Поиск авторов по алфавиту

Глава 3.1.

ПРОДОЛЖЕНИЕ ЦАРСТВОВАНИЯ ФЕОДОРА ИОАННОВИЧА

Состояние Польши в начале царствования Феодора. - Посольство Измайлова к Баторию. - Посольство князя Троекурова и Безнина. - Слухи о замыслах Австрийского дома на престол московский. - Приезд в Москву Баториева посла Гарабурды и переговоры его о престолонаследии. - Вторичное посольство князя Троекурова к Баторию. - Смерть Батория. - Королевские выборы в Польше. - Избрание Сигизмунда Вазы. - Сношения с Швециею. - Война с нею. - Сношения с Польшею. - Мир с Швециею. - Сношения с Австриею. - С папою. - С Англиею. - С Даниею. - С Крымом; нашествие хана Казы-Гирея на Москву. - Сношения с Турциею. - Донские казаки. - Дела кавказские. - Переговоры с Персиею. - Утверждение русских в Сибири.

В то время, когда на престоле московском воцарился последний из Рюриковичей и в глазах его боролись две фамилии, Годуновы и Шуйские, которым суждено было на короткое время занимать престол московский и погибнуть в бурях Смутного времени, - в то время Европа приготовляясь к решению великого религиозного вопроса, поднятого в XVI веке. Южные полуострова - Аппенинский и Пиренейский - оставались верны католицизму; на севере, наоборот, в Англии, Шотландии, Нидерландах, Дании, Северной Германии, торжествовал протестантизм; в Швеции, несмотря на колебания короля Иоанна, торжество протестантизма также было несомненно. В государствах Средней Европы борьба продолжалась: во Франции, среди кровавых волнений, пресекалась царственная линия Валуа, но Генрих Бурбон, начавший борьбу под знаменем протестантизма, скоро должен был убедиться в необходимости уступить католическому большинству; Германия готовилась к Тридцатилетней войне, которою должно было запечатлеться ее раздвоение. В Польше брал верх католицизм; здесь оканчивал свое царствование Баторий.

Баторий принадлежал к числу тех исторических лиц, которые, опираясь на свои личные силы, решаются идти наперекор уже установившемуся порядку вещей, наперекор делу веков и целых поколений, и успевают вовремя остановить ход неотразимых событий; эти люди показывают, какое значение может иметь в известное время одна великая личность, и в то же время показывают, как ничтожны силы одного человека, если они становятся на дороге тому, чему рано или поздно суждено быть. Явившись случайно на польском престоле, Баторий предположил себе целию утвердить могущество Польши, уничтожив могущество Московского государства и, по-видимому, достиг своей цели: победил, унизил Иоанна IV, отнял у него балтийские берега, обладание которыми было необходимым условием для дальнейшего преуспения, для могущества Московского государства; по когда он вздумал нанести этому государству решительный удар, то внутри собственной страны встретил тому препятствия, приготовленные веками и сокрушить которые он был не в состоянии: то было могущество вельмож, преследующих свои личные цели и согласных только в одном стремлении - не давать усилиться королевской власти. Баторий действовал не один: он приблизил к себе, в сане гетмана и канцлера, самого даровитого и самого образованного из вельмож польских Яна Замойского; но и соединенные усилия этих двух знаменитых людей не могли ничего сделать.

Дело Зборовских, напоминающее римских Катилин, Клодиев и Милонов, даст нам ясное понятие о состоянии Польши в описываемое время. В 1574 году, при короле Генрихе, у самого королевского замка произошла схватка между двумя врагами, Самуилом Зборовским и Яном Теньчыньским, из которых каждый был окружен своею дружиною; вместе с Теньчыньским находился приятель его, Андрей Ваповский, который был смертельно ранен в схватке. Зборовский приговорен был за то к вечному изгнанию из отечества; но он мало думал об: исполнении приговора: набравши наемную дружину, он разъезжал с нею по польским областям, правители которых или не смели, или не хотели остановить его. С ним в сношениях были братья его, Христоф и Андрей, которые,видя нерасположение к себе Батория и Замойского и грозимые разорением вследствие своей расточительности, обнаруживали явно враждебные умыслы против короля и гетмана: два раза давали знать Баторию о замыслах Зборовских на его жизнь.

В таком положении находились дела, когда Замойский в звании старосты краковского отправился в Краков для отправления судных дел; на дороге получил он весть, что Самуил Зборовский другим путем приближается также к Кракову и явно хвалится, что въедет в город в одно время с Замойским. Когда Замойский остановился в Прошовицах, месте, принадлежавшем уже к Краковскому староству, Зборовский остановился в Подоланах, в миле от Прошовиц, и при солнечном заходе отправился в Печму, к одной из своих родственниц; а в Кракове между тем толпа буйной молодежи собиралась ударить на Замойского при его въезде в город в то самое время, как Зборовский ударит на него с тылу. Узнавши, что Зборовский один в Печме, Замойский отправил отряд пехоты под начальством верных людей захватить его там ночью, что и было легко исполнено; опираясь на права старост приводить в исполнение судные приговоры, Замойский велел казнить смертию Зборовского, ибо за нарушение приговора о вечном изгнании нарушителю назначена была смертная казнь.

Этот поступок канцлера возбудил страшную бурю, потому что у Зборовских была большая партия да и, кроме них, было много недовольных королем и Замойским. Выставляли сомнение относительно права 3амойского казнить смертию Самуила; говорили, что хотя король Генрих и осудил последнего на вечное изгнание, однако чести у него не отнял, следовательно, его нельзя было казнить смертию; на это возражали, что если осужденному на вечное изгнание не будет грозить смерть за нарушение приговора, то что будет мешать ему возвращаться на родину? Что на изгнание осуждают именно тех, которые по вине своей дошли до смертной казни. Между прочим, Зборовским удалось привлечь на свою сторону Станислава Гурку, воеводу познаньского, пользовавшегося самым сильным вдняняем в Великой Польше. Гурка до сих пор был в неприязни с Зборовскими и в дружбе с Замойским, но в это время умер брат его, после которого он просил себе у короля староства Яворовского; того же староства просил Замойский и получил: тогда раздосадованный Гурка перешел на сторону Зборовских.

Приближался сейм. На предварительных сеймиках уже обнаружились волнения. На сеймик в Прошовицы приехал Христоф Зборовский из Моравии; когда Николай Зебржидовский, родственник Замойского, входил в церковь, раздались выстрелы; когда начались совещания, Зборовский с приятелями подняли громкие голоса против Батория: с нeгoдoвaнием указывали на могущество Замойского, оплакивали смерть Самуила Зборовского, называли неслыханным тиранством суд, которым правительство грозило двоим другим Зборовским. Христоф Зборовский прямо взводил на Замойского обвинение, что тот хотел его отравить: но человек, на которого Зборовский указывал, как на подосланного Замойским отравителя, высвободившись из-под власти Зборовского, объявил, что последний обещаниями, угрозами и пытками заставил его признать себя виновным в умысле и указать на Замойского как на подстрекателя к преступлению. В Великой Польше на сеймике, когда Ян Зборовский, каштелян гнезенский, в речи своей осыпал бранью Замойского, а краковский каноник, Петровский, говорил за последнего, то воевода познаньский, Гурка, прервал Петровского, за ним подняла крик вся сторона Зборовских и раздались выстрелы. На других сеймиках происходили подобные же волнения. Вследствие этого на большой сейм съехались толпы в полном вооружении, как на войну. Король приехал в сопровождении дружины Замойского, большей части сенаторов литовских и князя Константина Острожского. Начался суд над Христофом Зборовским, который почел за лучшее не явиться на него лично: кроме означенных обвинений в посягательстве на жизнь королевскую, его обвинили еще в сношениях с Московским двором, клонившихся ко вреду Польши, и в подобного же рода сношениях с козаками. Ян Зборовский и Ян Немоевсиий, объявившие себя защитниками обвиненного, так слабо его защищали, что суд приговорил Христофа к лишению чести, прав шляхетства и имущества. Но этот приговор, разумеется, не утишил, а только еще более раздражил сторону Зборовских.

Несмотря на эти внутренние волнения, Баторий не оставлял своего замысла - нанести решительный удар Московскому государству, отнять у него по крайней мере Смоленск и Северскую землю. Вступление на престол слабого Феодора и смуты, раздоры боярские, немедленно обнаружившиеся, представляли, по его мнению, самый удобный к тому случай. Посол его, Лев Сапега, с целию застращать новое московское правительство, объявил, что султан приготовляется к войне с Москвою; требовал, чтоб царь дал королю 120 тысяч золотых за московских пленников, а литовских освободил без выкупа на том основании, что у короля пленники все знатные люди, а у царя простые; чтоб все жалобы литовских людей были удовлетворены и чтоб Феодор исключил из своего титула название Ливонского. Новое московское правительство наследовало от старого сильное нежелание воевать с Баторием и потому решено было употребить все усилия, чтоб продлить перемирие. Государь приговорил с боярами, как венчался царским венцом: литовских пленников всех что ни есть отпустить в Литву даром, а о своих пленниках положить на волю короля Стефана: если Стефан король государевых пленников и не отпустит, то государева правда будет на нем и явна будет всем пограничным государям; а захочет Стефан король пленных продавать, то их выкупить. Сапеге объявили об этом решении, объявили что 900 пленных уже освобождены и что ждут такого же поступка и от Стефана что новым жалобам литовских подданных будет удовлетворено, но что касается до жалоб, относящихся еще ко временам царя Иоанна, то это дела старые, о них припоминать непригоже, были в то время обиды и русским людям от Литвы, но об них государь не упоминает; Сапеге объявили тоже, что название Ливонского Феодор наследовал от отца своего вместе с царством. Посол уехал, заключив перемирие только на 10 месяцев, и новости, привезенные им к королю, конечно, не могли сделать последнего миролюбивее: Сапега в письме своем к папскому легату Болоньетти из Москвы, от 10 июля 1584 года, так изображает особу нового царя и положение дел в Москве: "Великий князь мал ростом; говорит он тихо и очень медленно; рассудка у него мало, или, как другие говорят и как я сам заметил, вовсе нет. Когда он во время моего представления сидел на престоле во всех царских украшениях, то, смотря на скипетр и державу, все смеялся. Между вельможами раздоры и схватки беспрестанные; так и нынче, сказывали мне, чуть-чуть дело не дошло у них до кровопролития, а государь не таков, чтобы мог этому воспрепятствовать. Черемисы свергли иго; татары грозят нападением, и ходит слух, что король шведский собирает войско. Но никого здесь так не боятся, как нашего короля. В самом городе частые пожары, виновниками их, без сомнения, разбойники, которыми здесь все наполнено". Королю доносили также, что между четырьмя вельможами, которых покойный царь назначил правителями, господствует несогласие и что они часто спорят о местах в присутствии государя. Доносили, что первый по месту боярин, князь Мстиславский, очень расположен к польскому королю И если из противной партии умрет Никита Романович, который не может долго жить по причине тяжкой болезни, то король будет иметь много приверженцев между боярами.

Еще до отъезда Сапеги отправлен был к Баторию посол Андрей Измайлов с известием о воцарении Феодора; Измайлову дан был наказ вести себя очень умеренно, уступать относительно церемоний: к панам не ходить, грамоту отдать самому королю; но если будут упрямиться, станут непременно требовать, чтоб ему быть у панов, то ему к панам идти, только речей не говорить и грамоты верющей не давать. Прежде наказывалось настрого послам, чтоб они сначала речь говорили и грамоту подали, а потом уже шли к руке королевской, но теперь Измайлову позволено было согласиться идти наперед к руке. Если король не спросит о здоровье царском и против поклона Феодора не встанет, то посол должен сказать: царь Иван Васильевич при поклоне королевском встает, а Стефан король не встает, и то ведает Стефан король, что так делает мимо прежнего обычая, а больше того ничего не говорить.

Король действительно против государева имени и поклона не встал; Измайлов заметил, как ему было приказано, и тогда Стефан встал и шапку снял. Измайлов представил опасную грамоту на великих литовских послов, которые должны были ехать в Москву для заключения мира, но паны радные отвечали ему: "Король к государю вашему послов своих слать не хочет, потому: государя нашего посол Лев Сапега и теперь у государя вашего в Москве, а теснота ему великая, где стоит, тот двор огорожен высоко, и малые щели позаделаны, не только что человека нельзя видеть, и ветру провеять некуда; с двора литовского человека никакого не спустят, корм дают дурной; литовского посла держат хуже всех других послов; в такое государство никто не захочет идти в послах, а государь наш силою никого не пошлет". Измайлов отвечал: "Это слово пронес какой-нибудь недобрый человек; послы разных государств, которые теперь на Москве, стоят по разным дворам и береженье к ним крепкое для того, чтоб между ними ссоры не было; а если б других государств послов на Москве не было, то вашему послу было бы всех вольнее; крымский посол и гонцы стоят за городом не близко, двор для них особый сделан, и с двора их никуда не спускают". Один из панов, молодой Радзивилл Сиротка, говорил с запальчивостию: "Государя нашего посол теперь на Москве и государь бы ваш отпустил его, да за ним бы своего посла к королю прислал, и государь наш станет советоваться со всею радою и землею, как ему с государем вашим вперед быть. Государь ваш молод, а наш государь стар, и государю вашему пригоже к нашему государю писаться младшим братом, да и Смоленска и северских городов государь ваш поступился бы". Измайлов отвечал, что таких безмерных речей говорить непригоже. Когда все паны вышли, остался старик Гарабурда, он подошел к Измайлову и сказал: "Видел, как молодые-то паны чуть-чуть дела не разодрали, а старых слушать не хотят". Измайлов отвечал, что старики должны наводить молодых на доброе дело, на мир; а если король, послушавшись молодых, мира не захочет, то государь, надеясь на бога, воевать готов. Гарабурда, зная хорошо расположение умов в сенате и шляхте, уверял посла, что будет мир, хотя король не переставал обнаруживать неприязненное расположение к Москве; на отпуске Измайлову объявили, что Баторий опасной грамоты не принимает, новых послов в Москву для переговоров о мире не отправит; обедать Измайлова король не позвал, отговариваясь множеством дел. Измайлов доносил своему правительству, что король тотчас по смерти Иоанна IV хотел объявить войну Москве; но Рада отсоветовала; а земля на военные издержки давала только половину против того, чего требовал Баторий, потому что в Польше неурожай. Из пленников московских король прислал царю только двадцать человек; их привез посланец Лука Сапега, которому бояре велели объявить: "Царь Феодор освободил пленных литовцев до 900 человек, а король прислал ему за это двадцать человек, самых молодых людей, только один между ними Мещерский князь получше, да и тот рядовой, а доброго сына боярского нет ни одного". Посланец отвечал на это, что король после отпустит и всех пленных, только оставит на окуп 30 человек. Царь написал по этому случаю Баторию: "И вперед бы между нами этого не было с обеих сторон, что христиан продавать из плена на деньги и на золотые", - и приводил в пример свой поступок по смерти отцовской.

Но Баторий не уступал ни в чем; в Москве также не хотели уступать, но не хотели и раздражать короля, ускорять опасный разрыв. Приставу, бывшему при Луке Сапеге, дан был такой наказ: если литовский посланник начнет речи о раздоре, станет говорить о войне, то отвечать ему: "Не хитро разодрать, надобно добро сделать; а тем хвалиться нечем, что с обеих сторон начнет литься кровь христианская; Москва теперь не старая; и на Москве молодых таких много, что хотят биться и мирное постановление разорвать, да что прибыли, что с обеих сторон кровь христианская разливаться начнет?" Не надеясь дождаться послов от Батория, отправили к нему в начале 1585 года великих послов, боярина князя Троекурова и думного дворянина Безнина, которым дали наказ: к руке королевской прежде поклона не ходить; но если принудят, то идти, сказавши: "Это делается новою причиною, не по прежнему обычаю". От всяких людей уклоняться, чтоб ни с кем не говорить ни про что, кроме приставов да тех, кого с ответом вышлют; но и с ответчиками речей не плодить, а говорить гладко, чтоб к делу было ближе. Если станут государя укорять, то говорить: "Того судит бог, кто государя укоряет", - и пойти прочь. Проведывать: рижские немцы королю послушны ли и королевы люди теперь в Риге есть ли, кто именно и много ли их и что рижские люди королю с себя дают и Лифляндская земля на какой мере устроена у Стефана короля, и как ее вперед строить хочет? Когда спросят о шведском короле, отвечать: государю нашему над шведским королем и впредь промышлять, сколько бог помощи подаст. Относительно главного дела, заключения перемирия, послам было наказано: заключите перемирие до того срока, до какого было заключено при царе Иване; если паны станут говорить высоко, и вы отвечайте им высоко же, говорите, что теперь Москва не по-старому, государю у них мира не выкупать стать, государь против короля стоять готов; это большая мера: делайте по ней, как узнаете, что у короля с панами рознь есть. Если же почаете, что у короля с панами розни большой нет и уговорить панов по первой мере будет невозможно, то делайте по другой мере, чтоб непременно перемирие с королем взять; если же и по другой мере уговорить будет нельзя, то настаивайте на обсылку, чтоб вам с государем о деле обослаться; если же и на обсылку не приговорите и отпуск вам скажут, то по конечной неволе объявите и последние меры, чтоб непременно, хотя на малое время, заключить перемирье. Послам было наказано также, чтоб они постарались уговорить Тимофея Тетерина и других московских отъезжиков возвратиться в отечество по опасной грамоте, за исключением одного Голосина, отъехавшего в последнее время, вследствие торжества Годунова над Шуйскими.

Этот Головин сначала очень было затруднил посольское дело, наговоривши королю, и без того сильно желавшему войны, что Московское государство вследствие слабости царя и раздора между боярами находится в самом бедственном положении, что войскам его сопротивления ниоткуда не будет: "Никто против него руки не поднимет для того: рознь в государевых боярах великая, а людям строенья нет, и для розни и нестроения служить и биться никто не хочет". Головин уверял также короля, что Троекуров и Безнин присланы заключить мир на всей королевской воле. Вследствие этих речей король запросил у послов Новгорода, Пскова, Лук, Смоленска, Северской земли и прибавил: "Отец вашего государя не хотел меня знать, да узнал, и он меня не знает, а потом узнает; когда ему буду знаком, тогда с ним и помирюся, а теперь он меня не знает и мне зачем с ним мириться?" Но по-прежнему Баторий встретил сопротивление в сенате и сейме: "Король, - доносили Троекуров и Безнин в Москву, - просил у панов радных и у послов поветных наемных людей и грошей и говорил им: "Не потеряйте сами у себя, пустите меня с московским воеваться, бог даст вам государство в руки даром"". Послы поветовые не согласились дать королю денег; притом же Троекуров и Безнин распустили слух, что Головину верить нельзя; ибо это - лазутчик, подосланный нарочно боярами к Баторию. Паны и шляхта, и без того не желавшие войны, охотно поверили этому слуху. Послы поветовые, по донесению Троекурова и Безнина, говорили королю: "Как такой нелепости верить, что король куда ни пойдет все его будет? А люди-то на Москве куда девались? Еще бы Головин приехал к тебе от старого государя, тогда можно было бы верить: старый государь жесток был; а от нынешнего зачем ехать! Теперь государь у них милостивый; ты теперь помирись да рассмотри: если объявится, что Головин сказал правду, то у тебя война с московским государем и вперед не уйдет". Баторий сердился на послов поветовых, сердился на московских послов, подарков их не взял, обедать не звал, со столом к ним не посылал, стояли они далеко и тесно: но принужден был согласиться на двухлетнее перемирие. Лука Новосильцев, отправленный к императору через Польшу, доносил, что на дороге архиепископ примас Карнковский зазвал его к себе обедать и на обеде говорил: "Король наш Стефан с вашим государем мириться не хотел, а верил словам Михайлы Головина. А слышал я от пленников литовских, что государь ваш набожный и милостивый, и государыня разумна и милостива не только до своих людей, но и до пленных милостива; пленников всех государь ваш освободил и отпустил даром. И мы, и послы со всех уездов королю отказали, что с земель своих поборов не дадим, на что рать нанимать, а захочешь с государем московским воеваться идти, нанимай ратных людей на свои деньги, и уговорили, чтоб пленников отпустил, так же как и государь московский; а пленников много на папских имянах, и паны для своей корысти короля не слушают. Король наш нам не прочен, а впредь думаем быть с вами вместе под государя вашего рукою, потому что государь ваш набожный, христианский. Сказывали нам пленники наши, что есть на Москве шурин государский, Борис Федорович Годунов, правитель земли и милостивец великий: к нашим пленникам милость оказал, на отпуске их у себя кормил и поил, и пожаловал всех сукнами и деньгами, и, как были в тюрьмах, великие милостыни присылал, и нам за честь, что у такого великого государя такой ближний человек разумный и милостивый; а у прежнего государя был Алексей Адашев, и он Московским государством также правил". Новосильцев сказал ему на это: "Алексей был разумен, а этот не Алексеева верста: это великий человек, боярин и конюший, государю нашему шурин, государыне брат родной, а разумом его бог исполнял всем и о земле великий печальник". Пристав говорил Новосильцеву тоже, что король непрочен и не любят его всею землею, с королевою живет не ласково; теперь он болен, на ноге старые раны отворились, а доктора заживлять не смеют потому: как заживят, так и будет ему смерть.

Новое обстоятельство еще более усиливало в это время миролюбивое расположение панов и шляхты к Москве, не могло не действовать и на самого короля. До сих пор Москва должна была со вниманием следить за избранием королей в Польше, хлопотать о соединении государств или по крайней мере о том, чтоб не был избран государь враждебный; но теперь, казалось, наступала очередь Польше и Литве принять такое же положение относительно Москвы: во владениях Батория пронесся слух, и слух очень крепкий, будто австрийские эрцгерцоги хлопочут, чтоб Максимилиан, брат императора, занял престол московский вместо неспособного Феодора, будто бояре московские уже отправляли по этому делу посольство к императору. Валерию дано было знать из Данцига, что не только Австрийский дом хлопочет об этом, но что в Регенсбурге собрались курфюрсты для совещания о средствах, как бы достигнуть Максимилиану престол московский. Если бы это дело удалось, то Польше грозила опасность быть окруженною владениями Австрийского дома, тогда в случае смерти Батория она по неволе должна была бы так же выбрать кого-нибудь из принцев этого дома, чего не хотели Баторий, Замойский и очень многие вместе с ними. Вот почему решено было отправить в Москву известного уже и приятного здесь, притом же и православного, Гарабурду с предложениями, которые должны были противодействовать предложениям австрийских принцев.

Гарабурда начал посольство жалобами на притеснения, которые терпели литовские купцы в московских областях, и на то, что царь не выпускает из плена немцев ливонских. Ему отвечали жалобами, что король Стефан выпустил из плена только молодых людей, детей боярских, стрельцов, пашенных мужиков; относительно ливонских немцев отвечали, что некоторые вступили в службу царскую и живут на поместьях, а иные торговые люди торгуют вместе с торговыми людьми московскими, что ни тех, ни других отпустить непригоже. Когда начались переговоры о мире, начались обычные запросы, то Гарабурда сказал: "Еще о Новгороде, да о Пскове можно речь (говорю) оставить, но за Смоленск и Северскую землю государю нашему стоять крепко". Бояре отвечали: "И прежде такие слова много раз говорились, да потом эти речи оставляли же: и драницы с одного города государь наш не поступится". После этого Гарабурда приступил к выполнению главного своего поручения и сказал боярам: "Паны радные прислали со мною к преосвященному отцу, Дионисию митрополиту, и к вам, Думе государской, грамоту. Что идут речи между нами о городах и волостях, и те речи ни к чему не поведут: как можно этому статься? Чего мы у вас просим, то можно ли вам отдать без кровопролития? А чего вы будете у нас просить, того нам без кровопролития ничего отдать нельзя. И потому нам бы эти речи с обеих сторон оставить, и был бы государь ваш с нашим государем в докончанье на том: кто что теперь за собою держит, тот то и держи, и никто бы ни у кого ничего не просил, чего без кровопролития взять нельзя, и чем быть кровопролитию, лучше брат у брата ничего не проси. Дай господи многолетия обоим государям; но если бог по душу пошлет Стефана короля, и потомков у него не останется, то Корону Польскую и Великое княжество Литовское соединить с Московским государством под государскую руку: Краков против Москвы, а Вильну против Новгорода. А пошлет бог по душу вашего царя, то Московскому государству быть под рукою нашего государя, а другого государя вам не искать. Это великое дело мне поручено приговорить и записи написать". Бояре отвечали: "Нам про государя своего таких слов, что ты говорил, и помянуть непригоже; это дело к доброму делу не годится". Бояре доложили о своих переговорах государю: решено было в Думе, что государю пригоже помириться с Стефаном на том, что теперь за кем есть; но что вести переговоры о смерти государевой непригоже. Гарабурда, однако, не отставал от своего предложения, причем начал уже переменять условия, убедившись, вероятно, на месте, что Феодору не грозит близкая смерть: "Пошлет бог по душу государя вашего, то государство Московское соединить с королевством Польским и Великим княжеством Литовским и быть им вместе под рукою государя нашего; государства разные, а главу бы одну над собою имели. Если же Стефана короля не станет, то нам, полякам и литовцам, вольно выбирать себе в государя вашего государя, вольно нам его и не выбрать". Бояре отвечали на это: "Мы с тобою об этом и не говорили: как нам про государя своего говорить? У нас государи прирожденные изначала, и мы их холопи прирожденные, а вы себе выбираете государей: кого выберете, тот вам и государь. Ты теперь говоришь мимо прежней своей речи, что третьего дня с нами говорил: ворочаешь речь иным образцом, и нам с тобою об этом говорить нечего. Мы про твои речи митрополиту и всему собору сказывали, и митрополит со всем собором нам запретил духовно, чтоб мы отнюдь об этом не говорили. Как нам про государя своего и помыслить это, не только что говорить? Мы и про вашего государя говорить этого не хотим; а вам воля говорить и мыслить про своего государя. Ты посол великого государя, пришел к великому государю нашему и такие непригожие слова говоришь о их государской смерти? Кто нас не осудит, когда мы при государе, видя его государское здоровье, будем говорить такие слова?" Гарабурда отвечал: "Вижу, что вы сердитесь; сказываете, что митрополит и попы запрещают вам говорить о том деле, что я вам объявил; но я говорю то, что со мною наказано. И если это дело не сойдется, то мне на докончанье без уступок с вашей стороны делать не наказано". Бояре повторили, что и драницы государь не даст, а просит государь у короля искони вечной вотчины своей - Киева с уездом и пригородами и прочих вотчин своих; бояре говорили Гарабурде с сердцем: "Если с тобою только и дела, что ты говорил, то не зачем было тебе с этим и ездить; если посол не однословен, то чему верить?" А приставу было наказано говорить послу: "Теперь Москва не старая: надобно от Москвы беречься уже не Полоцку, не Ливонской земле, а надобно беречься от нее Вильне".

Гарабурда, видя неудачу и видя, что его заискивания произвели перемену в тоне у бояр московских и у пристава, чтоб сделать что-нибудь, предложил съезд великих людей на границах для постановления вечного мира. Бояре, имея постоянно в виду выиграть время, соглашались на съезд, но с условием продолжения срока перемирия; они говорили Гарабурде: "Михайла! это дело великое для всего христианства; государю нашему надобно советоваться об нем со всею землею; сперва с митрополитом и со всем освященным собором, а потом с боярами и со всеми думными людьми, со всеми воеводами и со всею землею; на такой совет съезжаться надобно будет из дальних мест". Гарабурда отвечал, что для продолжения перемирия ему наказа нет; тогда бояре сказали ему: "Так какое же с тобою дело? Приехал с бездельем с бездельем и отъедешь". Гарабурда действительно поехал ни с чем; он сказал боярам о слухе, что они посылали к эрцгерцогу Максимилиану с предложением престола; в ответ на это бояре написали к панам: "Сильно раздосадовало нас, что какой-то злодей изменник затеял такие злодейские слова".

Но продлить перемирие считали по-прежнему необходимым в Москве, и князь Троекуров вторично отправился к Баторию, которого нашел в Гродне. Паны теперь в свою очередь осердились на бояр за отказ принять их предложение о соединении государств; они обратились к Троекурову с бранчивою речью: "Мы бояр государя вашего, братью твою, кормили хлебом, а они нам против нашего хлеба мечут камень. Рассуди сам, не камень ли это? Мы усердно просили нашего государя, и по нашим просьбам он по сие время с государем вашим не воюет. Вперед мы государю вашему, боярам и всей земле добра хотим, точно так же как и всей земле; а бояре пишут: кто начнет недружбу, против того государь ваш стоять готов, да пишут, чтоб государь наш поотдавал вашему государю свои искони вечные вотчины и что внове взял, и после этих статей пишут, чтоб мы государя своего наводили на вечную приязнь! Рассуди сам, как мы можем такую грамоту поднесть своему государю? Мы и между собой такой грамоте дивуемся, как это бояре не знают, что над вашим государством по грехам сделалось? Потомков у государя вашего нет; а каков ваш государь от природы, мы знаем: есть в нем набожность, а против неприятелей биться его не станет. На Москве что делается, то мы также знаем; людей нет, а кто и есть и те худы, строенья людям нет, и во всех людях рознь. Бояре думают, что они себе пособляют, а они только дело портят: в нашей земле давно ведомо, что бояре ваши посылали к цесареву брату от себя посла. Но цесарю с вашим государством что сошлось? Цесарь теперь и сам себе пособить не умеет; и смотря на эту пересылку с цесаревым братом, многие государи домогаются и промышляют о вашей земле; а турскому у вас же просить Астрахани и Казани, и перекопский вас же всегда воюет и вперед воевать хочет; а черемиса ваша вам же недруги. И у бояр где ум? Пишут, что государь ваш против всех недругов стоять готов и просить запросов не стыдятся! Речи ваши государю нашему ничего доброго не принесли; только лишь сердцу его надсада. Теперь мы не только государя своего не будем просить, чтоб был с государем вашим в покое, еще будем ему напоминать, чтоб, по присяге своей, земель при предках его у государства отнятых отыскивал, и не только что дадим ему денег на наемных людей, но и сами своими головами из обеих земель идти с ним готовы. А вы с чем приехали, с тем вам и уезжать". Посол отвечал: "На боярские речи вам досадовать непригоже и в дело того ставить нечего; и прежде в ссылках и разговорах бывало: о стародавних делах с обеих сторон говорят, да что к делу пригодится, то с обеих сторон оставляют, да говорят о делах, как чему статься пригоже. Дивимся мы вашему разуму, что вы бога не боитесь и людей не стыдитесь, говорите такое, чего было вам и мыслить непригоже. Рассказываете, что над государством государя нашего по грехам учинилось; но мы над государством нашим никакого греха не видим, а только милость божию и благоденствие. Вы еще с богом не беседовали; а человеку того не дано знать, что впредь будет. По писанному, кто злословит царя, тот смертию да умрет: государь наш дородный государь, разумный и счастливый, сидит он на своих государствах по благословению отца своего и правит государством сам и против всех недругов стоять готов так же, как отец, дед и прадед его; людей у него много, вдвое против прежнего, потому что к людям своим он милостив и жалованье дает им, не жалея своей государской казны, и люди ему все с великим раденьем служат и вперед служить хотят и против всех его недругов помереть хотят; в людях розни никакой нет; это вам такие бездельные речи говорят собаки изменники: таким людям вам потакать нечего и говорить изменничьих речей непригоже; нам про государя вашего и про государство ваше и про вас много что есть говорить, да, по государеву наказу, говорить не хотим, присланы мы на доброе дело, а не на раздор. Государю нашему у вашего государя мира не покупать стать: захочет государь ваш доброго дела, и наш государь доброго дела хочет, а не захочет ваш государь доброго дела, то наш государь против него стоять готов". В переговорах, когда дело пошло о взаимных требованиях известных земель, разумеется, не могли согласиться; паны по-прежнему настаивали на пограничный съезд вельмож, послы, сообразно с своими целями, требовали для этого съезда продолжения перемирия хотя на один год; паны отвечали им: "И на полгода мы перемирья не заключим: вы говорите о съезде не для дела, а только чтоб время проволочить; зачем вам для съезда еще целый год перемирья?" Послы отвечали, что нужно много времени для совещания со всею землею; паны на это возражали: "У вас в обычае ведется: что сдумает государь да бояре, на том и станет, а земле до того и дела нет". По конечной неволе послы должны были согласиться только на двухмесячную прибавку к прежде заключенному перемирию, и в это время положено быть съезду великим послам между Оршею и Смоленском для переговоров о том, как быть обоим государствам под одною державою в случае кончины того или другого государя и как определить границы их, если они не захотят соединиться.

Но Баторий не дождался съезда. 2 декабря 1586 года он умер, не успев довершить ни одного из своих начинаний ни внутри, ни вне; он задержал только на время усиление Московского государства, отнявши у него прибалтийские области, но сокрушить могущество этого государства, раздвинуть Литву до границ Витовтовых он не успел: тому помешала ограниченность средств, ограничение власти королевской, подозрительность могущественных вельмож к воинственному королю. Сломить могущество вельмож, установить наследственное правление или по крайней мере установить лучший способ избрания королевского, сдержать своеволие он также не успел. Найдя государства свои в сильном религиозном разъединении, Баторий, хотя не был по природе своей фанатиком, не воздвигал гонения на диссидентов, однако, благоприятствовал утверждению иезуитов, потому что это знаменитое братство могло обещать ему деятельную помощь в замышляемых им внутренних переменах. Какого рода была эта помощь, какого рода были внушения, которые должно было принимать от иезуитов воспитывавшееся у них юношество, видно из проповедей самого талантливого из них, Петра Скарги Повенского. Скарга громко восставал против существующего порядка вещей в Польше: проповедуя, с одной стороны, подчинение светской власти власти духовной, королей папе, он, с другой стороны, твердил о необходимости крепкой, неограниченной власти королевской: "Естественный порядок, - говорил он, - состоит в том, чтоб одна голова управляла телом: и если в государстве не одна, а много голов, то это знак тяжкой, смертельной болезни". Скарга утверждал, что Римская империя тогда только вошла в исполинские размеры свои, когда в ней утвердилось монархическое правление; вооружался против послов сеймовых за то, что они присваивают себе могущество, вредное для власти королевской и сенаторской, и спасительную монархию превращают в демократию, самый дурной из образов правления, особенно в таком обширном государстве, как Польша и Литва. Право, по которому шляхтич, не уличенный в преступлении, не мог быть схвачен, Скарга называл источником разбоев, измен и т. п. Но все эти внушения остались тщетными: иезуиты не могли переменить политического строя Польши и Литвы; они успели только в одном, чего, конечно, не хотел Баторий: они успели воспламенить в католическом народонаселении Польши и Литвы религиозную нетерпимость, которая повела к гонению на несходные исповедания, к гонению на православное русское народонаселение, а это гонение повело к отложению Малороссии, нанесшему самый сильный удар могуществу Польши. Таким образом, орудие, приготовленное для утверждения крепости, могущества Польши, стало орудием ее падения.

События, происходившие в конце царствования Батория, обещали сильные волнения после его смерти: ненависть между стороною Зборовских и стороною Замойского могла теперь разыграться на свободе. Волнения начались на сеймиках: даже во Львове, где было так сильно влияние Замойского, нашлись приверженцы Зборовских, в числе которых стал Николай Язловецкий, староста снятыньский. Язловецкий начал провозглашать, что пора положить предел возвышению одного человека над всеми, что всем ведомы замыслы Замойского, который, во что бы то ни стало, хочет посадить на престоле одного из Баториев; что для охранения государства необходимо отнять у Замойского гетманство, ибо со смертию королевскою все правительственные лица должны сложить с себя свои должности. Замойский отвечал, что все саны и почести получил он за прямые отечеству заслуги, что слух о замыслах его относительно Баториев - клевета, что утверждать, будто со смертию королевскою должны прекратиться все правительственные отправления, противно здравому смыслу, ибо именно во время междуцарствия государство и не может обойтись без начальства военного, без гетмана. Во Львове дело кончилось в пользу Замойского, но не так было в Варшаве на конвокационном сейме: Карнковский, архиепископ гнезненский, примас, который занимал первое место в государстве во время междуцарствия, поддался совершенно влиянию Зборовских и Гурки; по их внушению, он написал к Замойскому, чтоб тот для охранения границ королевства не покидал войска; отсутствие Замойского дало в сенате верх Зборовским. Андрей Зборовский явился в сенат с требованием управы на Замойского, и когда один из сенаторов, Лесновольский, хотел защищать последнего, то голос его был заглушен криками и угрозами приятелей Зборовского; один из них даже нацелил ружье на Лесновольского и спрашивал Зборовских: прикажут ли стрелять? За стенами Варшавы также едва дело не дошло до усобицы между обеими сторонами. Наконец назначили день избирательного сейма - 30 июня 1587 года.

Зборовские явились на избрание с 10000 войска, в числе которого находилось не мало наемников французских, немецких, италиянских, чешских; толпы эти были наняты на австрийские деньги, ибо Зборовские, поддерживаемые папским нунцием, Аннибалом ди Капуа, хотели избрать эрцгерцога Максимилиана, брата императора Рудольфа II. Замойский, опираясь преимущественно на шляхту и поддерживаемый деньгами вдовы Батория, королевы Анны, держал сторону племянника ее, шведского принца Сигизмунда, сына короля Иоанна и Екатерины Ягеллон. Замойский и Гурка с Зборовскими расположились военными станами, каждый в назначенном себе месте под Варшавою (на равнинах Воли), готовясь в случае нужды с оружием в руках поддерживать своего избранника; но на противоположном берегу Вислы, под Каменкою, расположились особым станом литовцы, у которых был свой кандидат - царь московский.

20 декабря 1586 года в Москве узнали о смерти Батория. Недавний опыт показал, как важно было для Московского государства избрание короля в Польше: Иоанн IV не хотел употребить деятельных мер для получения польского престола, допустил сесть на нем Баторию и потерял прибалтийские области, принужден был заключить постыдный мир с Литвою; но Иоанн во время избрания не знал еще характера Батория и мог презирать этого бедного средствами князька трансильванского; теперь же бояре Феодора не могли не видать страшной опасности, которая грозила их государству в случае, если б избран был на престол королевич шведский и два соседние и враждебные Москве государства соединились под одним гла1вою. Вот почему в Москве решили деятельно хлопотать о приобретении в Польше и особенно в Литве приверженцев царю Феодору.

20 января 1587 г. уже отправлен был дворянин Ржевский в Литву с царскою грамотою к панам, в которой говорилось: "Вы бы, паны рада, светские и духовные, смолвившись между собою и со всею землею, о добре христианском порадели, нашего жалованья к себе и государем нас на Корону Польскую и Великое княжество Литовское похотели, чтоб этим обоим государствам быть под нашею царскою рукою в общедательной любви, соединении и докончании; а мы ваших прав и вольностей нарушать ни в чем не хотим, еще и сверх прежнего во всяких чинах и вотчинах прибавлять и своим жалованьем наддавать хотим". Кроме этой общей грамоты, посланы были отдельные к каждому вельможе: каждого царь приглашал стараться об его избрании с братьею своею, племянниками и целым родом. Потом каждый боярин писал к соответствующему себе по месту пану литовскому с тем же предложением. Ржевскому дан был такой наказ: "Если паны литовские станут говорить, что они государя царя к себе на государство хотят, но польские паны не хотят, и если они от королевства Польского отложатся, то государь будет ли за них стоять? - отвечать: сами знаете, что поляки верою с христианами розны, а вы, паны рада литовские и вся земля Литовская, с нашею землею одной веры и одного обычая, так вы бы пожелали себе государя нашего, христианского государя, а если будет Литовское государство соединено с Московским, то государю нашему Литовской земли как не оберегать? Если будут оба государства на всех недругов заодно, то Польская земля поневоле будет присоединена к Московскому и Литовскому государствам, а государю то и любее, что Литовское великое княжество будет вместе с его государствами. И как нашему государю за это не стоять? Начальное государство Киевское от прародителей следует нашему государю, а теперь изневолено, от Литовского государства оторвано к Короне Польской; и не одним Киевом польские люди завладели у вас, панов литовских, да присоединили к Польской земле насильством; так государю нашему как всего этого у поляков не отнять и к вам и к государству Московскому не присоединить?" Ржевскому наказано было также: "Увидится с ним Тимоха Тетерин, Давид Бельский, Мурза Купкеев и другие отъезжие в Литву и станут спрашивать, есть ли к ним государев приказ, то отвечать, чтоб они государева жалованья к себе поискали, государю послужили и доброхотали; а что они пред государем проступили, дерзость сделали, в Литву отъехали, и они б в том себе никакого сомненья не держали: государь эту вину отдаст им, если на государствах Польском и Литовском будет и во всем их пожалует по отечеству; которые из них захотят быть в Русском государстве, тех государь пожалует вотчинами и поместьями, устроить велит в Московском государстве по их достоинству; а они бы теперь государю службу свою показало: что проведают у панов рад о государском деле - которые паны захотят к себе государя на государство и которые не захотят, - о том бы проведывая, послам сказывали и государю доброхотали.Если паны станут говорить, чтоб государь дал им на государство брата своего, царевича Димитрия, то отвечать: "Это дело не сходное: царевич еще молод, всего четырех лет; а вам чего лучше, как быть под царскою рукою в обороне и жить по своим обычаям, как у вас ведется и как вам захочется".

Паны литовские отвечали на посольство Ржевского, что дело избрания должно решиться на общем сейме в Варшаве, куда царь должен отправить своих послов. Богатый купец литовский, Лука Мамонич, имевший торговые связи с Москвою, говорил Ржевскому от имени трех панов - Николая Радзивилла, Льва Сапеги и Федора Скумина: "Паны эти государю радеют и говорят, чтоб государь ваш непременно отправил послов своих великих на елекцию (олекцею); к панам радам и к рыцарству обеих земель прислал бы свои грамоты с любовию и ласкою, не так бы высоко было выписано в грамотах, как теперь, потому что паны польские люди сердитые и упрямые, к ним надобно писать ласково, а государю великому какой в том убыток будет? Рыцарству бы написать, что государь их пожалует, заплатит им все жалованье из своей казны, чего король Стефан им не заплатил, а всего денег будет немного: тысяч с пять или шесть, да и этих денег рыцарство не возьмет на государе, только было бы в грамоте написано, для того чтоб они за государя вашего стояли. Стефан король обещал рыцарству все деньги заплатить и присягал, но ни одного пенезя на нем не взяли. Да и к панам бы государево жалованье было: теперь к панам присылают цезарь и другие княжата с поминками большими и с ласкою, доискиваясь государства". Ржевский отвечал на это, что государю послов своих на большой сейм к панам посылать непригоже.

Но сношения этим не кончилось. В Литве не боялись от Феодора того, чего боялись от Иоанна, и тем сильнее желали избрания московского царя; притом литовские паны не хотели порвать с последним из боязни, чтоб он не воспользовался междуцарствием и не послал войска в их пределы. Вот почему еще в апреле того же года двое знатных послов литовских, Черниковский и князь Огинский, приехали в Москву с просьбою о продолжении перемирия до конца 1588 года. Просьба эта была принята очень охотно, причем бояре говорили: "Мы все бояре и думные люди со всею землею хотим и у бога просим, чтобы государство Московское, Польское и Литовское были под одною царскою рукою. Выехали недавно к нам выезжие литовские люди на Псков и сказывали, будто некоторые паны для денег, что раздает королева, выбирают шведского королевича, пишут и выставляют большие прибытки, которые Польша и Литва от этого получат. Но кто выбирает шведского королевича, тот христианству убыток замышляет, а не прибыток, будет такое же кровопролитие, что и при Стефане короле: как скоро шведского выберете, то между нами и вами, да и между всеми христианами пойдет кровопролитие и не перестанет". Послы захотели напомнить, что войны Стефана не были невыгодны для его государства, и спросили: "Что же дурного при Стефане короле делалось?" На это им отвечали: "Мы вам про Стефана правду и про его к вашему государству доброхотство расскажем подробно, только вы не подосадуйте. Со стороны нашего государя прибыток и нам, и вам, и всему христианству будет: государь наш - государь христианский, богобоязливый, милосердый, ласковый до всего христианства, а другие рядовые государи выбираются на государство, а любви к нему не имеют, как, например, Стефан король, который присягал султану привести поляков и литовцев к нему в подданство; писал он к турскому султану в тайных своих грамотах, чтоб султан рать готовил на литовских и польских панов, таковы-де есть в Польше и Литве люди богатые, денег тысяч до пяти сот золотых ефимков и всякой казны много без числа, их надобно протрясти, чтоб они гордости своей посбавили, а то они очень спесивы теперь. У нашего же государя у самого богатства бесчисленные, и, казны своей не жалея, хочет он защищать как Московское государство, так и Польское и Литовское от татар и турок: от Крыма по Дону, Донцу и Днепру поставят своих людей, города поделает и на Крым наступит своею казною, чтоб на Подолье и на Волынскую землю, и на Польскую, и на Литовскую вперед те поганые никто не приходил, в доходы и прибытки королевские государь вступаться не хочет, обещает все это отдать панам радным и всему рыцарству, да еще из своей казны польским и литовским панам радным и всему рыцарству хочет наддавать, и в своих государствах у новых городов в степи хочет польских и литовских людей землями жаловать. За грехи всего христианства у вас к нам ненависть, и эта ненависть всему христианству вредит, покой и любовное соединенье во всем христианстве разоряется, и для того надобно вам, всем панам, советовать то, что к прибытку всему христианству, да неповинны будете в крови христианской пред вседержителем богом. И то пригоже знать всякому христианину, что за приязнь христианам с погаными? Если бы государства ваши с царством православного государя нашего соединились, то все поганские государи руки бы свои опустили: пришлось бы им тогда уже себя беречь, а не христианство пленить: Молдавия, Валахия, Босния, Сербия и Венгрия, которые за турками достались бы Польше и Литве, а что поближе к нам Крым, Азов, Кафа, Черкасы и другие орды достались бы Москве, потому что и теперь трое крымских царевичей со многими людьми уже на стороне нашего государя, готовы в Астрахани. А только будет избран шведский королевич, то этих татар, которым было из Астрахани и из-за Волги идти на Крым, поворотят на Литовскую землю. Если же выберете нашего государя, то он будет стоять на бусурманов сам своею царскою персоною (парсуною) и со всеми своими людьми, станет помогать своею казною, а панских обычаев и вольностей ни в чем не нарушит, и ничего у них не захочет; а что какие доходы собираются с Польской и Литовской земли, то все государь наш уступит панам радным, и что у них старая казна прежних королей и что вновь к ней прибавлено, и что из Венгрии привезено, из того ничего государю нашему не надобно, много у государя нашего и своей всякой казны, и столько пожитку всякого, как в его государстве, ни в каком государстве нет, встреч многих, что Польше и Литве были в убыток, государю, нашему не надобно: он приедет с своим кормом и с своими всякими государскими обиходами, а вашего ничего государю нашему не надобно, кроме ласки; государь наш с своею казною к вам приедет, чтоб из своей казны можно было всяким тамошним людям давать".


Страница сгенерирована за 0.09 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.