по всему Востоку наставление, наполненное мнениями кальвинскими и лютеранскими.

В Кафе ждала посланников беда: сюда дали знать из Азова, что донские козаки вышли в море; посланников по этим вестям задержали. Кафинский народ грозился их убить; но вести о козаках не подтвердились, и посланников отпустили из Кафы; но когда они пришли в Керчь, то под этот город явились 1000 донских козаков в 30 стругах, стали против города, взяли комягу; в городе встало волнение, посланников схватили из корабля, повели в город и засадили в башню, грозя убийством. Кондырев послал сказать козакам, чтоб они сейчас же шли назад на Дон, иначе их, посланников, убьют; козаки отвечали, что им без добычи назад на Дон не хаживать, и пошли мимо Керчи на Черное море, за Кафу. Посланников выпустили из башни, но велели им ехать степью по черкасской стороне. Под черкасским городом Темрюком пришли на них запорожцы с криком, что донские козаки, идучи мимо Темрюка, погромили комяги, взяли в плен сына таманьского воеводы и отдали его на ок.уп за 2000 золотых: так посланники сейчас же отдали бы эти деньги, иначе их убьют. Турецкий посланник и азовский воевода, провожавший посланников, вступились было за них; но козаки поворотили и посланника и воеводу назад в Кафу, а Кондырева с товарищем оставили в Темрюке и посадили в башню. Тогда воевода и посланник дали им подарки и едва уговорили отпустить всех из Темрюка в Азов. Потом в степи посланники должны были отбиваться от ногаев, причем брат второго посланника Бормосова был взят в плен; ногаи кричали, что весною приходили на их улусы донские козаки, побрали жен их и детей, лошадей и животину; так если козаки отдадут полон назад, то и они отпустят пленников: насилу азовский воевода и турецкий посланник уговорили их отдать пленника.

После таких приключений посланники добрались наконец до Азова, но не на радость: только что они успели расположиться на посольском дворе, как ворвались туда азовские люди с криком и угрозами: одни кричали, что посланников надобно убить, другие - что обрезать нос и уши и отпустить на Дон, потому что донские козаки не перестают разбойничать и теперь стоят на Донском устье, дожидаются каравана из Кафы. Посланники написали на Дон, чтоб козаки помирились с азовцами и свели свои струги с устья Дона, иначе их, посланников, убьют в Азове. Козаки исполнили это требование, прислали мириться, но не согласились в условиях: когда в Азове узнали, что козаки не мирятся, то к посланникам в окна полетели каменья и бревна, наконец козаки согласились помириться, как хотели азовцы, и посланников выпустили из Азова.

Осенью 1627 года приехал в Москву в другой раз грек Фома Кантакузин в послах от султана Мурада IV. Султан писал царю: "Вам бы попомнить прежнюю дружбу и любовь и быть с нами в сердечной дружбе и в любви и в послушании, как были предки ваши; о прямой своей сердечной дружбе к нам отпишите и послов своих к нам с грамотами посылайте без урыва, и если вам нужна будет какая помощь, то мы вам станем помогать". Кантакузин (выучившийся говорить по-русски без толмача) объявил Филарету Никитичу, что султан Мурад хочет государя Михаила Феодоровича иметь себе братом, а его, святейшего патриарха, хочет иметь отцом: они, государи, будут между собою два брата, а ты, великий государь, будешь им отец, и никто их братской любви не может разорвать. Цель такой братской любви была прежняя: воевать вместе землю короля Сигизмунда. Филарет Никитич отвечал: "У сына моего с султанами Ахметом, Османом и Мустафою ссылка о дружбе была без урыву, и никакой помешки дружбе их не бывало; а с султаном Мурадом у сына нашего ссылки не бывало, потому что случилась помешка от воровства крымского калги Шан-Гирея, который побил наших послов, ехавших к султану Мустафе. Узнавши о воцарении Мурада, сын наш хотел послать его поздравить, но не послал затем, что не знал, куда посылать: на Азов послать опасно, чтоб и над этими послами Шан-Гирей не сделал того же, что над прежними, а морем послать было нельзя, потому что во всех немецких государствах была война. А сын наш с Мурадом султаном в дружбе и любви хочет быть больше прежнего; Шан-Гирей вместе с русскими послами побил также и турецких и, что взял у них казны, отослал к шаху: так за это сыну нашему на султана Мурада сердиться не за что, случилось это не по султанову приказанью, а с королем Сигизмундом за его неправды сыну нашему в мире и дружбе никакими мерами быть нельзя, не отомстивши ему за его неправды". Кантакузин продолжал: "Когда я был у вас в первый раз и о чем ни говорил, то все польскому королю сейчас же стало известно; какие-то люди из Москвы писали ему, это нам известно подлинно, только не знаем, кто писал". Филарет Никитич, не отвечая на это, обратил разговор на неисправность в титуле, все султан пишет королю Михаилу Феодоровичу вместо царю. Посол кончил просьбою, чтоб государь запретил донским козакам нападать на турецких людей и земли; Филарет Никитич отвечал обычною речью, что на Дону живут воры и государя не слушают. По окончании посольских речей Филарет Никитич начал расспрашивать Кантакузина, как давно султан Мурад царствует, сколько ему лет, каков возрастом и какой был веры, также и паши какой были веры? Кантакузин отвечал, что Мурад сидит на государстве четвертый год, лет ему семнадцать, возрастом велик и дороден и смышлен, был греческой веры, потому что мать его была за попом, очень смышлена, и султан ее слушается. Визирь Гассан-паша греческой веры был, султан его слушает и жалует, другой визирь, Резен-паша, также греческой веры.

После этих разговоров с Кантакузиным взяли запись: "Целую животворящий крест за великого государя своего Мурада султана на том, что государю моему с великим государем царем Михаилом Феодоровичем быть в дружбе, любви и братстве навеки неподвижно, послами и посланниками ссылаться на обе стороны без урыва; государь мой будет помогать царскому величеству ратями своими на недругов его и на польского короля стоять заодно; крымскому царю, ногаям и азовским людям на Московское государство войною ходить не велит; в грамотах своих царского величества именованье велит писать сполна". Кантакузин требовал, чтоб царь с своей стороны целовал крест на подобной же записи, но ему отказали на том основании, что если государь поцелует крест, то это пронесется в окрестных государствах.

Вместе с Кантакузиным в 1628 году отправились в Константинополь царские послы - дворянин Яковлев да дьяк Евдокимов - и повезли по обычаю донским козакам жалованье: 2000 рублей денег, сукна и разные запасы. По-прежнему послы узнали на Дону, что козаки под начальством атамана Ивана Каторжного промышляют на море над турскими людьми и что козаки живут с азовцами не в миру. По обычаю послы потребовали от козаков, чтоб они помирились с азовцами и свели своих товарищей с моря; козаки отвечали: "Помиримся, турецких судов, сел и деревень громить не станем, если от азовцев задору не будет, если на государевы украйны азовцы перестанут ходить, государевы города разорять, отцов наших, матерей, братью, сестер, жен и детей в полон брать и продавать; если же азовцы задерут, то волен бог да государь, а мы терпеть не станем, будем за отцов своих, матерей, братью и сестер стоять. И в том волен бог да государь, что наши козаки с нужды и бедности пошли на море зипунов добывать, стругов с 30, до вашего приезда, не зная государева нынешнего, указа и жалованья, а нам послать за ними нельзя и сыскать их негде, они в одном месте не стоят". Пришел Каторжный с моря и объявил, что турки погромили его под Трапезунтом. Помирив козаков с азовцами, послы отправились в Константинополь, встречены были очень ласково, но пришли вести из Крыма, что донские козаки напали на Крым, взяли и выжгли два города - Карасу и Минкуп. Обращение переменилось, и на отпуске визирь сказал послам: "Ступайте поздорову, хотя бы вас и не следовало так отпускать за ваших людей, козаков унимайте и государю своему известите, чтоб их унял, а не уймет, то доброго дела не будет". Послы отвечали: "Если царь велит нас отпустить с добрым делом, то сделает хорошо; а если бы над нами за козаков какое дурно сделал, то этим бы себе нечесть сделал, и так дурна и тесноты много, а неведомо за что; если за козаков такая нам теснота, так за это не за что нас теснить и голодом морить; если козаки на море воруют, то пиши на них к великому государю нашему, и великий государь наш станет их от воровства унимать, а нас не за что теснить и морить голодом".

В мае 1630 года приехал в Москву в третий раз Фома Кантакузин с объявлением, что султан уже послал рать свою на днепровских козаков, и с просьбою, чтоб царь с своей стороны наступал на польского короля, султан просил также, чтоб царь отправил и в Персию свое войско, которое должно там соединиться с турецким; наконец просил унять донских козаков. Филарет Никитич отвечал послу, что царская рать на Польшу будет готова, ибо государь, сын его, до перемирных лет польскому королю терпеть не будет. Посол объявил, что султанов сердарь с войском стоит на Узе совсем наготове и ждет московского гонца с грамотами: как только гонец приедет с указом, так сердарь и пойдет на польского короля весною по траве. Филарет Никитич заметил тут об одном неприятном обстоятельстве: шведский король Густав-Адольф заключил с польским королем перемирие, но зато, прибавил патриарх, теперь у поляков с черкасами бои великие за веру: поляки черкас хотят привести в папежскую веру, а черкасы не хотят отстать от своей христианской веры, и за то между ними великие бои. Шведский Густав-Адольф король завел войну с цесарем, и с шведским королем вместе стоят на цесаря короли английский, датский и французский, да Голландские штаты, а цесарю помогать хочет польский король: так от этого перемирье между Швециею и Польшею непременно разорвется. Кантакузин отвечал, что неправды поляков во всех государствах ведомы и многие поляки прямят султану Мураду, а из Киева Русь и кальвины присылают к султану с тем: как придут в Литву турецкие ратные люди, то они, Русь и кальвины, будут с ними вместе на поляков готовы. Потом Филарет Никитич расспрашивал посла о донских козаках; Кантакузин отвечал: в прошлом, 1626 году донские козаки с запорожскими черкасами разгромили монастырь Иоанна Предтечи, на море, от Царя-города верст с 200, и много казны взяли; султан послал на них воевод, которые отняли у козаков семь стругов и привели в Константинополь; султан велел расспросить пленных, по чьему приказу ходили они войною на то место, и козаки сказали, что они ходят воевать сами по себе, а царского повеленья на то нет; султан велел всех их казнить. Посол прибавил, что наши сердятся на московского государя за донских козаков, но Капитан-паша ему радеет и даже предлагает давать донским козакам жалованье с обеих сторон, и с московской и с турецкой, чтоб войны от них и ссоры между государями не было, или даже перевести их на Мраморное море.

Вместе с Кантакузиным в июле того же года отправлен был в Константинополь посол Андрей Совин и дьяк Алфимов. Совин повез донским козакам грамоту, в которой им приказывалось идти на польского короля в сход к турецким пашам, стоящим на Узе. Козаки, прочтя грамоту, отвечали послу: "Исстари при прежних государях не бывало, чтоб нас, козаков, на службу в чужие земли одних без государевых воевод посылали; кроме московского государя, чужим государям мы, атаманы и козаки, никогда не служивали; а турским людям никто так не грубей, как мы, донские козаки, и у нас с турскими людьми какому быть соединенью? Мы им сами грубнее литовских людей. Если государи укажут нам идти на польского короля без турецких пашей с своими государевыми воеводами, то мы на государскую службу идти все готовы; на море ходят черкасы запорожские, а мы, донские козаки, на море не ходим, пишут, на нас затевая, азовцы по недружбе, а хотя бы мы и ходили на море, то нам прокормиться другим нечем, государского жалованья нам не присылывано давно и теперь не прислано". В провожатых у послов был воевода Иван Карамышев; из Москвы и из Валуек на Дон пришли вести, что этот Карамышев сам напросился на Дон козаков побивать и вешать; по этим вестям козаки бросились с пищалями и рогатинами к воеводе, прибили его до крови, выволокли из струга и повели к себе в круг. Послы вступились в дело, говорили козакам, чтоб они не убивали воеводу, не верили затейным речам, а писали бы об этом в Москву к государям. Козаки отвечали бранью и угрозами. "Нам дело не до вас, - кричали они послам, - ступайте к себе в стан, пока и над вами того же не сделаем". Карамышева втащили в круг, били саблями, кололи рогатинами, поволокли за ноги к Дону и бросили живого в реку, но послов отпустили спокойно в Азов.

Московские послы приехали в Константинополь, когда уже польский посол успел заключить мир с турками, а с другой стороны, персияне брали верх над последними в Азии; наконец крымский хан присылал с вестями, что на весну донские козаки, сложась с черкасами, сбираются выйти в Черное море. Поэтому визирь отвечал Совину и Алфимову: "Теперь у нас недруги не одни польские люди, со всех сторон недругов у нас умножилось, и нам теперь не до поляков, управиться нам с ними за их неправды не время". В очень учтивых выражениях, но в том же смысле отвечал государю и султан в своей грамоте.

Послы отправились назад и, не доезжая до Кафы, встретились с донскими козаками, от которых насилу ушли; в Кафе встречены они были очень дурно: народ с шумом подходил к судну, где находились послы, и рвался на него с тем, чтоб убить Совина и Алфимова за воровство донских козаков; насилу их уняли: с одной стороны, приходили в Кафу вести, что донские козаки погромили Синоп с окольными селами и деревнями, потом пошли к Царю-городу и громили места верст за сто от него; с другой стороны, пришли в Кафу из Азова два судна с русскими пленниками, которых взяли азовцы в украинских московских городах, Воронеже, Валуйках, Осколе, Белгороде, Ельце и Курске. В Керчи послам был точно такой же прием от народа, что и в Кафе; а в Азове послы нашли царскую грамоту, в которой говорилось, чтоб они до государева указа на Дон не ходили, потому что донские козаки хотят их убить. Действительно, юртовский астраханский татарин, приехавший с Дона, рассказал послам, что после убийства Карамышева и отпуска их послов в Азов съехались козаки с моря и из городов всем войском, шумели на атамана Волокитку Фролова: "Ты-де у нас отпустил послов! Все равно уже мы заворовали; побить было всех, а как они будут назад из Царя-города, то мы их и тогда побьем, все равно наша служба государю не во что, выдает нас в руки недругам нашим, турецким людям; хотя с Москвы пришлют на нас и сто тысяч, то мы не боимся, даром нас не возьмут, сберемся в один городок и помрем все вместе, а если государь сошлется с турским и крымским царями и придут на нас ратные люди со всех сторон, то мы отойдем к черкасам в Запороги, они нас не выдадут". И в самом деле послали сказать днепровским козакам, что если придут на них из Москвы ратные люди, то чтоб их не выдали и приходили к ним на помощь тотчас; а сами приговорили изо всех городов собраться в один, боясь прихода на себя царского войска. В это время приезжали на Дон из украинских городов торговые люди покупать погромную рухлядь, которую козаки привозили из-за моря, и при этих мужиках козаки грозились часто на послов: "Ушли-де они у нас, сюда едучи, но не уйдут, назад едучи, непременно всех их побьем". А лазутчики у них во всех украинских городах. Наконец несчастные послы были выручены из Азова московскими ратными людьми, посланными на Дон под начальством князя Борятинского.

В 1632 году донские козаки на Черное море не ходили; зато пошли на Яик и вместе с тамошними козаками выплыли на Каспийское море и погромили береговые персидские области. Летом того же года, когда Шеин готов был выступать в поход под Смоленск, дворянин Афанасий Прончищев и дьяк Бормосов отправились послами в Константинополь и были приняты с большою честию. Послы объявили визирю, что донские козаки в 1632 году на море не ходили и крымских улусов не громили, теперь многие из них пошли на государева недруга, польского короля, и с азовцами мирны, но азовские люди приходили войною на государевы украйны, а потом приходили войною крымские многие люди. Послы объявили также, что царское величество послал рати свои на польского короля, и Мурад-султан писал бы в Польшу, чтоб там посадили королем друга царского, шведского короля Густава-Адольфа, за его правду и любовь к государю царю. Визирь отвечал: "Думаю, что шведский король и сам не захочет быть на Литовском королевстве; был у нас шведский посол, и при нем пришла весть, что польского короля Сигизмунда не стало; я дал ему об этом знать и спрашивал, не думает ли он, что король его будет искать Польского королевства; посол думал долго и сказал: "Может быть, в прежнее время король и стал бы искать Польского королевства, до войны с цесарем, а теперь - не думаю, потому что над недругами его бог руку возвысил высоко во всем". Да у нас, продолжал визирь, весть подлинная, что выбрали на Литовское королевство королевича Владислава. Послы отвечали: "Если королевича Владислава в короли выбрали, то и от него Мураду-султану правды никакой не будет ни в чем, и он станет так же делать, льстить во всем, как и отец его. И теперь Владислав пришлет сюда послов объявить султану о своем избрании, и литовские послы по прежнему своему обычаю станут молить, сулить казну многую, да не дадут ничего, верить им ни в чем нельзя: что ни говорят, все лгут". Визирь сказал на это: "Мы и сами про неправды литовских людей и лукавство их знаем, а если литовские послы, будучи здесь, станут в чем-нибудь лукавствовать, то это узнать можно". Наконец послы предложили, что государь их отправит послов своих в Персию, чтоб помирить шаха с султаном, если султан будет стоять с царским величеством заодно на польского короля. На это визирь промолчал.

Прончищев и Бормосов всю зиму прожили в Константинополе; весною визирь объявил им, что будет султана уговаривать, чтоб послал из ближних мест войско свое на Литовскую землю этим же летом. А при отпуске послам объявили, что султан приказал крымскому хану и Кантемир-мурзе из Белгорода идти войною на Литву с крымцами и ногаями; пленников, захваченных в 1632 году на Руси, велено всех отпустить; кроме того, на Литовскую землю на войну велено быть готовыми Абазе-паше с турецкими людьми да молдаванам, волохам и буджакским татарам. Но только что Прончищев и Бормосов сели на корабль, как пришла весть в Константинополь, что донские козаки на 25 стругах вышли на Черное море, в Кафинском уезде повоевали села и деревни, на море взяли два корабля. От визирева запроса по этому делу послы кой-как отделались, но когда корабль их принесло бурею к Синопу, то жители его пришли с шумом к ним на корабль, крича, что десять дней тому назад донские козаки приходили к городу Иконии, взяли его, выжгли, людей побили и в плен побрали, что жители со всей Анатолийской стороны идут в Царь-город бить челом султану, что от донских козаков вперед в тех местах жить нельзя, приходят на них войною каждый год, города берут, села и деревни жгут, а из Москвы послы ходят в Царь-город беспрестанно, будто для доброго дела, а ходят они все для лазутчества, в городах крепости всякие рассматривают и козакам потом рассказывают, а козаки потому и на море ходят. Послы отвечали синопцам, что не могут быть донские козаки, а должно быть запорожские черкасы; синопцы сказали на это, что они донских козаков от черкас отличить умеют, а от московских послов добра никакого нет. В Кафе чуть не убили послов за тот же подвиг козацкий.

На смену Прончищеву и Бормосову приехали в Константинополь летом 1633 года двое других московских послов, дворянин Дашков и дьяк Сомов. Они начали дело жалобою, что крымский хан Джанибек-Гирей, наруша свою шерть, в прошлом году посылал своих людей на московские украйны, что теперь с ними, послами, встретились в степи тысяч восемь азовских и ногайских людей, пошли войною на государевы украйны, напали на них, послов, приступали к их обозу два дня и две ночи; подлинно известно также, что крымский хан хочет сам идти или сына своего послать на государевы украйны по наущению из Литвы: поэтому послы требовали, чтоб султан велел сменить крымского хана. Потом послы получили грамоту из Москвы, что в июле 1633 года крымский царевич с семнадцатью мурзами напал на московские украйны, переправился через Оку, приступил к Серпухову. По получении этой грамоты послы еще сильнее начали настаивать на смену хана; визирь отвечал, что к хану послан приказ идти немедленно со всею ордою на Литву, несмотря на зимнее время, и если он не пойдет сейчас же, станет отговариваться, то султан пошлет его сменить, а на весну пошлет многие свои рати на Литву. Дашков и Сомов боялись приезда польских послов, которые могли повернуть дело иначе; действительно, в начале 1634 года приехали польские послы и привезли вести, что Владислав московских людей побил и Смоленск очистил. Московским послам очень важно было узнать, что ответит султан на грамоту королевскую, и они добыли перевод с этой ответной грамоты: султан писал, что готов держать мир с королем, если поляки сломают все города и пригородки, поставленные ими близ турецкой украйны, запретят козакам ходить на Черное море, будут присылать крымскому хану то же самое, что прежде присылали, и помирятся с московским государем.

Еще не дожидаясь возвращения Дашкова и Сомова из Константинополя, туда уже были отправлены весною 1634 года новые послы - дворянин Коробьин и дьяк Матвеев. Визирь встретил этих послов такими словами: "В грамотах государя вашего, которые вы подали султану Мураду, написано, чтоб султан с государем вашим на польского короля стоял заодно; султаново величество еще по прежнему письму государя вашего послал на польского короля рати свои многие, а теперь разнесся слух, что государь ваш с польским королем помирился, не обославшись о том с султаном Мурадом; так султан велел вас спросить: как вы поехали из Москвы, то государя вашего с польским королем ссылка о мире была ли, и думаете ли вы, что государь ваш с польским королем помирился?" Послы отвечали: "С нами от великого государя нашего об этом деле ничего не наказано; известно нам только то, что у великого государя нашего с польским королем был бой, ратные государевы люди воевали польские и литовские города многие, во многих местах литовских людей побили, а когда мы пошли из Москвы, то дорогою слышали, что присылал к великому государю польский король Владислав с великим прошеньем, чтоб ссорные дела отставить и кровь христианскую унять, а он, польский король, в прежних своих неправдах исправится, и великий государь наш по своему милосердому нраву послал на съезд больших послов своих, а сделали ли что государевы послы с литовскими послами или нет - это нам неизвестно, и думаем, что великий государь даст об этом знать султанову величеству".

Визирь, оставивши это дело, обратился к донским козакам, которые, несмотря на уверения царя, что он запрещает им разбойничать в турецких владениях, и нынешним летом корабли на Черном море погромили и села на берегу опустошили. Послы отвечали, что с козаками делать нечего: "Государь послал к ним воеводу Карамышева, которому велено учинить им наказание за то, что они вопреки государеву указу ходили на Черное море, но воры воеводу убили до смерти; пусть султаново величество велит послать на этих воров своих ратных людей, а государь наш за них не станет".

В следующее свидание визирь сказал послам: "Султаново величество узнал наверное, что государь ваш с польским королем помирился, а прежде обещал, что без султанова ведома не помирится; султану очень досадно, что государь ваш с польским королем помирился". Послы отвечали: "Если государь наш в самом деле с польским королем помирился, то думаем, что в этом деле виноват крымский царь Джанибек-Гирей, который напал на государевы украйны; ратные люди из этих мест, узнавши, что их отцы, матери, жены и дети побиты или в плен взяты и домы пожжены, все с государевой службы пошли врознь, отчего государеву ратному делу учинилась большая поруха". Визирь отвечал: "Может быть, это и так было; теперь государь послал приказ крымскому царю не нападать на ваши украйны, а ваш бы государь донских козаков унял".

С этим Коробьин и Матвеев и были отпущены, и когда уже сбирались садиться на корабль, 2 ноября, визирь дал им знать, что донские козаки и днепровские черкасы приступали к Азову, из пушек по городу били, во многих местах город испортили и едва его не взяли. Послы велели отвечать визирю: "Не в первый раз донские козаки без государева ведома, а азовцы без султанова ведома между собою ссорятся и мирятся". Но послы должны были предугадывать, что их ожидало впереди: в Балаклаве и Кафе их морили голодом и холодом, позорили, насилу они откупились от кафинского паши десятью сороками соболей. Они возвратились в Москву уже осенью 1635 года.

Вечный мир с Польшею отнял в глазах московского правительства важность у турецких сношений; не послы или посланники, а толмач Буколов в начале 1636 года отвез из Москвы грамоту к султану, в которой царь писал к Мураду: "Вы, брат наш, на нас не сердитесь за мир с Польшею: мы его заключили поневоле, потому что от вас помощь позамешкалась, и от крымского царя была война большая". Царь обещал унять донских козаков, но прибавил: "Вам самим подлинно ведомо, что на Дону живут козаки воры и нашего царского повеленья мало слушают, мы за этих воров никак не стоим, что ни велите над ними сделать". В заключение царь жаловался на ежегодные нападения азовцев. Когда Буколов уезжал из Константинополя, то с ним вместе отправился Фома Кантакузин для торговли, но под видом посланника. Приехавши на Дон, Фома послал сказать козакам, будто султан прислал к ним жалованье, 4 кафтана: козаки отвечали: "Прежде к великому государю посыланы были от султана послы и посланники часто, но ничего к нам, козакам, от султана не привозили; ясно, что он, Фома, затевает это сам собою и кафтаны дает нам от себя; у Донского войска государевым жалованьем всего много, и эти его подарки нам не нужны". Но кафтаны были привлекательны, и козаки, помедлив немного, взяли их у Кантакузина.

В это время козаки замышляли важное дело-промыслить над Азовом; но у них было мало воинских запасов, и вот они отправили в Москву к великому государю атамана Ивана Каторжного с такою грамотою: "В прошлых во многих годах была твоя государская к нам, холопам твоим, милость, жалованье денежное, и сукна и запасы всякие, а в прошлом, 1636 году твоего жалованья не было, и мы помираем голодною смертию, наги, босы и голодны, а взять, кроме твоей государской милости, негде. Многие орды на нас похваляются, хотят под наши козачьи городки войною приходить и наши нижние козачьи городки разорить, а у нас свинцу, ядер и зелья нет. Да в прошлых же годах выхаживали с Дону атаманы и козаки к государю с войсковыми отписками, а на отпуске им давали подводы с Москвы до Воронежа сполна, а с Воронежа - суда и гребцов, а ныне перед прежним подводы и суда у них убавлены, а гребцов им не дают. Да с Дону ж выезжают атаманы и козаки в города по обещанию в монастыри помолиться, кто в какой монастырь оброчник, а как обещанье исполнят (оброк с души сведут) и пойдут назад, купив для себя запасу или продав что-нибудь, то по городам целовальники берут пошлину не в силу. Милосердый государь, царь, пожалуй нас, холопей своих, своим государским жалованьем!" Государь пожаловал, велел исполнить все их просьбы и послать с запасами на Дон дворянина Степана Чирикова, который должен был также встретить турецкого посланника - Фому Кантакузина. Отправивши Каторжного в Москву, козаки начали сбираться в поход, послали в верховые городки и по всем речкам, велели всем быть на съезд в Нижний Городок; которые были от войска в запрещенье и винах, тех всех простили. Съехавшись из всех юртов, козаки приговорили: идти всем войском под Азов, промысл над ним учинить: в то же время пришли на Дон степью на лошадях запорожские черкасы, человек с 1000, думая, что донские козаки пойдут на море; и черкасы эти приговорили также идти вместе под Азов. В 1637 году, на другой неделе после Светлого воскресенья, 21 апреля в середу, союзники выступили в поход к Азову, в числе 4400 человек, оставив Кантакузина на Яру в куренях за крепкими сторожами. Московский толмач Буколов, очевидец всех этих событий, слышал козацкие разговоры: "Если к ним будет государская милость, позволит в Азов приходить к ним с Руси на житье охочим и вольным всяким людям и запасы всякие к нам привозить, то они Азова не покинут, а станут в нем жить".

Неделю спустя козаки поймали двоих людей Кантакузина на протоке Аксае в стружку и пришли к Фоме с выговором, что он людей своих посылает по речкам самовольством, без их козачья ведома, а войско стоит под Азовом, и они думают, что он, Фома, людей своих посылал в Азов. Кантакузин отвечал, что он людей своих посылал рыбу ловить, но рыболовных сетей у людей его козаки не нашли и дали знать об этом под Азов в войско.

За две недели до Петрова поста приехали на Дон из Москвы Степан Чириков и атаман Иван Каторжный, который отправился под Азов. В Петрово заговенье вечером Каторжный возвратился оттуда и на другой день, в понедельник первой недели Петрова поста, прислал сказать Кантакузину, что козаки отпускают его к государю и хотят отдать его дворянину Степану Чирикову: так пусть он идет на струги со всеми своими людьми. Фома вышел из куреней, чтоб перебраться на струги, но вот к нему навстречу другой посол; атаманы приказали звать его в круг, хотят с ним проститься. Фома вошел в круг, козаки стояли все вооруженные; выступили два атамана и начали говорить Фоме: "И прежде ходил ты к великому государю от турского султана, накупаясь обманом, в послах много раз, делал между великими государями неправдою, на ссору, и в том великому государю многие убытки и ссору великую учинил, а нас, донских козаков, хвалился разорить и с Дону свесть. И теперь, накупясь, хочешь то же делать; да ты же писал к государю из Азова на атамана Ивана Каторжного, чтоб его повесить в Москве. И за такое воровство донские атаманы и козаки и все войско приговорили казнить тебя смертью". Приговор был исполнен немедленно. Люди Кантакузина и греческие монахи, шедшие с ним в Москву, были также убиты. Расходились козаки: хотели убить и московского толмача Буколова, но тот спрятался в часовне. После Буколов слышал от донских козаков, будто они убили Кантакузина за то, что он посылал в Азов людей своих с грамотами, приказывая азовцам сидеть крепко, потому что у козаков запасов не стало.

После убийства Кантакузина козаки стояли под Азовом две недели; к ним на помощь пришли из Астрахани юртовские татары, и 18 июня Азов был взят: истребив всех жителей, кроме греков, и освободив пленных христиан, завоеватели засели в городе. 30 июля приехали в Москву послы от козаков с известием, что они турецкого посланника порубили, Азов взяли и ни одного человека азовского на степи и на море не упустили, всех порубили. Царь отвечал: "Вы это, атаманы и козаки, учинили не делом, что турецкого посла со всеми людьми побили самовольством: нигде не ведется, чтоб послов побивать: хотя где и война между государями бывает, но и тут послы свое дело делают, и никто их не побивает. Азов взяли вы без нашего царского повеленья, и атаманов и козаков добрых к нам не прислали, кого подлинно спросить, как тому делу вперед быть". Московскому правительству было неприятно убиение турецкого посла, но взятию важной азовской крепости у бусурман оно радовалось, не желая только явно вмешиваться в дело, чтоб не рассориться с Турциею. В сентябре 1637 года царь отправил грамоту к султану, в которой писал, что козаки Азов взяли воровством, дворянина царского Чирикова держали у себя в великой крепости, никуда не пускали и хотели также убить; государь и прежде писал султану и теперь повторяет, что донские козаки издавна воры, беглые холопи и царского приказания ни в чем не слушают, а рати послать на них нельзя, потому что живут в дальних местах: "И вам бы, брату нашему, на нас досады и нелюбья не держать за то, что козаки посланника вашего убили и Азов взяли: это они сделали без нашего повеленья, самовольством, и мы за таких воров никак не стоим, и ссоры за них никакой не хотим, хотя их, воров, всех в один час велите побить; мы с вашим султановым величеством в крепкой братской дружбе и любви быть хотим". Но ссоры с турками трудно было избежать: в сентябре крымцы опустошили московскую украйну, и хан Богадур-Гирей писал в Москву, что нападение сделано по приказу султана за взятие Азова козаками и что на весну придет еще больше татар на Московское государство. Но все угрозы ограничились мелкою войною с козаками, которые могли спокойно сидеть в Азове, потому что султан был занят персидскою войною. В 1639 году кончилась эта война, и султан Мурад начал приготовление к походу на Азов, но умер в 1640 году, и только в мае 1641 года наследник его Ибрагим 1 двинул под Азов 240000 войска с сотней осадных орудий; козаков в городе было 5367 мужчин и 800 женщин, которых надобно считать, ибо и они усердно помогали мужьям своим при защите города; по другим известиям, осажденных было 14000 мужчин и 800 женщин; предположив возможность прихода козаков в Азов с разных сторон, вспомнив известия из Полыни. что Остраница и Гуня скрывались также в Азове, и, конечно, не одни, мы не можем отвергнуть второго показания. Как бы то ни было, осажденные с отчаянным мужеством отразили 24 приступа; ни один перебежчик не приходил в стан турецкий, ни один пленник, под самыми страшными муками, не сказал о числе защитников Азова. Потерявши 20000 народа, турки 26 сентября сняли осаду, веденную дурно при недостатке искусных инженеров, при ссоре начальников, при скудости жизненных и военных запасов.

Козаки прислали в Москву весть о своем торжестве, но вместе просили помощи, просили, чтоб государь принял от них Азов. "Мы наги, босы и голодны, - писали они, - запасов, пороху и свинцу нет, от этого многие козаки хотят идти врознь, а многие переранены". Царь отвечал: "Мы вас за эту вашу службу, раденье, промысл и крепкостоятельство милостиво похваляем; пишете, что вы теперь наги, босы и голодны, запасов нет, и многие козаки хотят разойтись, а многие переранены; и мы, великий государь, послали к вам 5000 рублей денег. А что писали к нам о городе Азове и бить челом приказывали, то мы велели дворянину нашему и подьячему города Азова досмотреть, переписать и на чертеже начертить. И вы бы, атаманы и козаки, службу свою, дородство, храбрость и крепкостоятельство к нам совершали, своей чести и славы не теряли, за истинную православную христианскую веру и за нас, великого государя, стояли по-прежнему крепко и неподвижно и на нашу государскую милость и жалованье во всем были надежны". Но, побуждая козаков к крепкостоятельству, царь видел, однако, что дело не могло на этом остановиться, что надобно было или взять Азов под московскую державу и защищать его от турок, или отдать его последним. Через месяц по отослании приведенной грамоты на Дон, 3 января 1642 года, Михаил созвал собор, указав "выбрать изо всяких чинов, из лучших, средних и меньших, добрых и умных людей, с кем об этом деле говорить; из больших статей человек по 20 и по 15, и по 10, и по 7, а не из многих людей человек по 5 и по 6, и по 4, и по 3, и по 2 человека; а кого выберут, тем людям принести имена и им про все объявить подлинно". И объявлено, что писали донцы из Азова, просят принять город от них; но в то же время пришли вести, что сам великий визирь хочет идти весною под Азов, и если не возьмет скоро города, то, осадя его крепко, хочет послать турецкое и крымское войско на Московское государство: "И государю царю за Азов с турским и крымским царем разрывать ли и Азов у донских козаков принимать ли? Если принимать и с турским и крымским разорвать, то ратные люди в Азов, в польские (степные), украинские и поволжские города надобны будут многие, на городовое азовское дело и ратным людям на жалованье деньги надобны же многие, хлебные, пушечные и всякие запасы надобны не на один год, потому что война бывает у турских людей не по один год, и такие великие деньги и многие запасы на те годы где брать? Стольникам, дворянам московским и дьякам, головам, сотникам, дворянам и детям боярским из городов, гостям, гостиные и суконные сотни и черных сотен торговым и всяких чинов служилым и жилецким людям помыслить о том накрепко и государю мысль свою объявить на письме, чтоб ему, государю, про все то было известно".

Духовенство отвечало: "На то дело ратное рассмотрение твоего царского величества и твоих государевых бояр и думных людей, а нам, государь, все то не за обычай. Если, государь, по настоящему времени твое царское величество изволит рать строить, то мы, твои государевы богомольцы, ратным людям ради помогать, сколько силы нашей будет". Стольники отвечали, что взять Азов или не взять, разорвать с турским или не разорвать, в том его государская воля, а их мысль, чтоб государь велел быть в Азове тем же донским атаманам и козакам, а к ним бы в прибавку указал государь послать ратных людей из охочих вольных людей; сбором рати и запасов государь распорядиться волен, а они, стольники, на его службу готовы, где им государь велит быть. Дворяне также не хотели садиться в Азове с козаками, но, чтоб не обидеть последних, привели особую причину: "Людей в Азов велел бы государь прибрать охочих в украинских городах из денежного жалованья, потому что из этих городов многие люди прежде на Дону бывали, и им та служба за обычай". Гораздо подробнее изложили свое мнение Никита Беклемишев и Тимофей Желябужский: они сказали, что государю известны неправды турецкого султана и крымского хана; последний беспрестанно присягает и беспрестанно изменяет присяге; деньги, посылаемые из Москвы в Крым, ничего не помогают, лучше их не посылать, а употребить на жалованье своим ратным людям. Азов надобно удержать, потому что с тех пор, как он взят, татарской войны не было. Послать на подмогу козакам охочих вольных людей, которым сидеть в Азове заодно с козаками под атаманским начальством, а государевым московским воеводам быть в Азове нельзя, потому что козаки - люди самовольные. Для сбора денег на жалованье ратным людям пусть государь укажет выбрать изо всяких чинов людей добрых человека по два и по три, да чтоб государь пожаловал, сделал при сборе денег разницу между богатыми и бедными: указал брать с больших мест, с монастырей и с пожалованных людей, за которыми поместий и вотчин много; а у иных за окладами много лишней земли, да они же ездят по воеводствам, и бедным людям с такими пожалованными людьми не стянуть. Беклемишев и Желябужский заключили свое мнение так: "Будет Азов за государем, то Ногай большой, Казыевы и Кантемировы улусы, горские черкасы, темрюцкие, кженские, бесленеевские и адинские будут все служить государю; а только Азов будет за турками, то и последние все ногаи от Астрахани откочуют к Азову". Головы и сотники стрелецкие отвечали, что во всем государева воля, "а мы, холопи его, служить рады и готовы, где государь ни укажет". Владимирские дворяне и дети боярские отвечали то же, но прибавили: "А бедность нашего города ведома ему, государю, и его боярам". Нижегородцы, муромцы и лушане (жители города Луха) отвечали то же, но без прибавок о бедности: "Будет ему, государю, годно, и он велит Азов принять, а будет негодно, то не велит; а где людей взять в Азов, в том государь волен, а где денег взять, в том его же воля, а бояре - вечные паши господа промышленники". Но суздальцы, юрьевцы, переяславцы, беличи, костромитяне, смольняне, галичане, арзамасцы, новогородцы Великого Новгорода, ржевитяне, зубцовцы, торопчане, ростовцы, пошехонцы, новоторжцы, гороховцы сказали: "Тебе, благочестивому государю царю, прося у всещедрого бога милости, велеть Азов у донских козаков принять, с турецким и крымским царем велеть разрывать, за их многую пред тобою неправду. Если не изволишь Азова принять, то он будет за бусурманами, и образ Иоанна Предтечи будет у них же, бусурманов: не навесть бы, государь, на всероссийское государство гнева божия и гнева великого светильника Иоанна Предтечи и великого святителя и чудотворца Николы, которыми поручил тебе бог такой дальний, крепкий украинский город, без твоей государевой казны и без подъема твоих больших ратных людей? Да они же, великие светильники, отстояли, подавая свою милость и заступление малым таким людям". Дворяне означенных городов просили брать даточных людей со всех обогатевших и отяжелевших, а с имуществ - деньги, равно и с духовных имений, а за утайку наказывать, причем сказали о дьяках: "Твои государевы дьяки и подьячие пожалованы твоим денежным жалованьем, поместьями и вотчинами, а будучи беспрестанно у твоих дел и обогатев многим богатством неправедным от своего мздоимства, покупили многие вотчины и домы свои построили многие, палаты каменные такие, что неудобь сказаемые: блаженной памяти при прежних государях у великородных людей таких домов не бывало, кому было достойно в таких домах жить. А мы, холопи твои, рады за дом пречистой богородицы и московских чудотворцев, за истинную православную христианскую веру и за тебя, благочестивого государя, за твою великую к нам милость, против нашествия за твою государскую землю таких нечестивых бусурман работать головами своими и всею душою; а бедных нас, холопей своих, разоренных, беспомощных, беспоместных и пустоместных и малопоместных, вели, государь, взыскать своею милостию, поместным и денежным жалованьем, как тебя бог известит, чтоб было чем твою государеву службу служить. Да вели, государь, взять роспись вотчинам и поместьям у всей своей государевой земли, у стольников, стряпчих, дворян московских, жильцов и у нас, холопей своих, у всяких чинов людей, у дьяков и у подьячих, сколько за кем крестьян, с большим твоим государевым допросом, по твоему крестному целованию; а кто крестьян своих утаит, то вели этих утаенных крестьян отписать на себя бесповоротно. Да вели уложить свое государское уложенье, со скольких крестьян служить твою государеву службу без денежного жалованья; а что у кого будет крестьян лишних, то вели с этих лишних крестьян брать деньги в свою казну, по чему укажешь, ратным людям на жалованье. А сколько надобно тебе на всяких служилых людей, тех денег и хлебных запасов будет; если же тебе, государю, казна надобна будет вскоре, сверх твоей казны и того сбора, то вели взять патриархову казну, у митрополитов, архиепископов, епископов, в монастырях лежачую домовую казну; а с своих государевых гостей и со всяких торговых людей, и со всяких черных людей вели с их торгов, промыслов и прожитков взять денег в казну, сколько тебе бог известит, и тут объявится казны перед тобою много. Да вели, государь, приказных своих людей, дьяков, подьячих и таможенных голов на Москве и в городах счесть по приходным книгам, чтоб твоя государева казна без ведомости у тебя не терялась и тебе была бы в прибыль ратным твоим людям на жалованье; а ту свою государеву казну вели сбирать своим государевым гостям и земским людям. А которые люди теперь в твоих городах по воеводствам и по приказам у твоих дел, вели им быть на твою службу против нечестивых бусурман с большою службою, и тут будет вся твоя государева земля готова против таких неистовых бусурман нашествия. То наша, холопей твоих, дворян и детей боярских разных городов, мысль и сказка!" То же самое сказали дворяне и дети боярские южных городов, прибавили только: "А хотя и отдать Азов, тем бусурман не утолить и не задобрить, войны и крови от крымских и от других поганых бусурман не укротить, а турских бусурман только пуще того отдачею на себя подвигнуть; лучше, государь, Азов тебе и всей земле принять и крепко за него стоять. Вели брать деньги и всякие запасы ратным людям со всяких чинов людей, сколько за кем крестьянских дворов, а не по писцовым книгам. А мы, холопи твои, с людьми своими и со всею своею службишкою на твою государеву службу против твоих недругов готовы, где ты укажешь, а разорены мы пуще турских и крымских бусурманов московскою волокитою, от неправд и от неправедных судов".

Гости и торговые люди сказали: "Мы, холопи твои, гостишки и гостиной и суконной сотни торговые людишки городовые, питаемся на городах от своих промыслишков, а поместий и вотчин за нами нет никаких, службы твои государевы служим на Москве и в иных городах ежегодно беспрестанно, и от этих беспрестанных служб и от пятинные деньги, что мы давали тебе в смоленскую службу ратным и всяким служилым людям на подмогу, многие из нас оскудели и обнищали до конца; а будучи мы на твоих службах в Москве и в иных городах, сбираем твою государеву казну за крестным целованьем, с великою прибылью: где сбиралось при прежних государях и при тебе в прежние годы сот по пяти и по шести, теперь сбирается с нас и со всей земли нами же тысяч по пяти и по шести и больше; а торжишки у нас стали гораздо худы, потому что всякие наши торжишки на Москве и в других городах отняли многие иноземцы, немцы и кизилбашцы (персияне), которые приезжают в Москву и в иные города со всякими своими большими торгами и торгуют всякими товарами, а в городах всякие люди обнищали и оскудели до конца от твоих государевых воевод, а торговые людишки, которые ездят по городам для своего торгового промыслишка, от их же воеводского задержанья и насильства в приездах торгов своих отбыли. А при прежних государях в городах ведали губные старосты, а посадские люди судились сами между собою, воевод в городах не было, воеводы были посыланы с ратными людьми только в украинские города, для береженья от тех же турских, крымских и ногайских татар". Подати, необходимые для настоящей войны, торговые люди полагали на государеву волю и говорили, что рады служить своими головами, за царское здоровье и за православную веру помереть: "То за нами, гостишек и гостиные и суконные сотни торговых людишек, речи". Черных сотен и слобод сотские и старостишки и все тяглые людишки сказали то же, жаловались на свое разоренье от пожаров, от пятинных денег, от даточных людей, от подвод, которые с них брали для смоленского похода, от поворотных денег, от городового земляного дела, от великих податей и от целовальнических служб. "И от такой великой бедности, - говорили они, - многие тяглые людишки из сотен и из слобод разбрелись розно и дворишки свои мечут".

Таким образом, дворяне и дети боярские явно выразили свою готовность к войне, указывая на необходимость принятия Азова, высказывая опасения, что в случае непринятия гнев небесный может постигнуть Русское царство: но вместе с тем для успеха дела они требовали сильных мер, требовали прекращения закоренелых злоупотреблений. Торговые люди ясно указывали на свое разорение. Сильные голоса раздались против людей, в руках которых было решение дела; любопытно, что в выписях, сделанных из речей, вероятно, для государя, жалоб на злоупотребления не находится. Сильные возражения против войны найти было легко. В марте приехал в Москву турецкий посланник Мустафа Чилибей. Молдавский воевода Василий Лупул представлял царю, каким бедствиям подвергнется русское войско в случае малейшей неудачи под Азовом, представлял, что на козаков, народ вероломный и непостоянный, полагаться нельзя, а это в Москве знали лучше, чем в Молдавии; наконец, воевода уведомлял, что султан поклялся в случае войны искоренить всех православных в своих владениях. По досмотру Азова оказалось, что город разбит и разорен до основания, скоро его поправить никак нельзя и от воинских людей защищаться не в чем. На этих основаниях 30 апреля царь послал козакам грамоту с повелением покинуть Азов; козаки вышли из города, но прежде не оставили в нем камня на камне. Огромное турецкое войско, явившееся для новой осады, нашло только груды развалин.


Страница сгенерирована за 0.08 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.