Поиск авторов по алфавиту

Автор:Голубинский Евгений Евсигнеевич

Глава III. Управление

I.

Введение управления. — Митрополия и митрополиты.

Когда говорят о нашем первоначальном церковном управлении, то обыкновенно принимают за нечто само собой и естественно предполагаемое — тот случай, что Русская церковь в административном отношении была подчинена церкви Греческой; почему, проходя молчанием самый факт этого подчинения, как не требующий объяснений, прямо обращаются к речи о том, в чем и как оно выразилось. На самом деле, это подчинение вовсе не составляет подобного нечто, само собой предполагаемого, и первая речь, которая должна быть в настоящей главе о нашем церковном управлении в период домонгольский, есть именно речь о том факте, что Русская церковь при ее основании не получила самостоятельности и была подчинена в административном отношении церкви Греческой. Должно различать особые один от другого вопросы о пользе и о праве. Очень может быть, что подчинение было для Русской церкви полезно, но об этом речь другая, а сначала речь о праве, отдельно взятом и самом по себе. Речь эта тем более весьма не излишня, что далеко не все у нас ясным образом представляют себе, как имеет себя право в данном случае.

Церковное управление слагается, если можно так выразиться, из двух элементов — из того, что есть в нем богоучрежденного, и того, что есть в нем обыкновенного, человеческого. Богоучрежденное в церковном управлении составляет то, что каждое отдельное христианское общество, большое или малое, должно иметь свою иерархию, состоящую из епископа, пресвитеров и диаконов, все же остальное в нем, составляющее систему так называемой админи-

257

 

 

стративной централизации, есть происхождения столько же человеческого, как все вообще человеческое, как все порядки обыкновенных человеческих или гражданских обществ. Первоначально каждая отдельная церковная община, как бы она мала ни была и хотя бы заключалась в одном селе или в одной деревне, если она имела своего епископа, была церковью совершенно самостоятельной и ни от кого независимой, ибо она представляла из себя совершенно полную частную церковь 1). По этому богоучрежденному порядку, не полагающему ничего более, как отдельную, большую или малую, общину с епископом во главе, церковь вселенская имела представлять из себя совокупность такого же бесчисленного множества независимых и самостоятельных, соединяемых и объединяемых только узами братской любви и ничем более, частных церквей, сколько в ней было общин. Но так как люди, по своей природе несовершенные, не в состоянии осуществлять идеалов божественных и не могут поддерживать в своей среде мира и доброго ряда одним духом любви, то богоучрежденное в церкви скоро потребовалось дополнить человеческим, именно — по подобию гражданских обществ ввести в ней систему подчинения и административной централизации. Эта система централизации, будучи по своему происхождению нисколько не божественною, а обыкновенною человеческою, имеет в церкви совершенно те же значение и авторитет, что в обыкновенных гражданских обществах или, иначе сказать, церковь совершенно приравнивается по ней к этим последним.

1) В первое время не было приходов в нынешнем смысле слова, т. е. отдельных церковных общин с своими особыми церквами, которые бы находились под заведыванием только пресвитеров или священников. В первое время каждая таковая отдельная община, имевшая свою особую церковь, как бы она ни была незначительна и хотя бы ограничивалась одной деревней, представляла из себя полную частную церковь — имела своего епископа с большим или меньшим собором пресвитеров (Епископы сел и деревень — хорепископы, которые первоначально были столько же полными и полноправными епископами, как и епископы городов). Церковь и при ней особая община, собственно говоря, необходимо предполагают епископа, ибо каждая община есть особая частная церковь в смысле духовном, а эта последняя не может быть без епископа; и сие то разумеет Игнатий Богоносец или вообще древний писатель, известный под его именем, когда говорит: «один жертвенник, как один епископ со пресвитерством и диаконами» (Посл. к Филаделф. гл. 4, cfr апост. пр. 31, Антиох. соб. пр. 5, Карфаг. соб. пр. 10). О происхождении приходов в нынешнем смысле, которые по отношению к кафедральной церкви епископа собственно суть филиалы, выставки, приписные церкви, скажем ниже.

258

 

 

 

Все человеческое, будет ли оно в государстве или в церкви, действует и может действовать только в пределах обыкновенных человеческих прав. Следовательно, церковное управление во всем объеме своей административной централизации, которая не есть в ней божественное, а есть просто человеческое, совершенно равносильно и однозначуще с управлением государственным и ограничивается тем же самым объемом прав, что и это второе, ни более, ни менее. В сфере государственной, по отношению к международному, занимающему нас, вопросу между людьми твердо признано и общепринято — во-первых, что одно государство не имеет права посягать на подчинение себе другого, — во-вторых, что каждое государство у себя дома имеет полное право распоряжаться своими делами совершенно самостоятельно и ни от кого независимо. Эти два общие положения имеют совершенно одинаковое значение как в области чисто государственной, так и в области церковной, поколику последняя (во всем объеме своей административной централизации) не есть область собственно церковная, а церковно-государственная.

Как ни одно государство не имеет права посягать на подчинение себе другого и как каждое государство имеет право распоряжаться своими внутренними делами совершенно самостоятельно, так, в буквальную, можно сказать, параллель к этому, ни одна частная церковь не имеет права посягать на подчинение себе другой таковой же и каждая частная церковь имеет право устроять свои внутренние дела совершенно ни от кого независимо. Объём и сущность прав в последнем случае совершенно одни и те же, что и в первом, ибо и в церкви в этом случае действует не право божественное, которое сюда вовсе не простирается, а обыкновенное право человеческое.

Таким образом, частная церковь Греческая имела совершенно такое же право подчинить себе частную церковь Русскую, какое право имело бы государство Греческое подчинить себе государство Русское, т. е. не имела права ни малейшего и вовсе никакого 1). И однако это подчинение не только имело место, но, как необходимо предполагать, было выдаваемо со стороны Греков за дело совершенно естественное и натуральное, — за дело, которому так и надлежало быть. Как же это могло случиться?

1) Т. е. имела совсем такое же право, с каким в настоящее время патриархи Константинопольские изъявилибы притязание на новое подчинение себе Русской церкви.

259

 

 

В области церкви так же, как и области государства, люди сохраняют наклонность злоупотреблять своими правами, преувеличивая их значение и перетолковывая их по своему желанию. В церкви. Греко-Римской, не на основании каких-нибудь предписаний божественных, а просто волею человеческою, учреждена была система административной централизации, которая на высшей своей ступени состояла из пяти патриархатов. Эти административные пять патриархатов, имевшие все свое значение для церкви Греко-Римской, которою и для которой были учреждены, для других церквей имели столько же значения, сколько для других государств имело значения то обстоятельство, что империя Греко-Римская разделена была на такое, а не другое, количество генерал-губернаторств (диоцезов), т. е. решительно и совершенно никакого. Но Греки, некоторое время представлявшие собою почти всю вселенскую церковь, ибо христианская вселенная некоторое время вся заключалась в пределах империи Греко-Римской, возымели притязание смотреть на эти, касавшиеся их и никого более, патриархаты, как на административный строй, имевший обнимать собою всю церковь вселенскую, и в то же время, так как о патриархатах говорят вселенские соборы, производить их учреждение не от своей собственной воли, но от воли Божественной, действовавшей через эти последние. «Вселенские соборы учредили пять патриаршеств для всей церкви вселенской», т. е. иначе сказать — вселенские соборы будто бы определили, чтобы все церкви во вселенной находились под ведением церкви Греко-Римской, — таковы были взгляды, притязания и уверения позднейших Греков 1). Эти притязания были совершенно равносильны тому, как если бы

1) „Пять патриаршеств знаем во всем мире, ибо как тело наше управляется пятью чувствами, так и Христово тело — церковь верных управляется пятью чувствами — пятью престолами“, говорит патриарх Антиохийский Петр (первой половины XI в.) в послании к патриарху Аквилейскому; „пяти патриархам разделены церкви (αἱ ἐνορίαι) четырех пределов вселенной“, говорит Феодор Вальсамон в своих толкованиях на правила, — у Ралли и П. II, 41 fin., и IV, 408 fin. (Вальсамон буквально повторяет приведенные слова несколько раз; на этом основании можно думать, что он берет их готовыми из сложившегося, так сказать, катехизиса греческих притязаний). См. также Нила Доксонатра в его Τάξις’е τῶν πατριαρχικῶν θρόνων, — в Патрол. Миня t. 132, col. 1097 (Учение о пяти патриархатах впервые было высказано Греками из Константинопольском соборе 869-го года, на котором представитель со стороны императора патриций Ваанис говорил: Posuit Deus Ecclesiam suam in quinque patriarchiis, et definivit in Evangeliis suis, ut nunquam aliquando penitus decidant, eo quod capita Ecclesiae sint).

260

 

 

Греки говорили, что вселенские соборы подчинили все государства в мире их государству греческому. Но так как, выдумывая притязания, они исключительно себе же самим усвояли право и суда относительно их верности, то людям новым в христианстве и не знавшим своих прав ничего не оставалось более, как соглашаться с ними. «Я тебе говорю, что ты обязан платить мне деньги; ты не должен сомневаться в своей обязанности, ибо это говорю тебе я, а я знаю твои обязанности», — именно в этом, несколько оригинальном, виде имело себя дело 1).

1) Если бы пять патриархатов Греко-Римских и действительно учреждены были вселенскими соборами, то из этого ровно бы ничего не следовало. Канонисты греческие забывают, что вселенские соборы вместе с общими делами всей вселенской церкви занимались еще частными делами и церкви Греко-Римской: учреждение ими пяти патриархатов, если бы оно действительно имело место, значило бы только учреждение ими сих патриархатов для этой церкви Греко-Римской и более ничего. Но вселенские соборы вовсе и не учреждали патриархатов, которые вместе со всей системой церковно-административной централизации явились еще до них (1-го всел. соб. прр. 6 и 7 и 3-го всел. соб. пр. 8) и которые во времена их, но вовсе не по их установлению, стали называться патриархатами вместо прежнего имени диоцезов, διοίκησις, как назывались высшие церковно-административные округи дотоле, заимствовав имя от диоцезов или генерал-губернаторств гражданских, которым они соответствовали, подобно тому, как и вся вообще церковно-административная централизация вполне соответствовала централизации гражданской (имя патриарха, в 4 веке, Григориями Богословом и Нисским, употребляемое как почетный титул всякого епископа, Suiceri Thesaur. Eccl. II, 640, впервые употребляется как частнейшее имя высших предстоятелей церкви, вместо прежних имен: епископ, экзарх диоцеза и архиепископ, в Деяниях 4 вселенского собора, Русск. Казанск. перев. Деянн. т. III стр. 575, и у историка Сократа, V, 8). По отношению к патриархатам или церковным диоцезам вселенские соборы сделали только то, что отчасти сами нарушили, отчасти допустили и признали нарушение их полного соответствия с диодезами гражданскими, именно — 4-й вселенский собор, во-первых, соединил под власть одного патриарха (диоцезального епископа) Константинопольского (который, после перенесения столицы государства из Рима в Константинополь, став таковым в диоцезе Фракийском вместо епископа Ираклийского, был признав в сем достоинстве и вместе в своем старшинстве пред всеми диоцезальными епископами после Римского 2-м вселенским собором, пр. 3) три диоцеза — Фракийский, Понтийский и Азийский, пр. 28, — во-вторых, признал выделение из диоцеза Антиохийского и возведение в особые патриархаты (с отдельным от диоцеза округом) епископии Иерусалимской, что было сделано императором Феодосием Младшим, Деянн. Собб. Русск. Казанск. перев. т. IV стр. 170, sqq. Вообще, Греко Римские патриархаты были административные округи частной Греко-Римской церкви и более ничего: какое отношение они могли иметь к церкви вселенской и каким образом они могли быть учреждены для всей ее? Само собою разумеется, что

261

 

 

Таким образом, Греческая церковь не имела совершенно никакого права на то, чтобы подчинять себе церковь Русскую, и последняя не имела совершенно никакой обязанности к тому, чтобы признать над собою власть церкви Греческой.

Но этого мало. Изъясняя все права, которые в данном случае имели Русские, — что к нашему предмету пожалуй прямо и не относится, но что не излишне для полноты речи, — мы должны сказать гораздо более. Права частных церквей в устройстве своей внутренней администрации, как мы говорили выше, совершенно одинаковы с правами в этом отношении частных государств, ибо в том и другом случае они совершенно одни и те же. Как устройство администрации каждого государства принадлежит исключительно ему самому и никому более, так и совершенно в той же мере

никто никогда не определял, чтобы патриархатов было во вселенской церкви пять, а не более; но равным образом никто никогда не определял и того, чтобы их было пять, а не более, и в церкви Греко-Римской. — В диоцезах Фракийском и Азийском, подчиненных патриарху Константинопольскому, жили народы варварские или были населения инородческие, негреческие, области которых, в изъятие из общего порядка управления, не составляли из себя митрополий с подчиненными епископиями, и каждая составляла из себя только одну епископию (в диоцезе Фракийском область Малая Скифия с епископом в городе Томи, в диоцезе Азийском область Исаврия о епископом в городе Исаврополе, Cod. Iustin. lib. 1, tit. III c. 36, Номокан. Фотия тит. 1, гл. 20). Четвертый вселенский собор, подчиняя помянутые диоцезы патриарху Константинопольскому, постановляет относительно епископов инородческих областей, чтобы они зависели не от каких-нибудь соседних митрополитов, а непосредственно от самого патриарха и были поставляемы не кем-либо из первых, а самим последним: „в диоцезах Понтийском, Азийском и Фракийском должны быть поставляемы святейшим престолом святейшей церкви Константинопольской только митрополиты (но не епископы, которые должны быть ставимы своими, подчиненными патриарху, митрополитами), а также от него же должны быть поставляемы и епископы варварских областей в указанных выше диоцезах (ἔτι δὲ καὶ τοὺς eν το[iς βαρβαρικοῖς ἐπισκόπους τῶν προειρημένων διοικήσεων, пр. 28). Это весьма простое определение вселенского собора канонисты Греческие (Зонара и Вальсамов в толкованиях на помянутое правило) понимают так, будто собор предопределил во власть патриарха Константинопольского все имевшие принимать христианство варварские или новые народы, как зависимые, так и независимые от греков, в том числе и нас Русских... (2-е правило 2-го вселенского собора говорит о тех же в несобственном смысле народах варварских, живших в пределах империи и церкви Греческой, а не о каких-нибудь народах в собственном смысле, представлявших из себя особые государства, и разумеет то, что «по утвердившемуся обычаю отцов» их области должны быть управляемы каждая одним епископом, а не митрополитами с епископами).

262

 

 

устройство внутренней администрации каждой частной церкви принадлежит исключительно ей самой и никому более. Следовательно, Русская церковь не только имела право на то, чтобы быть совершенно самостоятельною и независимою, но еще и на то, чтобы устроить свою внутреннюю администрацию так, как ей самой желалось и представлялось лучшим, исключительно по своей собственной воле. Говоря это последнее, мы думаем сказать не только то, что Русские, не смея превосходить Греков или даже и равняться с ними, могли только до некоторой степени подражать им, а то, что они имели безусловно неограниченное право поступать так, как сами хотели. В Греко-Римской империи система церковной администрации состояла в разделении всей области церкви на пять патриархатов с подчиненными им митрополиями. Русские имели полное право учредить у себя не только те же пять патриархатов, но даже и более и вообще столько, сколько бы сами пожелали 1). Вместо системы патриар-

1) Выражаясь так, мы имеем в виду право как чистое право, в его отвлеченности и в его неограниченной полноте; а было ли бы сообразно с положением тогдашней Русской церкви учреждение многих патриархатов, это, конечно, другой вопрос. Что, усвояя Русским право учредить несколько или сколько хотели патриархатов, мы не проповедуем какое-нибудь неправославие, как это пожалуй может показаться иному читателю, сошлемся на ХVII в., которому извинительно было бы даже и неканоническое принимать за каноническое: когда Симеон Полоцкий предложил свой известный проект учредить в России именно столько патриархатов, сколько их было в империи Греко-Римской, т. е. пять, то не нашли его мысли антиканоническою и еретическою (ибо она была было принята царем и обсуждаема), а только неудобоисполнимою. Прежде Полоцкого доказывал Грекам, что их четыре патриаршества были только для их царства и что они учреждены не вселенскими соборами, а „по царскому изволению“, известный старец Арсений Суханов (Статейный список или так называемый Малый Проскинитарий, — беседа 6-го Июня. А что вообще независимый государь может устроить у себя патриарший престол, см. Известие о начале патриаршества в России, в Дополнн. к Актт. Исторр. т. 2 стр. 191 sub fin.: „благочестивый царь... аще и по власти (т. е. своей собственной) можаше превысочайший престол патриаршеский устроити, яко царь и самодержец»…). — Когда по поводу учреждения независимой церкви в нынешнем королевстве греческом патриарх Константинопольский возобновил старые речи о богоучрежденности будто бы пяти патриархатов, то ему пришлось услышать решительную отповедь и от самих Греков: со стороны Афинской было написано несколько сочинений, в которых опровергается эта мнимая богоучрежденность со всею подобающею доказательностью (особенно сочинение Фармакида Ὁ συνοδικὸς τόμος ἤ περὶ ἀληθείας, ἐν Ἀθήναις, 1852, в котором см. ч. 1 гл. 3: Περὶ τῆς ἐπὶ τῶν ἀποστόλων καὶ τῆς μεταὐτούς διοικήσεως τῆς ἐκκλήσίας. Впрочем, уже и в старое время Греки писали против самих себя, когда опровергали притязания папы на главенство, называя эти при-

263

 

 

хатов с митрополиями они имели право ввести какую-нибудь другую систему 1); одним словом — имели право устроить свою церковную администрацию совершенно независимо от Греков и их примера, единственно своим собственным разумом и по своему собственному усмотрению.

Так имеет себя вопрос о чистом праве. Мы уже говорили выше и здесь снова (для некоторых читателей) повторяем, что право и польза суть вещи совсем различные между собою и совсем отдельные одна от другой. Решая вопрос о праве, мы разумеем одно чистое право и ничего более. Что касается до того, была ли зависимость Русской церкви от церкви Греческой благом для первой или злом, то на этот особый и сам по себе вопрос мы и отвечать будем особо.

Первое учреждение у нас церковного управления, о котором, к сожалению, вовсе ничего не говорит наша первоначальная летопись, пока покрыто мраком совершенной неизвестности, что Греки предложили Владимиру и вместе потребовали от него, чтобы Русская церковь была подчинена церкви Греческой в качестве ее митрополии, — это необходимо предполагать. Что Владимир не мог ничего отвечать и возражать им на это от канонического права, которого совсем не знал, это также предполагается само собою. Из всего этого следовало бы заключать, что Русская церковь стала той митрополией Константинопольского патриархата, которою мы ее единственно знаем, с самого первого введения у нас церковного управления. Но существуют основания думать, что первоначально дело было не так, а именно — что Русская церковь первоначально получила было самостоятельность или независимость с титулом своего высшего предстоятеля архиепископ, каковой титул, по его позднейшему употреблению у Греков, носили предстоятели частных церквей, независимых от их пяти патриархов 2). Двое древних наших писателей — мо-

тязания, одинаковые с теми, которые сами они предъявляли по отношению к другим народам, стремлением к тирании в церкви и к ее порабощению: Лев Ахридский, Никита Стифат, Нил Кавасила и другие).

1) Как это у нас в настоящее время и действительно есть.

2) Представляя собою изъятие из общего порядка управления, позднейшие архиепископы были у Греков двух классов — низшие и высшие митрополитов: архиепископы, низшие митрополитов, были такие епископы, которые, не подчиняясь, как того требовал общий порядок, местным или окружным митрополитам, зависели прямо и непосредственно от патриархов, — таких архиепископов в позднейшее время было очень много, см. каталоги архиерейских кафедр у Ралли и П. V, 466 и 475; архиепископы, высшие митрополитов, были такие митрополиты,

264

 

 

нах Иаков, о котором была речь у нас выше, и преп. Нестор Печерский, говоря о наших древних митрополитах, усвояют им вместе с титулом митрополита титул архиепископа, именно — первый из них в своем Сказании страстей святых мучеников Бориса и Глеба называет то митрополитом, то архиепископом митрополита Иоанна, который был вторым высшим предстоятелем нашей церкви, а последний в своем Житии тех же мучеников называет то одним, то другим именем митрополитов Иоанна и Георгия 1). От первого высшего предстоятеля нашей церкви Леона или Льва мы имеем на греческом языке одно сочинение. В надписании большей части известных в настоящее время списков сочинения читается: Λέοντος μητροπολίτου, но в надписании одного списка вместо μητροπολίτου стоит άρχιεπσκόπου 2), и так как позднейшее превращение αρχι­επισκόπου в μητροπολίτου, — нам известно сочинение в списках позднейших, — будет для нас совершенно понятно, а обратное превращение из μητροπολίτου в ἀρχιεπίσκοπου останется далеко не совеем понятным: то вероятнейшим первоначальным чтением должно быть считаемо второе. Но монах Иаков и преп. Нестор не могли усвоять нашим митрополитам титул архиепископа и не мог присвоять себе этого титула митр. Лев ни с того ни с сего, потому что титулы: архиепископ и митрополит вовсе не были титулы однозначащие или тождественные. Как же объяснять это? Можно объяснять двумя

которые, не подчиняясь патриархам, пользовались совершенной независимостью и автономией или которые в сущности были тоже, что сами патриархи и отличались от последних только именем, — таких архиепископов, называвшихся автокефальнымми, что значит самоглавный, т. е. самостоятельный, независимый, было немного: Кипрский (сохраняющий свои права до настоящего времени, — 6-го всел. соб. пр. 39), первой Юстинианы, Иверский (у Ралли и П. II, 172, а потом два Иверских), Болгарский и Сербский (о втором и двух последних см. нашу книгу Краткий очерк истории правослл. церквей Болгарской, Сербской и Румынской).

1) Иаков в рассказе чуда о слепом („Ярослав князь, слышав о чуде, славляше Бога и святую мученику и, призвав митрополита, с весельем сказаше ему вся; архиепископ же, слышав, хвалу воздав Богу“...); Нестор в рассказе о том и в чуде и в рассказе о построении Изяславом церкви (первый называет митрополита архиепископом один раз, второй митрополитов архиепископами — много раз).

2) См. покойного Б. П. Григоровича Очерк путешествия по Европейской Турции, Казань 1848, стр. 14 (τοῦ ἀγιωτάτου ἀρχιεπησκόπου Ρωσίας Λέοντος λόγος и пр.). Α еще в одном списке стоит ἐπισκόπου, чтó, очевидно, из ἀρχιεπισκόπου, — A. С. Павлова Критические опыты по истории древнейшей Греко-Русской полемики против латинян. Спб., 1878, стр. 115 прим.

265

 

 

предположениями: или что Греки дали Русским при учреждении их церкви обыкновенного митрополита, подчиненного Константинопольскому патриарху, но только почтили и отличили митрополита от других митрополитов титулом архиепископа без соединенных с ним прав, т. е. дали архиепископа, так сказать, только титулярного; или что они дали было им действительного, действительно автокефального, архиепископа, т. е. при первом учреждении Русской церкви признали было за нею независимость от Константинопольского патриарха или самостоятельность. Но предполагать первое не представляется нам вероятным, с одной стороны, потому, что подобных титулярных архиепископов у Греков не было, а с другой стороны и главное — потому, что останется для нас совершенно непонятным, почему предстоятели Русской церкви не удержали почетного титула архиепископа, как своего обыкновенного титула, т. е. почему вместо митрополитов не стали они называться архиепископами. Предполагать второе не представляет ничего особенно невероятного. Мы сказали выше, что против требований Греков, чтобы Русская церковь была подчинена церкви Греческой в качестве ее митрополии, Владимир не мог ничего возразить от чистого канонического права, так как совсем его не знал. Но он мог искать и требовать для Русской церкви независимости, опираясь не на право, которого не знал, а на пример, который видел. Перед ним находилась церковь Болгарская, которая была совершенно то же, что церковь Русская, т. е. столько же новая и недавняя. Так как эта последняя имела автокефального архиепископа, то естественно было и Владимиру потребовать, чтобы Русской церкви дано было то же самое, что было дано ей. Мы знаем, что Греки заставлены были дать автокефалию Болгарским митрополитам политическою нуждой 1). Но подобным образом и Владимир вел переговоры с ними о своем церковном управлении из взятого у них города и в то время, как императоры Константинопольские весьма нуждались в его военной помощи. В первом случае к нужде присоединялось добровольное расположение со стороны императора вследствие того обстоятельства, что имел место брак Болгарского государя с Греческою царевной. Но то же самое было и при втором случае 2).

1) См. в нашей указанной книге.

2) Позволяя себе пускаться в область предположений, можно предполагать, что Владимир хотел вступить в сношения с Греками после принятия христианства в качестве их победителя не потому только, что указано нами выше,

266

 

 

Таким образом, повторяем, существуют основания думать, что при первом учреждении Русской церкви Греки признали было за нею независимость и самостоятельность, дав ей автокефального архиепископа. Но если согласиться принимать это, то из тех же монаха Иакова и преп. Нестора будет следовать, что период самостоятельного существования русской церкви был чрезвычайно непродолжителен, — что он представлял из себя лишь мимолетный эпизод, который ограничивался и всего несколькими годами и кончился или вскоре после смерти Владимира святого или даже еще при его жизни. Мы сказали, что Иоанна, который был вторым высшим предстоятелем Русской церкви после Леона или Льва, Иаков и Нестор называют то архиепископом, то митрополитом: по отношению к его предшественнику на основании этого должно заключать, что тот был действительный архиепископ, потому что иначе осталось бы для нас необъяснимым, откуда у него (Иоанна) взялся титул архиепископа; но по отношению к нему самому следует, что он не был уже действительным архиепископом, а, будучи титулуем так в несобственном смысле и только как бы по наследству, был уже митрополитом, ибо усвоять титул митрополита действительному архиепископу значило бы унижать и умалять его достоинство. Допускать такой мимолетный эпизод независимого существования Русской церкви, по видимому, очень странно и очень невероятно; на самом деле в этом не будет ничего странного и невероятного. Позднейшие Греки признавали автокефалию или независимость за церквами народов, которые принимали от них христианство, только с величайшей неохотой, когда были к этому вынуждаемы или побуждаемы особыми обстоятельствами (пример Болгар и Сербов, о котором см. в нашей помянутой книге «Краткий очерк»): Владимиру в минуту заимствования им от них иерархии по указанным нами обстоятельствам они нашлись вынужденными дать автокефалию его Русской церкви; но скоро потом они могли надумать, чтобы взять этот дар назад. Россия представляла собою страну, церковная власть над которой должна была представляться Грекам чрезвычайно важною по соображениям и церковным и политическим: в первом случае патриархи Константинопольские могли рассчитывать на то, чтобы, в случае нужд, собирать через митрополитов в обширной стране богатую воитию (βοήθεια) или производить в ней денежные сборы; во

но и по сейчас указанному, т. е., чтобы иметь возможность потребовать у них автокефалии своей церкви.

267

 

 

втором случае они могли рассчитывать на Русских, как на союзников и помощников себе в своей непрестанной борьбе с многочисленными и со всех сторон окружавшими их врагами. По этим причинам и было очень возможно случиться тому, чтобы, быв вынуждены дать Русской церкви автокефалию при самом ее учреждении, они тотчас же потом начали стараться об ее подчинении себе. Могли достигнуть они этого самовластно, вынудив Русских признать свою церковную власть; могли достигнуть они этого и так, чтобы склонить Русских признать свою власть добровольно. Что касается до возможности первого случая, то все дальнейшее поведение Русских по отношению к Грекам не только в продолжение периода домонгольского, но и после, удостоверяет нас в том, что они не оказали бы Грекам решительного сопротивления (как оказали его в нашем случае Болгары). Что касается до второго случая, то Греки могли убедить Русских к добровольному признанию своей власти изображением ее полезности и необходимости для них, как для народа нового в христианстве. Если предполагать первый случай, то нужно будет думать, что он имел место уже после смерти св. Владимира, ибо невероятно допустить, чтобы Греки решились насильственно посягнуть на самостоятельность Русской церкви уже при нем самом; при предположении нашего случая временем посягновения Греков на самостоятельность Русской церкви нужно было бы считать первые годы правления Ярослава, когда он еще не был тем великим Ярославом, каким стал впоследствии 1). Если предполагать второй случай, то очень возможно, что он имел место еще при самом Владимире и что при этом весьма немало помогла Грекам его супруга—сестра императоров.

Наше предположение эпизода автокефалии не имеет особенной твердости и мы не настаиваем на нем усиленным образом (хотя без него мы и не в состоянии объяснить себе удовлетворительным образом, откуда взялся у наших митрополитов титул архиепископа).

1) В нашем случае временем посягательства всего вероятнее было бы считать смерть Леона или Льва и замену его Иоанном; но когда умер, один и когда занял кафедру другой, остается нам совершенно неизвестным. В первом издании мы высказываем догадку, что Иоанн мог быть природным Русским. Но в виду недосмотренного нами положительного свидетельства, что служба свв. Борису и Глебу была написана им по-гречески, мы должны отказаться от догадки. Свидетельство представляет собою надпись над каноном святым, которая читается: «Канон святыима, имѣяи по главам грьчьскыи стих си: Давиду песнь приношу (и) Роману", см. 2-й половины тома стр. 431.

268

 

 

Но во всяком случае, еще повторяем, эпизод не должен быть принимаем за что-нибудь невозможное и невероятное 1).

Оставляя этот краткий эпизод автокефалии, если только он имел место, и обращаясь к тому, что после него стало или же с самого начала было установлено в действительности, мы находим, что Русская церковь не образовала из себя в отношении к управлению независимой частной церкви, но была присоединена к церкви Греческой, как административная часть последней, именно — что из всей ее была сделана одна митрополия и что как таковая она была подчинена патриарху Константинопольскому наравне со всеми прочими собственно греческими его митрополиями.

Русская церковь явилась митрополией Константинопольского патриархата совершенно исключительной, ибо, с одной стороны, была именно целая частная церковь, обнимавшая целое самостоятельное государство, а с другой стороны — по своей обширности не только превосходила весь патриархат Константинопольский со всеми его митрополиями, но и совсем равнялась или, может быть, только немного не равнялась всей церкви Греческой со всеми ее четырьмя патриархатами. Поэтому естественно было, чтобы Русская церковь, как митрополия Константинопольского патриархата была отличена от других, собственно греческих, митрополий патриархата какими-либо особыми преимуществами. Обращаясь к действительности, находим, что, с одной стороны, это на самом деле было так, а с другой стороны — что это было совершенно не так, вообще находим резкое противоречие и какой-то решительный контраст, которого мы не в состоянии объяснить. Известный Георгий Кодин сообщает нам, что патриархи Константинопольские посылали грамоты ко всем своим митрополитам с восковыми печатями (κηρόβουλλα) и только к одному

1) Если титул архиепископа явился у наших митрополитов не тем путем, который мы указываем, то останется предполагать, что первый наш митрополит присвоил его себе незаконным образом, желая хотя именем приравнивать себя к архиепископам автокефальным. Как бы то ни было, но, не зная из периода домонгольского других примеров, кроме указанных, чтобы митрополиты наши назывались и архиепископами, мы знаем, что после нашествия Монголов это второе название употреблялось о них, а некоторыми употреблялось и самими о себе, — и как другими, так и самими, очевидно, в смысле титула высшего, чем митрополит (употребляются названия: митропольский архиепископ, архиепископ-митрополит), — непрерывно до митр. Макария, а вероятно — и до самого учреждения патриаршества (когда в приложении к патриархам стало действительным их титулом).

269

 

 

русскому митрополиту с свинцовою печатью (μολιβδόβουλλον) 1): это значит, как видно из того же Кодина, что в нашем случае русский митрополит приравнивался к автокефальным архиепископам. Следовало бы вместе с этим ожидать, что русскому митрополиту дано было самое высшее место между всеми митрополитами, что он поставлен был даже вне ряда митрополитов греческих, на особом месте между ними и патриархом. Но ничего этого вовсе и не было; в степенных списках или каталогах митрополитов Константинопольского патриархата русские митрополиты занимали между другими митрополитами весьма низкое место: в древнейшем известном каталоге они стоят на 61-м месте 2), а. потом они понижены были и еще на целые девять мест 3). К этому имеем и частнейшия свидетельства, что когда русские митрополиты бывали в Константинополе и присутствовали на патриарших соборах, то вовсе не занимали между другими митрополитами первого места 4).

Итак, Русская церковь, не получив административной самостоятельности, но быв подчинена церкви Греческой (став в административном отношении частью другой частной церкви) получила себе высшего начальника в лице патриарха Константинопольского.

Права сего последнего по отношению к Русской церкви имели быть те же самые, что и к другим, собственно греческим, митро-

1) У Ралли и П. V. 509 fin..

2) В каталоге, усвояемом импер. Льву Мудрому († 911), но на самом деле составленном или по крайней мере получившем теперешний вид неизвестно когда гораздо позднее его, — у Ралли и П. V, 474.

3) При Андронике Палеологе Старшем (1306—1328); его каталог ibid. стр. 493. — Относительно уверения некоторых списков так называемого Устава Владимирова, будто первый наш митрополит был почтен лампадою (для предношения) и саком, т. о. саккосом, яко вторый патриарх, cfr 2-й половины тома стр. 225 sqq.

4) Присутствовавший на соборе, бывшем при патр. Иоанне (вероятно, Ксифилине, который сидел на кафедре с 1064-го ло 1075-й год) русский митрополит занимал между 17-ю находившимися на соборе архиереями, между которыми не указаны и не могут быть сосчитаны митрополиты, 9-е место, см. у Бандиния в его Catalogus’t codicum manuscriptorum (Graecorum) Bibliothecae Mediceae Laurentianae p. 76, col. 1, § LIII; присутствовавший на одном из соборов, бывших при патр. Николае Грамматике (1084—1111), русский митрополит занимал последнее место между пятью находившимися на соборе митрополитами, — у Ралли и П. V, 60, а присутствовавший на соборе 1156-го года русский митрополит занимал последнее место между пятнадцатью митрополитами, — у Анжело Майо в издании Spicilegium Bomanum, X, 19, и в Патрологии Миня t. 140, col. 149 нач..

270

 

 

полиям, ибо, как административная митрополия, она совершенно приравнивалась к сим последним. Права эти были следующие:

1) Патриарх поставлял митрополитов, — пункт, который требует особой речи и о котором обстоятельнее скажем сейчас ниже; 2) патриарх был начальником митрополитов, и именно так, что не имел права мешаться в их внутреннюю деятельность, пока эта последняя не представляла ничего противозаконного и неправильного 1), но имел право и вместе обязан был останавливать их, призывать к суду и подвергать наказаниям в случае допущения ими деяний неправильных и противозаконных; 3) собирал митрополитов на областные соборы для рассуждений о церковных делах и нуждах своей области 2); 4) в качестве высшей судебной инстанции принимал апелляцию на суд митрополитов, наконец, 5) не на основании прямых правил канонических, а на основании обычая, который явился помимо правил и думал опираться на них не прямым образом, он имел право так называемой ставропигии, именно — право во всех пределах своего округа брать в свое непосредственное ведение, освобождая от власти местных митрополитов и епископов, отдельные монастыри и церкви 3).

1) Так это определяют правила канонические касательно отношений митрополитов к епископам, — Апост. пр. 34, Антиох. соб. пр. 9, а отношения патриархов к митрополитам долженствовали быть те же, что первых ко вторым, — Двукратн. соб. пр. 15.

2) Не ежегодно, а по мере нужды и по усмотрению. Ежегодно собирать соборы обязаны были епархиальные митрополиты из подведомых им епископов; патриарх же собирал ежегодные соборы только из непосредственно подведомых ему архиепископов и из митрополитов титулярных (каковые у Греков были) или не имевших под собою епископов, но не из митрополитов действительных. Это затем, чтобы, собирая ежегодные соборы из митрополитов действительных, не лишить последних возможности собирать свои собственные соборы, см. у Ралли и П. II, 325, и III, 536. Иногда предъявляли патриархи право и к митрополитам действительным призывать их на ежегодные соборы, — это увидим ниже в истории нашей же церкви (св. митр. Алексий).

3) Σταυροπήγιον — крестоводружение. При основании приходских церквей и монастырей местные епископы сами лично или чрез уполномоченных пресвитеров водружали на приготовленных для первых и для церквей вторых местах деревянные кресты (в средине полукружия будущих алтарей, с известными на крестах надписями, см. ниже в чине заложения церквей), давая чрез то дозволение на их строение и как бы видимым знаком отмечая и утверждая чрез то свою над ними власть. Таким образом, право ставропигии патриархов собственно означало их право водружать свои кресты, вместо местных епископов, при основании новых церквей и монастырей во всех пределах их округов

271

 

 

Мы сказали выше, что право патриарха ставить митрополитов требует особой речи. В X в., когда мы приняли христианство, и в последующее время патриархи Константинопольские пользовались этим правом не совсем так, как это постановлено было правилами каноническими, причем из сего несогласия позднейшей практики с правилами по отношению собственно к нам — Русским выходило совершенно существенное различие. Канонические правила предоставляют патриархам только право посвящать митрополитов, после того как они будут избраны и им представлены, самое же избрание по ним должно быть производимо епархиальными соборами епископов каждой митрополии 1). Напротив, в X в. и после патриархи

и чрез сие крестоводружение брать таковые монастыри и церкви в свою непосредственную власть. Но на практике это право было простираемо и на существовавшие уже монастыри и церкви. Ставить те и другие под непосредственную власть патриархов, освобождая от власти местных епископов, или делать их ставропигиальными патриаршими обыкновенно старались так называемые ктиторы одних и других (см. о них ниже), ибо это составляло привилегию и льготу (подобным образом у нас в позднейшее время ввелся обычай, чтобы монастыри во всех делах недуховных, быв освобождаемы от власти своих епископов, были ведаемы самими государями, — приказом Большого Дворца). Правила канонические дозволяют митрополитам брать клириков у подведомых им епископов, Карф. соб. пр. 66, а так как определенное о митрополитах наипаче приличествует патриархам, Двукр. соб. пр. 15, то на сем и основывали право патриаршей ставропигии (Матфей Властарь усвояет это право одному патриарху Константинопольскому, — Синтагмы буква П, гл. 8, — у Ралли и П. VI, 429, но Вальсамон усвояет его всем патриархам, — в толковании на 31 Апост. пр., — ibid. II, 42. Ставропигиальными монастырями и церквами заведовали патриаршие экзархи, — ibid. V, 110, 579). — Четвертый вселенский собор постановляет: „аще на митрополита области епископ или клирик имеет неудовольствие, да обращается или к экзарху диоцеза или к престолу царствующего града и от него да судится“ (прр. 9 и 17). Некоторые под экзархами диоцезов разумеют всех вообще экзархов, из чего выводят то заключение, что собор определяет патриарху Константинопольскому право принимать апелляции на суд митрополитов и других патриархатов помимо местных патриархатов (Аристин у Ралли и П. II, 240, и Властарь ibid. VI, 429). Но другие разумеют под экзархами диоцезов только экзархов диоцезов Фракийского, Понтийского и Азийского, которые тем же собором были подчинены Константинопольскому патриарху, и потому в помянутом предписании собора не видят предоставления патриарху Константинопольскому никакого особого преимущества (Зонара в толков. на 17 пр. Халкид. соб., ibid. II, 260).

1) 4 всел. соб. пр. 28: „митрополиты должны постановляемы быть Константинопольским архиепископом, по учинении согласного, по обычаю, избрания и по представлению ему оного“. Что обычай избрания митрополитов был именно такой,

272

 

 

не только посвящали митрополитов, но и избирали их, именно — с собором находившихся при них архиереев. Ясно существенное отличие практики от правил в приложении к нам. По правилам, — русского митрополита должен был бы избирать собор русских епископов; следовательно, он был бы избираем из природных Русских. Но практика была та, чтобы русского митрополита избирал патриарх с собором находившихся при нем архиереев, и следствием этого было то, что митрополитами нашими были присланные из Константинополя Греки. Таким образом, оказывается, что они Греки не только без всякого права подчинили себе Русскую церковь, но, собственно говоря, нарушали действительные права и в том случае, когда заставляли нас иметь митрополитов из них, а не из природных Русских. До какой, однако, степени было злом для нас все это, на сей вопрос ответим ниже.

Главным и важнейшим между сейчас указанными нравами, очевидно, было неканоническое право патриархов избирать русских митрополитов. Что же касается до собственных начальственных отношений патриарха к Русской церкви, то они долженствовали быть, как видно из сказанного, весьма ограниченными: патриарх не имел права вмешиваться во внутренние дела Русской церкви и мог проявлять свою власть по отношению к ней только в тех случаях, когда ее дела и деяния ее митрополитов представляли что-либо противозаконное и неправильное. Ясно, что это не могло быть часто, а вместе с тем ясно, что это не могло быть и таким вмешательством со стороны патриархов в дела Русской церкви, которое должно было бы признать для нее тягостным. Правом избирать русских митрополитов патриархи пользовались и непременно хотели пользоваться, вследствие чего в продолжение всего периода домонгольского митрополиты наши были не из природных Русских, а из Греков, за исключением двух случаев, когда епископы наши, по настояниям гражданского правительства, восхитили у патриарха его право. Не знаем, насколько усердно патриархи хотели вмеши-

какое мы указали, см. каноническое послание 3 всел. соб. к собору Памфилийскому и Сардикийск. соб. пр. 6; что оно должно было принадлежать не патриарху, это ясно и из самого приведенного правила, ибо после учинения оно имело быть ему представлено (см. и самые деяния собора, — в русск. перев. Деяний собб. т. IV, стр. 382). А если Вальсамон утверждает, будто этот новый порядок введен именно помянутым правилом 4 всел. собора (в толк. на 6 пр. Сардик. соб., у Ралли и П. III, 245): то он говорит неправду.

273

 

 

ваться во внутренние дела Русской церкви, когда представлялись им к тому законные поводы; но, во всяком случае, об этом вмешательстве их известно чрезвычайно немногое. Относительно путешествий наших митрополитов на патриаршие соборы, требование чего со стороны патриархов составляло их право, мы не имеем никаких сведений, причем не имеем сведений и о том, как часто были собираемы патриархами эти соборы в продолжение нашего периода домонгольского 1). Что именно известно о проявлениях власти патриархов Константинопольских в отношении к Русской церкви в продолжение периода домонгольского, за исключением избрания и поставления митрополитов, об этом скажем ниже, а теперь обратимся к сим последним.

В системе греческого церковного управления митрополит соответствовал гражданскому губернатору, а подчиненные ему епископы — уездным светским начальникам. Каждый уездный город имел своего епископа, власть которого обнимала город и принадлежащий ему уезд; каждый губернский город имел своего митрополита, власть которого обнимала все епископии, входившие в состав гражданской губернии 2). Власть митрополитов по отношению

1) Как кажется, соборы из всех митрополитов были собираемы патриархами весьма не часто и они обыкновенно довольствовались собором из архиепископов и митрополитов титулярных, о которых сказали мы выше (если митрополиты действительные находились в Константинополе случайно, для своих дел, то они обыкновенно и по праву присутствовали на упомянутых соборах).

2) Система греческого церковного управления (административной централизации), как мы говорили выше, образовалась в полном соответствии с системой управления гражданского. В последней, начиная снизу: уездный город с его уездом (первый — πόλις, второй — παροικία, по-русски буквально — приселица, περιοικίς — околодок), губернский город с губернией, обнимавшей то или другое количество уездов (первый — μητρόπολις, вторая — παρχία), генерал-губернаторство или диоцез (διοίκησις), обнимавший то или другое количество губерний. Подобным образом в первой: епископ — церковный начальник уездного города и уезда (его область не παρχία, что значит губерния и как называлась области митрополитов, а παροικία, откуда, через посредство латинских paroecia и parochia, у Поляков и у Малоруссов парафия  — приход, — Апост. пр. 34, Анкирск. соб. прр. 13 и 18, Антиох. соб. пр. 9 и другие, cfr Зонару у Ралли и П. III, 185, а о том, что каждый город имел своего епископа см. ibid. I, 143 fin.); епископ митрополии, епархии, экзарх епархии, митрополита — церковный начальник епископий, обнимавшихся гражданской губернией; епископ диоцеза, — экзархии, экзарх, архиепископ, а потом патриарх (с удержанием в титуле имени архиепископа: архиепископ такой-то и патриарх), — церковный начальник метрополий, обнимавшихся гражданским диоцезом или генерал-губернаторством. Это полное со-

274

 

 

к составлявшим их митрополии или церковные губернии епископам была та же, что власть патриархов по отношению к митрополитам, отличаясь от сей последней только в деле избрания епископов. Избрание митрополитов принадлежало, т. е. долженствовало принадлежать, не патриархам с собором находившихся при них архиереев, а соборам епископов самых митрополий; напротив, избрание епископов принадлежало не соборам пресвитеров каждой епископии, а тем же соборам епископов каждой митрополии 1). Не вмешиваясь во внутренние дела своих епископий, в которых епископам принадлежала такая же самостоятельность, как и митрополитам 2), и относительно которых сделано было только одно исключение, митрополит имел высший надзор над епископами, обладая правом и обязанный подвергать их суду и наказаниям, в случае той или другой их неисправности, и, конечно, низлагать их в случае их тяжких вин и совершенной негодности. В том и другом случае суд должен был твориться не единолично митрополитом, но не иначе как при участии собора епископов его митрополии 3). Как патриархам принадлежало право апелляции на суд митрополитов, так в свою очередь митрополитам принадлежало право апелляции на суд подчиненных им епископов. Все дела сего последнего рода, подобно тому как и творить суд над самими

ответствие системы церковного управления системе управления гражданского осталось неприкосновенным на последующее время в двух первых степенях, начиная снизу (быв подтверждено и правилами каноническими, 4 всел. соб. пр. 17 и 6 всел. соб. пр. 38), но было с течением времени, как мы сказали выше, на рушено относительно третьей степени или высшей. Диоцезов гражданских было в Восточной империи пять: Египетский с главным городом Александрией, Восточный с главным городом Антиохией, Азийский с главным городом Ефесом, Понтийский с главным городом Кесарией Каппадокийской (от того Василий Великий архиепископ, а не митрополит) и Фракийский с главным городом Ираклией, а потом Константинополем. Столько же было первоначально и церковных диодезов, экзархатов или архиепископий, позднейших патриархатов (cfr 2 всел. соб. пр. 2). Но потом три диоцеза гражданские — Фракийский, Понтийский и Азийский соединены в один диоцез духовный (Константинопольский), а один диоцез гражданский — Восточный разделен на два диоцеза церковные (Антиохийский и Иерусалимский).

1) Гражданские законы греческие в своих предписаниях относительно избрания епископов расходятся несколько с правилами каноническими. Укажем это ниже.

2) Апост. пр. 34, Антиох. соб. пр. 9.

3) Те же правила.

275

 

 

епископами, они должны рассуждать не иначе, как соборно, т. е. с собором прочих епископов своей области. Непосредственное вмешательство в дела подчиненных епископов, о котором сказали мы, дозволялось и предписывалось митрополитам относительно хозяйственной экономии епископий. Седьмой вселенский собор, подтверждая каноническое определение предшествующего времени, чтобы каждая церковь (т. е. каждая епископия) имела для дел хозяйственных своего особого эконома, предписывает, что в случае, если бы какой епископ не захотел сам поставить такового, то его должен поставить своею собственною властью окружной митрополит (пр. 11). За сим известно еще соборное определение патр. Алексея 1028-го г., впрочем имевшее, вероятно, значение только временной меры, вызванной обстоятельствами, которым дозволяется и предписывается митрополитам самое деятельное и непосредственное вмешательство в хозяйственные дела подведомых им епископий 1). Так как, по каноническим постановлениям, епископы ничего важного не могли делать без воли и согласия митрополитов, а эти последние наоборот, как мы сейчас сказали, ничего такового не могли делать без ведома и согласия собора подчиненных им епископов: то вследствие сего открывалась нужда в том, чтобы как можно чаще собирались епархиальные или губернские (митрополитанские) церковные соборы. До конца VII в. было правилом, чтобы соборы эти собирались дважды в году 2); шестой вселенский собор, по разным причинам, нашелся вынужденным вместо двух раз назначить один раз 3), что и осталось правилом на будущее время.

Первоначальная общерусская или киевская летопись по древнейшей, дошедшей до нас, ее редакции Лаврентиевско-Ипатской ничего не говорит об учреждении у нас митрополии и о первом нашем митрополите; проходя совершенным молчанием историю получения нами церковной иерархии, она в первый раз упоминает о митрополите случайным образом только под 1039 годом 4). Затем, мы имеем два разногласящия известия о первом нашем митропо-

1) У Ралли и П. V, 25.

2) Апост. пр. 37, 1-го всел. соб. пр. 5, 4-го всел. соб. пр. 19, Антиох. соб. пр. 20.

3) Пр. 8.

4) «В лето 6547 священа бысть церкы святыя Богородиця, юже созда Володимер, отець Ярославль, митрополитом Феопемптом“ — вот ее первое известие и первая речь о митрополитах.

276

 

 

лите: летопись Новгородских владык (епископов — архиепископов) 1), позднейшие редакции первоначальной летописи, находящиеся в летописях Софийской (Софийском Временнике) и Воскресенской и часть списков так называемого устава Владимирова говорят, что первым митрополитом нашим был Леон, который, по нашим редакциям первоначальной летописи, был прислан к Владимиру из Константинополя в 991-м году; так называемая Степенная книга, позднейшая редакция первоначальной летописи киевской, находящаяся в летописи Никоновской и другая часть списков устава Владимирова говорят, что первым нашим митрополитом был Михаил, приведенный, по двум первым, самим Владимиром из Корсуни в 988-м году и имевший Леона, который по ним был второй, своим преемником. В обоих случаях свидетельств собственно по одному: в первой группе повторяется летопись Новгородских владык, во второй — Степенная книга; относительно первой группы мы не имеем нужды это доказывать, а что касается до второй, то Никоновская летопись в данном случае воспроизводит Степенную книгу почти буквально, а устав Владимиров, в действительности не принадлежащий Владимиру (о чем ниже), указывает свой источник тем, что имеет Михаила только в позднейших (после Степенной книги явившихся) списках, тогда как в древнейших — Леона. Спрашивается: которому из двух свидетельств должно быть отдано предпочтение? По нашему убеждению, несомнительно, что летописи Новгородских владык. Ведение этой летописи, говорящей о первом митрополите по поводу поставления в Новгород первого епископа, начал или современник учеников этого последнего или же прямо ученик его ученика 2), т. е. вообще такой близкий ко времени первого митрополита человек, который никак не мог не знать его имени; напротив, Степенная книга составлена в XVI в. и при том известна своей крайней в историческом от-

1) Под летописью Новгородских владык разумеем ту их летопись, позднейшая редакция которой помещена в приложении к 2-й Новгородской летописи, — Собр. летт. III, 179 (в Духовном Вестнике 1862 г., Март, стр. 56, напечатан более древний, сокращенный список).

2) Говоря о преемнике первого Новгородского епископа Иоакима, он пишет: „И бе в его место ученик его Ефрем и благословен бысть епископом Иоакимом, иже ны учити, понеже Руская земля внове крестися“ (Собр. летт. III, 179), по другому чтению: ,.и бяше ученик его Ефрем, иже ны учаше“.

277

 

 

ношении недоброкачественностью 1): какое основание и какое оправдание мы будем иметь для того, чтобы предпочитать свидетельство новое и идущее из источника совершенно сомнительного свидетельству весьма древнему и почти современному, т. е. не будет ли это решительно вопреки всяких правил и всяких требований исторической критики? Известие Степенной книги о митрополите Михаиле с первого же взгляда поражает своею странностью: митрополит Михаил, по ее словам, привел с собою из Греции шесть епископов; однако, приведши с собою епископов, он не учредил епископских кафедр, — это делает по ней, как и по редакциям первоначальной летописи, которые называют первым митрополитом Леона, только этот последний. Митрополит, не делающий того, что он должен бы был сделать, не наводит ли на мысль, что он возник и приставлен впереди действительного первого митрополита по какому-нибудь недоразумению? Отправляясь искать это недоразумение, мы действительно его находим. Недоразумение стоит в зависимости от другого недоразумения. Во всех без исключения наших летописях и памятниках, говорящих о первом нашем митрополите, т. е. как одной, так и другой группы, утверждается, будто он прислан нам или получен нами от патриарха Фотия, который умер за целое слишком столетие до Владимира (891) 2). Преосвящ. Филарет объясняет эту несообразность тем, что имя Фотия употребляется летописцами не в смысле живого лица, а по примеру Болгарии в переносном смысле представителя греческого православия в противоположность инославию латинскому 3). Но, во-первых, у древних вовсе не было в обычае употреблять

1) Составитель Степенной книги, собственно говоря, был человек очень почтенный, трудолюбиво собиравший сведения из всяких источников на подобие нынешних ученых историков. Но, во-первых, он собирал сведения без всякой критики, относясь с одинаково полной верой ко всему, что находил; во-вторых, по обычаю всех людей, не вполне надлежащим образом понимающих историю, он позволял себе поступать так, чтобы свои простые предположения выдавать за положительные факты (после так делал у нас Татищев), и наконец — в-третьих, подобно всем сейчас указанным людям, оп смешивал историю с поэзией и материал, собранный в источниках, но затруднялся дополнять е suo ventre.

2) „Крестися Володимер и взя у Фотия патриарха у Царьградского первого митрополита Киеву Леона“.... „Володимер посла (из Корсуни) в Греки к преосвященному Фотию патриарху Цареградскому и взят от него первого митрополита Михаила Киеву“....

3) Истории период 1, § 15, изд. 3 стр. 50.

278

 

 

подобных иносказаний; во-вторых, противопоставлять греческого православия у нас было совершенно нечему и о самом примере Болгарии ровно ничего неизвестно. Вообще, признавая объяснение преосв. Филарета натянутым и несостоятельным, нужно объяснять дело гораздо проще. Необходимо думать, что предки наши имели в своих руках в славянском переводе окружное послание патр. Фотия (Ἐγκύκλιοσ ἐπιστολή) 1). В этом послании Фотий между прочим сообщает сведения о крещении современных ему, точно неизвестных нам, Русских, которые после неудачной осады Константинополя решились принять христианство, т. е. тех Русских, о которых говорили мы выше в главе об Аскольде и Дире; именно он пишет: «не только Болгары променяли прежнее нечестие на веру во Христа, но даже и многими многократно прославленные и в жестокости и скверноубийстве всех оставляющие за собою так называемые Руссы, которые, поработив находящихся кругом себя и отсюда помыслив о себе высокое, подняли руки и против Римской державы, — в настоящее время даже и сии променяли эллинское и нечестивое учение, которое содержали прежде, на чистую и неподдельную веру христианскую, с любовью поставив себя в чине подданных и друзей (наших), вместо грабления нас и великой против нас дерзости, которую имели не задолго; и до такой степени разгорелись в них желание и ревность веры, что приняли епископа и пастыря и лобызают верования христиан с великим усердием и прилежанием». Необходимо думать, что эти речи патр. Фотия о современных ему Русских наши летописцы по недоразумению и неведению и приняли за речи о наших Киевских Русских с Владимиром во главе и что в этих то речах они и увидели свидетельство, будто митрополит был прислан Владимиру патр. Фотием. Таким образом, в летописи Новгородских владык, в которой говорилось о первом нашем митрополите, но не было сказано, от какого патриарха он прислан, было прибавлено, что он прислан от патр. Фотия 2). Когда сделано

1) Весьма вероятно думать, что это послание Фотия было переведено Болгарами на славянский язык, вместе с посланием патриарха к их царю Михаилу, в весьма древнее время. Что оно было известно в нашей средневековой письменности, видно из того, что выдержка из него приводнится в Степенной книге, — I, 81.

2)         А могло быть и так, что стоявшее в летописи имя действительного патриарха, при котором мы приняли христианство, было ошибочным образом заменено именем Фотия, или даже и так, что уже сам начинатель летописи не звал имени действительного патриарха и сам поставил вместо него имя Фотия.

279

 

 

добавление, не знаем, но не позднее ХIII в., ибо в списке устава Владимирова от второй половины этого века уже читается: «воспринял есмь святое крещение от Грецьского царя и от Фотия патриарха Цареградьского, взях первого митрополита Леона Киеву».... Составитель Степенной книги читал в Новгородской летописи (что и сам повторяет, — I, 134 fin. и 145), что первый митрополит был получен нами от патр. Фотия, но в тоже время в других своих источниках он находил, что митрополит, данный от Фотия Русским, назывался не Леоном, а Михаилом. Летописцы греческие в известных в настоящее время их списках не называют по имени епископа, посланного патр. Фотием к современным ему Русским, но в наших славянских сказаниях, ссылающихся на Зонару и на Куропалата или Скилицу, не знаем — на каком основании, он называется митрополитом Михаилом: «в лето 886,—читаем в Густинской летописи, — прииде Михаил митрополит в Русь, послан от Василия Македона, царя Греческого и Фотия патриарха, иже уверяя Русь вверже евангелие в огнь и не изгоре, и сим чудом ужаси Русь и многие крести» (Собр. летт. II, 239). То же повторяется во всех статьях о так называемых пяти крещениях Руссов или Славяно-Руссов (при ап. Андрее, при Кирилле и Мелодии, при Фотии, при Ольге и при Владимире), именно — в той же Густинской летописи, ibid. стр. 253, в предисловии к печатному Патерику Печерскому, в Синопсисе, в Палинодии Захарии Копыстенского 1), из нее в Книге о вере (гл. 3), а из сей последней в Никоновской Кормчей. В помянутых сказаниях совершенно ясно говорится, что митр. Михаил был прислан Русским от патр. Фотия не при Владимире, а гораздо ранее; но составитель Степенной книги предпочитал верить Новгородской летописи, летописям и памятникам ее повторяющим (устав Владимира, — что, как мы сказали, повторяет и сам) 2). Таким образом, у него оказывались два свидетельства о

1) Копыстенский, человек ученый и следовательно, как можно предполагать, сам смотревший источник, на которые ссылается, пишет: «Иоанн Занарос в томе третьем пишет: царь-мовит-Василий (Македонянин) с народом Роским примире учинивши, справил, а бы он в признане веры христианской пришел и гды сиикрестити обецовали, архиерея им послал Михаила митрополита».... Палинодии ч. 3, розд. 1. артик. 1, — в Русской Исторической библиотеке, том 4. кн. 1, стр. 971.

2) Император, посылавший к (неизвестным) Руссам вместе с патр. Фотием митр. Михаила, был, по сказаниям, Василий (Македонянин). Но и Владимир крестился при импер. Василин (Болгаробойце). Это совпадение имен должно

280

 

 

первом нашем митрополите, полученном от патр. Фотия, и ему предстояло решить, которое свидетельство правильнее: он и решил, что правильнейшее свидетельство есть то, которое называет его Михаилом. Ясны при этом и побуждения, которые могли заставить его склониться в пользу такого решения: в позднейших редакциях первоначальной летописи, называющих первым митрополитом Леона, говорится, что он был получен Владимиром в 991-м г.; а между тем по этим редакциям, как и по древнейшей, сам Владимир крестился в Корсуни в 988-м г.; следовательно по этим редакциям от крещения Владимирова до прибытия Леона оставался промежуток времени без митрополита. Находя в своих известиях другого митрополита кроме Леона, т. е. Михаила, составитель естественно и заподозрил, что в наших редакциях первоначальной летописи пропуск и что на пустой промежуток должен быть поставлен именно тот другой митрополит, которого он находил в сказаниях 1).

Итак, первым митрополитом нашим был Леон или Лев, присланный Владимиру из Константинополя в 991-м году, следо-

было укреплять составителя Степенной книги в том мнении, что сказания должно относить именно к Владимиру.

1) Степенная книга и за нею Никоновская летопись не только дают нам нового митрополита, но из того же suo ventre, о котором сказали мы выше, сообщают и его характеристику с частичкой биографии и некоторые сведения об его деятельности. По словам Степенной книги (и за нею Никоновской летописи) митр. Михаил ходил с приведенными им шестью епископами в Новгород «и многи люди крести», затем с четырьмя епископами в Ростов «и крестиша людей бесчисленное множество», а сам Владимир с двумя епископами ходил в Суздальскую землю, где «крестиша вся людии» (В Новгороде Степенная книга крестит не всех людей и не бесчисленное множество потому, что на основании Новгородской летописи должна крестить его затем во второй раз). В характеристике митр. Михаила, которую не считаем нужным приводить, говорится, что он был родом Сирин; это, вероятно, с какого-нибудь повода, которого однако в настоящее время не можем указать (Не помним, какой-то старого времени славянофил делает догадку, что вместо Сирин должно читать Сербин). — Так как в Киево-Печерской Лавре почивают мощи митрополита Михаила, перенесенные, по преданию, из Десятинной церкви в начале XII века, то должно думать, что в Киев принесены были из Таврической Руси мощи того митрополита (архиепископа) Михаила, который был при патр. Фотии крестителем Таврических Руссов и который в отдаленном смысле может быть принимаем, и на самом деле был принимаем, и за нашего первого крестителя (до 1730-го г. мощи почивали в Антониевых пещерах, а в этом году по Высочайшему указу перенесены в соборную церковь Лавры, — митр. Евгения Описание Киево-Печерской Лавры, изд. 2 стр. 115 и его же Описание Киево-соф. собора, стр. 64 нач.).

281

 

 

вательно от патр. Николая Хризоверга, который занимал кафедру с 983-го по 996-й г. От чего могло случиться, что Греки прислали Владимиру митрополита не в Корсунь тотчас после того, как он вступил с ними в сношения, а спустя целые три года после похода на Корсунь, т. е. как будто непонятным образом медлив учреждением в России церковного управления, мы уже говорили выше: имел быть послан не один митрополит, а и все потребное количество епископов, а при каждом из последних больший или меньший, по возможности достаточный, штат священников; чтобы найти и набрать всех нужных людей, очевидно, требовалось весьма не мало времени, так что даже и целые три года не должны представлять ничего особенно странного. Первым делом Леона по прибытии на Русь было учреждение церковного управления, открытие епархий и поставление епископов, — об этом мы скажем ниже. Затем, необходимо думать, хотя мы и не имеем положительных известий, что он оказывал возможно деятельное содействие Владимиру в крещении Руси. Наконец, он известен, как писатель, оставивший после себя одно полемическое сочинение против Латинян, о котором скажем также ниже и которое своими учено-литературными достоинствами показывает, что он был человек не случайно попавшийся, а действительно нарочитым образом и с особенным старанием избранный. Умер он неизвестно когда после 1004-го и до 1008-го года 1).

Первоначальная общерусская летопись по древнейшей дошедшей до нас ее редакции не говорит о первом нашем митрополите, о котором мы узнаем из местной летописи Новгородской (летописи Новгородских владык). Не говорит она о митрополитах, как мы сказали, и потом до 1039-го г. Затем, в ней самой и в ее продолжениях, обнимающих период домонгольский, по тем же древнейшим редакциям последних, дело имеет себя следующим образом: летописи вовсе не ведут нарочитого списка митрополитов, с отметой непрерывной их смены; некоторых митрополитов отмечены в них годы прибытия или поставления и годы смерти, других митрополитов отмечены которые-нибудь одни годы, либо первые либо вторые, и наконец о третьих упоминается только случайным обра-

1) Под 1004-м г. он упоминается как живой, а в 1008-м г. его. преемник, — Никон. лет. Положительное свидетельство Татищева, — II, 89, будто Леон умер в 1007 г., очевидно, основывается на произвольном понимании неопределенного свидетельства Степенной книги (I, 166 fin).

282

 

 

зом. Первоначальная летопись в своих известиях о митрополитах, как за время до 1039-го г., так и последующее, несколько дополняется отчасти из редакций позднейших и отчасти из некоторых древних житий. Известия, которые находим в продолжениях первоначальной летописи по их древнейшим редакциям, остаются единственными нашими известиями, не быв более ниоткуда дополняемы. На основании древних летописей с указанными дополнениями составляется каталог митрополитов периода домонгольского, состоящий из 21 лица. Для пространства времени, обнимаемого периодом домонгольским, этот каталог, конечно, не короток; но чтобы он был совершенно полон, как то некоторые принимают, это вовсе не составляет дела решенного, ибо летописи, как мы сказали, не ведут нарочитого непрерывного списка митрополитов и о некоторых из них упоминают только случайным образом. И действительно мы находим некоторые позднейшие источники, которые уверяют нас, что каталог должен быть еще дополнен по крайней мере на три лица. Захария Копыстенский, наместник и потом архимандрит Печерский († 1626), поместил в своей Палинодии 1) каталог митрополитов, при составлении которого пользовался не только летописями, но еще «Киевским столичным помянником», т. е. помянником или диптихом митрополитов, веденным при их кафедральной Киево-Софийской церкви, и из этого помянника сообщает нам имена трех, неизвестных нам по летописям, митрополитов 2). Если помянник, бывший в руках у Копыстенского, представлял собою не подлинник, а — что есть вероятнейшее — позднейшую переписку, то, конечно, могли попасть в него и митрополиты никогда не существовавшие, внесенные произвольно и ошибочно переписчиками. Однако, за действительное существование всех трех его митрополитов, лишних против летописей, весьма много или, по крайней мере, весьма не мало говорит то обстоятельство, что всех их мы находим в позднейших московских списках 3) ми-

1) Обширном полемическом сочинении против униатов, написанном в 1621-м г. и напечатанном в 1878-м г. в «Русской Исторической библиотеке» (т. 4 кн. 1, а глава из Палинодии, в которой содержится каталог митрополитов, напечатана в исследовании покойного Ф. А. Терновского «Изучение Византийской истории и ее тенденциозное преложение в древней Руси», вып. 2, Киев, 1876, стр. 200 sqq, где см. и о самой Палинодии).

2) Глава из Палинодии, содержащаяся в сейчас помянутом сочинении г. Терновского. Стр. 210.

3) Под каталогом разумеется то, что не только перечисляет имена митрополитов, но и сообщает о них сведения хронологические и (бóльшие или

283

 

 

трополитов, составленных, по всей вероятности, при помощи помянников каких-нибудь епископий (в которых, как должно думать, писались имена митрополитов на ряду с именами местных епископов), — списки эти нам известные: при Никоновской летописи,— Полн. собр. летт. т. IX, стр. ХIII, а по старому отдельному изданию т. I прилож. стр. 3, при Воскресенской летописи, — Полн. собр. т. VII, стр. 239, в Новгородской 1-й летописи по Академическ. списку, — Продолжения Вифлиофики ч. II, стр. 316, напечатанный из одной Новгородской рукописи в 3-м выпуске Летописи занятий Археогр. Комиссии, Отд. III, стр. 41, находящийся в рукописи Моск. Дух. Академии из Волоколл. N 529, л. 659. Не признавая существования лишних митрополитов Копыстенского и списков за совершенно несомнительное, с другой стороны, мы вовсе не находим возможным и основательным и того, чтобы относиться к ним с совершенным неверием. Мы внесем их в наш нижеследующий каталог, предоставляя окончательно решить вопрос о них (конечно, не особенно важный) будущему времени 1).

меньшие) исторические (таков каталог Копыстенского, таковы и другие каталоги, о которых ниже); а списки — простое перечисление имен, без всяких каких-нибудь обозначений.

1) Кроме каталога Захариии Копыстенского в его Палинодии, который есть первый, известный нам, по времени, существуют другие каталоги: ]) Сильвестра Коссова (из префектов Киевской Академии епископа Мстиславского и потом митрополита Киевского, † 1657 г.), составленный на основании летописей (без Никоновск. и Степенной кн. и поэтому не имеющий Иоанна 1-го) и польских историков (ссылки на Стрыйковского), не принимающий новых против летописей митрополитов Палинодии, которая была у автора в руках (напечатан в приложении к польскому Патерику Коссова — Πατερικὸν: Zywoty SS. Oycow Pieczarskych, w Kiiowie, ruku 1635; заглавие каталога, стр. 1(54: Chronologia o prawoslawnych metropolitach Ruskich et caet., от начала до Петра Могилы. Митр. Евгений в Описании Киево-соф. собора, стр. 81 fin., говорить, что Коссов по Стрыйковскому после митрополита Матфея полагает нового против летописей Никиту. В настоящую минуту мы не имеем под руками Патерикона, но мы видели его и в ваших заметках о нем не значится этой особенности); 2) св. Димитрия Ростовского, дополняющий список митрополитов, известных по летописям, митрополитами Палинодии (напечатан с дополнением из Селлия и неизвестно откуда и кажется с изменениями в Московском Любопытном Месяцеслове на 1776 год В. Рубана, стр. 54; о подлиннике см. словарь Евгения I, 132 № 16, обычное название — Киевский каталог. cfr того же Евгения Опис. Киево-соф. соб. стр. 66 и следд); 3) Неизвестного, составляющий начало общего каталога всех Русских архиерейских кафедр и имеющий надписание: «Каталог или летописание бытности архиереев Российских» и проч., относительно списка митрополитов, повторяющий

284

 

 

Митрополитов несомнительных, как мы сказали, известно 21, а с тремя не несомнительными их будет 24. Ряд их после Леона есть следующий:

2. Иоанн 1-й, по свидетельствам не совершенно надежным занявший кафедру не позднее 1008 г. 1), а по свидетельствам совсем. надежным — занимавший ее в первые годы правления Ярослава 2), (который 1019—1054).

3. Феопемпт, упоминаемый под 1039 г. 3).

4. Кирилл 1-й, не упоминаемый летописями, но стоящий в Киево-Софийском помяннике, которым пользовался Копыстенский, и

св. Димитрия (находится в рукописи, во многих списках, которых у нас под руками два — фундамент. библиот. М. Д. Акад. № 122 и Вифанск. Семин. библиот. № 2140; обычное название — Московский каталог — Евг. ibid. I, 131. Чтó разуметь под именем Московского каталога, на который ссылается св. Димитрий у Рубана, остается нам неизвестным, но не один из указанных выше списков, ибо из него берутся разные сведения, напр. о митрр. Феопемпте, Ефреме, Матфее, Кирилле, которых в списках вовсе нет); 4) Никодима Селлия (Датского уроженца, обратившегося в православие, † 1746, о нем Евгений в Словаре), дополняющий список митрополитов летописей и Палинодии еще двумя новыми митрополитами, неизвестно откуда взятыми (каталог в сочинении De Russorum Hierarchia, o котором ibid.); 5) Игнатия Кульчинского (униатского монаха, † 1741), не имеющий митрополитов лишних против летописей (в сочинении Specimen Ec­clesiae Ruthenicae, Pars 3, по новому Парижскому изданию Мартынова стр. 111 sqq); 6) известного Михаила Лекеня (Le Quien), но списку, сообщенному из Петербурга в 1730-м г., и так же, как каталог Кульчинского, не представляющий митрополитов лишних против летописей (Oriens Christianus I, 1261). Хронологические показания каталогов, не только дополняющие, но и поправляющие летописи или их игнорирующие, суть не что иное, как произвольные, ни на чем не основанные, предположения их авторов (или Польских историков, у которых берутся) и не имеют, помимо летописей, совершенно никакого значения.

1) Под свидетельствами не совершенно надежными разумеем свидетельства. Никоновской летописи, — I, 112, и Степенной книги, — I, 166 fin, которые говорят, будто в 1008 г. Иоанн построил две каменные церкви, — одну в Киеве, другую в Переяславле, каковое строение митрополитом каменных церквей есть дело совершенно невероятное.

2) Иаков и Нестор в Сказаниях о Борисе и Глебе, в чудесах. Копыстенский называет, как он говорит, по Киевскому помяннику Ионой. Это значит, что или переписчик помянника неправильно читал в своем оригинале или сам Копыстенский неправильно читал в помяннике сокращенное написание  (из Копыстенского Иона перешел и в другие каталоги). У Рубана в каталоге св. Димитрия читается, не знаем — кому принадлежащее, второму или первому: «под сим Ионою полагают некоторые Георгия и Никифора сомнительными».

3) В 1036 г. был в Киеве митрополит, ибо в этом году поставлен Новгородский епископ Лука Жидята.

285

 

 

в московских списках митрополитов Никоновской летописи, напечатанном в Летописях Археографич. Комиссии и читаемом в Волоколамск. рукописи № 529.

5. Иларион, поставленный в 1051 г.

6. Ефрем, упоминаемый под 1055 г. 1).

7. Георгий, упоминаемый под 1072 и 1073 гг. 2).

8. Иоанн 2-й, прибывший, если верить показанию некоторых позднейших источников, перед 1077 г. или не позднее сего года 3) и скончавшийся в 1089 г. 4).

1) В Новгородск. 1-й летоп. по Академ. списку в Продолж. Вивлиоф. II, 354, в Софийск. Временнике, в Новгородск. 2-й лет., в Никоновск. и Тверск. летт. Некоторые сомневаются в существования сего митрополита, но он есть, по свидетельству Копыстенского, в Киево-Софийском помяннике и во всех указанных московских списках.

2) Что касается до его прибытия около 1062 г., то основания в пользу сего предположения, приводимые преосвящ. Макарием (II, 14, прим. 20), не совсем тверды. Преп. Феодосий Печерский, нашедший, по летописцу, устав Студийского монастыря у одного монаха, пришедшего с митр. Георгием, по тому же летописцу, который должен быть предпочитаем Нестору, как современник Феодосиев, каковым последний не был, начал заботиться об искании устава не тотчас после вынесения монастыря из пещеры на верх земли, что по Нестору было в 1062 г., а спустя то или другое время. В 1061 г. и потом в 1069 г. был в Киеве митрополит, ибо в первом году поставлен Новгородский епископ Стефан, а во втором Новгородск. еп. Феодор. Под митрополитом 1069 г. по всей вероятности должен быть разумеем Георгий.

3) Житию Исаии Ростовского, по которому Исаия поставлен в епископы митр. Иоанном в 1077 г. (см. выше). В 1078 г. был в Киеве митрополит, ибо в сем году поставлен Новгородский епископ Герман.

4) Митр. Иоанн в надписании его Правила Иакову черноризцу, о котором ниже, называется пророком Христа или пророком Христовым: „  (анна), митрополита Русского, нареченного пророком Христа (Христовым)... Правило... Иакову черноризцу“. Это весьма загадочное прозвание объясняет нам племянник нашего митрополита, греческий писатель первой половины XII века, Феодор Птохопродром, который говорит: πάππου γὰρ εὐμοίρηκα Προδρομωνύμου καὶ θεῖον ἔσχον Χριστὸν ὠνομαομένον, γῆς Rωσικῆς πρόεδρον, ἀβρὸν ἐν λόγοις (у Миня в Патрол. t. СХХХIII col. 1412), т. е. мне выпало счастье иметь деда, который был со-именен Предтече (имел прозвание предтечи, Продрома), и я имел дядю, который назван был Христом, — предстоятеля Русской церкви, изящного в слове“. Из этого оказывается, что наше русское „наречение“ митрополита „пророк Христов“ есть перевод его греческого прозвания Христопродром (собственно бы нужно: предтеча Христов, но так перевести, вероятно, нашли неудобным и не сообразным).

286

 

 

9. Иоанн 3-й, преемник предшествующего, прибывший в 1089 г. или 1090 г. 1) и умерший после годичного правления.

10. Николай, упоминаемый под 1097 и 1101 гг. 2).

11. Никифор 1-й, прибывший 6 Декабря 1104 г. и умерший в Апреле 1121 г. (Лаврент. и Ипатск.) 3).

12. Никита, преемник Никифора, прибывший в 1122 г. (Лавр. и Ип.) и умерший 9 Марта 1126 г. (Лавр., по Ипатск. — в 1127 г.) 4)

13. Михаил, по Ипатской летописи прибывший в 1131 г., но вероятнее, что по крайней мере не позднее 1129 г. 5), оставивший кафедру и удалившийся в Константинополь в 1145 г. (Лавр.).

14. Клим или Климент, преемник Михаила, поставленный в 1147 г., после неоднократного удаления с кафедры окончательно оставивший ее в 1155 г. и упоминаемый как живой под 1164 г. (см. ниже) 6).

1) Первый год в Лаврент. лет., второй в Ипатск.

2) В 1096 г. был в Киеве митрополит, ибо в этом году поставлен Новгородский епископ св. Никита. Что касается до Ефрема, которого ставить Никоновская летопись (и за нею все каталоги) между Иоанном 3-м и сим Николаем, то он был не митрополит Русский, а епископ Переяславский, и носил имя митрополита только титулярно (см. о нем ниже).

3) У Татищева, — II, 169 fin., неизвестно откуда взятое баснословие, что он избран великим князем из епископов Полоцких и что по приказанию великого князя он поставлен самими русскими епископами.

4) По Татищеву, — II, 225, также из епископов русских, назначенный великим князем, но ходивший для поставления в Константинополь.

5) В Ноябре—Декабре 1129 г. поставлен Новгородский архиепископ Нифонт и предполагать, чтобы между Никитой и Михаилом был еще митрополит и чтобы Михаил явился после него так скоро, не представляется вероятным. По житию вел. кн. Мстислава (Феодора) митр. Михаил освящал построенную им в Киеве церковь св. Феодора (у Восток. в Опис. Рум. Муз. стр. 452 col. I fin.), а церковь, заложенная в 1128 г. (Лаврент. лет.), едва ли была строена более года.

6) Копыстенский свидетельствует, что в Киево-Соф. помяннике после Михаила стояло имя Константина, и потом сам ставит Климента, Константина и пр., так что у него выходят три Константина. Но тут должно видеть ошибочное примирение помянника с летописями. В помяннике, как необходимо думать, не стояло имени Климента, изглаженного его преемником по причинам, о которых скажем ниже. Находя в помяннике за Михаилом Константина, а в летописях Климента, Копыстенский и думает, что Константин помянника есть предшественник Климента, — Селлий, неизвестно на чем основываясь, после Михаила ставит под 1146 г. Кирилла (у Рубана в дополн. к Димитрию Ростовскому).

287

 

 

15. Константин 1-й, преемник Климента, пришедший в 1156 г. после Апреля месяца (Лавр. и Ип., cfr Новг. 1 лет.) 1), удалившийся с кафедры в 1158 г. и умерший в 1159 г. (Лавр. и Новгор. 1).

16. Феодор, преемник Константина, пришедший в Августе 1161 г. (Ип.), сидевший на кафедре или год и 10 месяцев или просто 10 месяцев и умерший в 1162 г. или 1163 г. 2).

17. Иоанн 4-й, преемник Феодора, пришедший в 1164 г. (Ин.). и умерший в 1166 г. (Новгор. 1; по свидетельству Татищева, неизвестно откуда взятому, III, 146,—Мая 12).

18. Константин 2-й, преемник Иоанна, пришедший в 1167 г. (Новг.) и упоминаемый потом по поводу одного события, которое Лаврентьевская летопись относит к 1169 г., а Ипатская к 1172 г.

19. Никифор 2-й, упоминаемый с 1182 по 1197 г. (Конечные годы в Ипатск.).

В одной из греческих рукописей московской синодальной библиотеки читается постановление Константинопольского патриаршего собора, имевшее место при патр. Михаиле Анхиале 24 Марта 1171 г., и в числе других присутствовавших на соборном заседании митрополитов называется Михаил Русский (Μιχαήλ Ῥωσίας) 3). Так как совершенно невероятно полагать, чтобы эго был предшествующий Михаил, все еще остававшийся в живых и присутствовавший на соборе в качестве бывшего Русского митрополита: то необходимо принимать его за Михаила 2-го, преемника Константинова и предшественника Никифорова. Но мы не решаемся пока поставить его прямо под номер по совершенному отсутствию его имени в каких-либо наших памятниках, так как остается при этом возможным предположение, что он был поставлен в Константинополе в митрополиты Русские, но за скорою смертью или почему-либо другому не приходил в Россию.

1) А поставленные не позднее Января месяца того же года (см. у Анжело Майо в Spicilegium Romanum, X, 19) и у Миня в Патрологии t. 140, col. 149 нач. (на соборе, бывшем 26 Января сего года присутствовал Русский митрополит).

2) Ипатская летопись говорит, что Феодор, пришедший (по ней) в Августе 1161 г., умер после 10-месячного правления в 1163 г. (под сим последним годом). Тут очевидно ошибка или в показании времени правления, или в годе смерти.

3) См. открытое письмо ко мне Л. С. Павлова, напечатанное в Правосл. Обозр. 1881 г., том I, стр. 352, и архим. Владимира Описание рукописей синодальной библиотеки, № 336, л. 89 об., стр. 495.

288

 

 

20. Гавриил.

21. Дионисий.

Ни о том ни о другом не упоминают летописи, но оба они, по свидетельству Копыстенского, находятся в Киево-Софийском помяннике, а равным образом находятся и во всех указанных нами выше Московских списках. Второго из них — Дионисия упоминает и одна из летописей, именно так называемая Типографская 1), только ставит его под таким годом, в котором по Лаврентьевской летописи был другой митрополит (под 1210 г., в котором по Лавр. следующий Матфей) 2).

22. Матфей, упоминаемый в первый раз под 1210 г. (Лавр.) и умерший 22 Августа 1220 г. (Лавр.) 3).

23. Кирилл 2-й, поставленный в Январе 1224 г. (Лавр.), скончавшийся в 1233 (Новгор. 1) 4).

24. Иосиф, прибывший в 1237 г. (Новг. 1) и затем более не упоминаемый.

Обычный способ поставления русских митрополитов в продолжение периода домонгольского был тот, что они не только посвящались, но и избирались патриархами Константинопольскими. Следовательно, все они долженствовали быть Греками. Но могли быть исключения, которых по летописям нам известно два и которые состояли в том, что Русские сами избирали своих митрополитов и сами поставляли их у себя дома своими епископами без сношений с патриархами. Были или не были другие исключения, кроме двух

1) Летописец, содержащий Российскую историю от 6714 (1206) лета до лета 7042 (1534). Москва, 1784, стр. 2.

2) У Татищева под 1198 г. упоминается митр. Иоанн, — Ш, 329.

3) Московский каталог или „Летописание бытности“ ставит после Матфея предшествующего Дионисия, а у Селлия (Дополнн. к Димитрию Рост. у Рубана) по нем еще другой Дионисий, посвященный будто бы в 1217 г...

4) Густинская летопись, которой следуют все каталоги, разделяет этого митр. Кирилла на двоих Кириллов — первый с 1225 г., второй с 1230. Не знаем, на чем она основывается, но необходимо думать, что ошибается, ибо Лаврентьевская летопись, говорящая о поставлении Кирилла в 1224 г., и Новгородск. лет., говорящая о смерти Кирилла в 1233 г., образом своего выражения ясно дают знать, что говорят об одном и том же, замечательном и выдававшемся из ряда других, митрополите („блаженный“). Что основания Густинской лет. новые и произвольные, это дается подозревать тем, что она называет своего первого Кирилла Русином вопреки помянутым летописям, которые обе называют Кирилла Греком.

289

 

 

известных, мы не можем сказать положительным образом, ибо сведения, которые мы имеем о митрополитах, весьма неполны и весьма недостаточны. Могли быть другие случаи, подобные указанным; могли быть равным образом и те случаи, что кандидаты в митрополиты были избираемы в России и из Русских и только посвящаемы патриархом. Обыкновенно предполагается, что ни первых случаев, кроме двух известных, ни вторых не было; предполагать это действительно есть наивероятнейшее, однако же не должно забывать, что это есть именно только вероятное и что в виду крайней, так сказать, небрежности летописей относительно известий о митрополитах и в виду пропуска такого исключительно важного события, как приход к нам из Греции первого митрополита, вероятность далеко не может быть признана первостепенною. Есть все основание и все право принимать, что митрополиты, вступление которых на кафедру отмечено в летописях и о вступлении которых говорится как о приходе: «приде митрополит»..., все были Греки (хотя и митрополиты, избранные в России и из Русских и только посвященные патриархом, тоже приходили бы). Таких митрополитов 9-ть, именно: Иоанн 3-й, Никифор 1-й 1), Никита, Михаил, Константин 1-й, Феодор, Иоанн 4-й, Константин 2-й, и Иосиф 2). Из остальных 9-ти, за исключением первого Леона, двоих Русских, поставленных в России (Илариона и Климента) и троих Киево-Софийского помянника Копыстенского (Кирилла 1-го, Гавриила и Дионисия) об одном, именно — Кирилле 2-м, говорится, что он «поставлен», а об остальных 8-ми ничего не говорится, ибо их вступления на кафедру совсем не отмечены в летописях. О Кирилле, которого вступление обозначено словом «поставлен», прямо сказано, что он был Грек, и таким образом летописи указанным путем не определяют нам национальности 8-ми митрополитов, о которых они говорят. Из этих 8-ми митрополитов о двоих, именно — Иоаннах 1-м и 2-м положительно известно, что они были Греки 3), а о третьем Георгии это может быть положительно утверждаемо на

1) Митр. Никифор 1-й прямо дает видеть в себе Грека в своем поучении на неделю Сыропустную, о котором ниже.

2) Иосифа Новгородская летопись даже прямо называет Греком: «приде митрополит Грьчин из Никея в Киев, именем Есиф".

3) Об Иоанне 1-м см. выше стр. 268; национальность Иоанна 2-го известна из языка его сочинений, о которых ниже, в главе о просвещении, и см. также выше стр. 286, прим. 1.

290

 

 

основании свидетельств, хотя не прямых, но совершенно достаточных 1), и наконец о третьем — Никифоре 2-м некоторыми непрямыми указаниями дается это подозревать 2). Следовательно, не имеется у нас никаких данных для определения национальности 7-ми митрополитов, — четырех, о которых говорят летописи (Феопемпта, Ефрема, Николая и Матфея) и трех Киево-Софийского помянника. Если должно быть признано за вероятнейшее то, что не было у нас в период домонгольский других случаев поставления митрополитов в самой Руси, кроме двух известных: то вместе с этим и относительно национальности 7-ми сейчас указанных митрополитов вероятнейшее будет то, что все они были Греки; только относительно вероятности должно быть повторено то же самое, что сказано выше.

До какой крайней степени скудными сведениями мы обладаем о митрополитах наших периода домонгольского и об их делах, это мы давали знать уже не один раз выше. Ряд митрополитов весьма не короткий; но мы совершенно избавлены от труда излагать и обозревать деятельность не только всех их, многих или некоторых между ними, но хотя бы одного из всех. В летописях мы находим небольшое количество общих отзывов о митрополитах; отчасти из летописей, отчасти из других источников мы знаем, и притом самым плохим образом, два-три, а точнее говоря один-два, случая из их правительственной деятельности, — и только. Общих отзывов о митрополитах читаем в летописях пять, — три о Греках и два о двоих Русских. Из трех отзывов о Греках два хвалебные и один укоризненный. О митрополите Иоанне 2-м († 1089) летопись отзывается с величайшими похвалами, как о человеке исключительном: «бысть муж хитр книгам и ученью, милостив (к) убогим и вдовицам, ласков же ко всякому — богату и убогу, смирен же и кроток, молчалив, речист же 3), книгами святыми утешая печальныя, и сякого (такого) не бысть прежде в Руси,

1) Преп. Феодосий Печерский нашел в Киеве Студийский устав у Михаила чернца монастыря Студийского, „иже бе пришел из Грек с митрополитом Георгием“, лет. под 1055 г. (ясно дает Георгий видеть в себе Грека и своим неверием в святость мучеников Бориса и Глеба, о чем в Несторовом житии последних).

2) Дело епископа Ростовского — Полоцкого Николая, о котором Лавр. лет. под 1185 г., а Ипатск. под 1183 г., и в котором дает себя видеть его предилексия к Грекам.

3) Молчалив и речист в одно и то же время, нет сомнения, должно понимать так, что молчалив на пустяшные речи, а речист на учительныя.

291

 

 

ни no нем не будет сяк» 1). Митрополит Кирилл 2-й, предпоследний за период домонгольский (†1223), был по отзыву летописи «учителен зело и хитр ученью божественных книг» 2). Отзыв укоризненный летопись делает о митр. Иоанне 3-м, преемнике Иоанна 2-го, который был по ней человек слабый духом и по причине скопчества крайне болезненный телом (а также, вероятно, и странный видом, — безбородый) 3) и который занимал престол митрополичий весьма не на долгое время, как странная тень: в год смерти Иоанна 2-го, говорит летопись, «пошла Янка, дочь Всеволодова, в Грецию (к своим родственникам), и привела с собой митрополита Иоанна скопца; когда его увидели, то все люди сказали: «да это пришел мертвец»; он умер, пробыв (на кафедре) от года до года (т. е. ровно один год.); был он муж некнижен, но умом прост и просторек» 4). О двоих Русских летописи отзываются — об Иларионе: «(бе) муж благ, книжен и постник» 5), о Клименте: «бысть книжник и философ так (такой), яко же в Русской земли не бяшеть» 6). Эти общие отзывы летописей о митрополитах, в которых почти исключительно обращается внимание на книжность и учительность, дополняются для нас в том же отношении сохранившимися до настоящего времени сочинениями митрополитов. На основании сих последних должны быть причислены к учительным из числа Греков, кроме Иоанна и Кирилла: первый митрополит Леон (как упомянули мы выше) и потом Георгий и Никифор 1-й (о чем см. ниже, в главе о Просвещении). Сохранившиеся сочинения Иоанна 2-го вполне подтверждают отзыв летописи об его книжности и учительности, а одно сохранившееся сочинение митр. Илариона дает видеть в нем человека не просто книжного, а совсем выдающегося из ряда вон.

Из правительственной деятельности митрополитов периода домонгольского, как мы сказали, известно один-два случая. Совершенно точно говоря, их известно два. Случаи эти относятся не к деятельности конструитивной (если позволительно так выразиться),  

1) Под 1089 г.

2) Лаврентьев. лет. под 1224 г.

3) В Греции скопцы между монахами составляли явление весьма обычное. Откуда они брались, скажем ниже в главе о монашестве.

4) Под 1089 г.

5) Под 1051 г.

6) Ипатск. лет. под 1147 г.

292

 

 

а к деятельности текущей, обычной, т. е. они представляют собою не случаи каких-либо новых мероприятий на пользу церкви, а случаи проявления обычной власти митрополитов, именно — случаи суда митрополитами епископов. Мы уже предваряли выше, что они известны весьма плохо. Первый случай: в 1055-м г. был оклеветан пред митрополитом Ефремом Новгородский епископ Лука Жидята одним из своих холопов; вызванный митрополитом в Киев, он был осужден им и просидел в заключении три года, после чего успел оправдаться и снова возвратился на свой стол, а клеветника постигла жестокая казнь 1). Как совершаем был суд, — что знать было бы для нас главное, т. е. по каноническим правилам соборно с епископами или вопреки этих правил единолично, на это, к сожалению, вовсе не намекается. Во всяком случае для нас замечательно тут то, что епископ подвергается казни заточения, которая, если не ошибаемся, есть казнь неканоническая, и что клеветник подвергается духовною властью гражданскому кровавому наказанию — урезанию носа и обеих рук (впрочем, может быть, был подвергнут наказанию не духовною властью, а гражданскою, по представлению первой и по собственному суду). Второй случай: в 1156-м г. Андрей Боголюбский, желая удалить с своей Ростовской кафедры епископа Нестора, прислал его в Киев на суд к митрополиту Константину 1-му с какими-то на него обвинениями. На этот раз суд, окончившийся оправданием епископа, как сообщает источник о нем говорящий, но в показании о процессе суда не особенно впрочем надежный 2), производим был соборно, причем дело подвер-

1) Новгородск. 1-я лет. по Академ. сп. в Продолж. Вивлиоф. I, 345, Новгородск. 2-я лет. и Софийск. Временн. под 1055-м г. говорят: «(В) сем же лете клевета бысть, на епископа Луку от своего холопа Дудики, и изыде из Новгорода и иде к Киеву, и осуди (его) митрополит Ефрем, и пребысть тамо три лета». Никоновская летопись и за нею Тверская дополняют: «от своего холопа Дудики в неподобных речех» и «осуди митрополит Ефрем по Дудикивым речем и злых его другов Демьяна и Козмы клеветам». Первые летописи под 1058-м г.: «архиепископ (sic) Лука прия свой стол в Новгороде и свою волость, Дудице же холопу оскомины — урезаша ему носа и обе руце и бежа в Немцы». Вторыя:... «в Немцы, сице же и его лукавым советникам Козме и Домьяну достойное воздаша злодеянию их».

2) Послание Константинопольского патриарха Луки Хризоверга к Андрею Боголюбскому, — Никон. летоп. II, 182 и у преосвящ. Макария т. 3. изд. 2. стр. 299. Мы называем послание в показании о процессе суда источником не особенно надежным потому, что патриарх, может быть, говорит об этом процессе суда со слов самого Нестора. Лаврентьевская летопись говорить под

293

 

 

галось продолжительному и тщательномѵ исследованию, иначе сказать, суд производим был сообразно каноническим о нем постановлениям 1).

Итак, за целые двести пятьдесят лет, за целый период времени мы не имеем совершенно никаких сведений о церковно-правительственной деятельности наших митрополитов. Это, конечно, в высшей степени прискорбно; однако необходимо надлежащим образом смотреть на предмет и не спешить делать выводов, которые делать было бы несправедливо. Некоторые, смотря с предубеждением на господство у нас Греков, от этого решительного отсутствия в летописях известий о деятельности митрополитов спешат заключать к решительному отсутствию сколько-нибудь замечательных совершенных ими дел, и затем спешат заключать о крайней или, по меньшей мере, несомненной их митрополитов Греков недоброкачественности. Специальную речь об этом мы будем вести несколько ниже, а здесь пока ограничимся одним простым замечанием, что подобное заключение далеко не основательно.

Мы сказали выше, что по каноническим правилам митрополиты обязаны были ежегодно собирать к себе на собор подведомых им епископов для рассуждения о нуждах церкви и для решения дел, подававшихся на апелляцию к их — митрополитов суду от суда епископов. К величайшему сожалению надлежит думать, что наша Русская церковь с самого древнего времени подлежит укору в несоблюдении этого весьма важного предписания канонических правил о митрополичьих ежегодных соборах. Необходимо думать, что в период домонгольский епископы собирались к митрополиту в Киев гораздо чаще, нежели как это стало впоследствии, и что со-

1156-м г., что «на туже зиму иде епископ Нестор в Русь и лишиша и епископьи»; но Никоновская летопись дополняет, что Нестор, осужденный было митрополитом в 1156-м г., был оправдан им после нового испытания его дела в следующем в 1157-м г.. Она называет обвинителями его или, как она говорит, клеветниками на него «своих домашних»; но из послания патриарха к Боголюбскому видно, что обвинителем был не кто иной, как сам князь и что домашние епископа были только свидетелями (и—по уверению Никон. лет. — подвергались наказанию от митрополита за лжесвидетельство).

1) Еще известны два случая проявления митрополитами своей власти над епископами, именно — митр. Климентом над епископом Новгородским Нифонтом и митр. Константином 2-м над Ростовско-Суздальским епископом Феодором или Феодорцем. Но они суть случаи не столько суда, сколько личной расправы митрополитов с епископами; о них скажем ниже.

294

 

 

боры не ежегодно регулярные и необязательные были устрояемы митрополитами сравнительно довольно нередко. Со всею вероятностью следует предполагать, что в продолжение этого периода в отношениях митрополитов к епископам было значительно более простоты и духа братства, гораздо менее духа высокого начальства с одной стороны и духа чиновничьей субординации с другой, нежели как то стало потом на Москве. При этой предполагаемой со всею вероятностью относительно того времени простоте отношений следует полагать, что без дальних и без всяких формальностей епископы обращались к митрополиту и лично являлись в Киев всякий раз, как это находили почему-нибудь нужным. Но за всем сим необходимо думать, что у нас не было введено и не существовало в домонгольский период обычая ежегодно и регулярно собирать предписанных каноническими правилами соборов митрополии или иначе всей Русской церкви, которая представляла из себя митрополию, ибо на существование обычая таких ежегодных соборов мы не находим решительно никаких указаний ни в летописях ни в каких-либо памятниках домонгольского периода. Нельзя винить в этом одних митрополитов; по всей вероятности, они виноваты были даже всех менее. Мы знаем, что и в Греции епископы весьма неохотно являлись на эти соборы, которые слишком ограничивали их власть 1); тем более это должно было случиться у нас, где в дальности епископий от митрополии существовал, до некоторой степени, основательный предлог уклоняться от сих соборов, и где, как положительно свидетельствует нам митрополит Иоанн 2-й в так называемом Правиле черноризцу Иакову, епископы уклонялись от соборов и не ежегодных и не срочных, а созывавшихся митрополитами по требованию нужд 2). Эти последние виновны только тем, что не настаивали, во что бы то ни стало, на точном исполнении

1) Лаодикийск. соб. пр. 40, 4-го всел. соб. пр. 19, 6-го всел. соб. пр. 8 fin. (Карфагенск. соб. пр. 53 по пространному чтению у Ралли и П., III, 433). Относительно времени, соответствующего нашему периоду домонгольскому, см. патр. Алексея у Ралли и П., V, 27).

2) В Памятниках древне-русского канонического права, изданных A. С. Павовым и составляющих VI том Русской Исторической библиотеки, col. 18, §31: „иже не послушають епископи своего митрополита совокуплятися призываемии от него сбор сотворити, иже (так как) зле творящаа, посварити их отеческим наказанием“. Разуметь эти слова митр. Иоанна о правильных ежегодных соборах мы не находим основательным, ибо самый образ выражения показывает, что тут разумеются соборы не ежегодные, а созываемые по мере нужды.

295

 

 

канонических требований относительно помянутых соборов. Весьма прискорбно это, от чего бы ни случившееся, опущение не столько, но отношению к самому периоду домонгольскому, сколько по отношению к последующему времени. В период домонгольский митрополиты Греки, последуя добрым обычаям своей родины, нет сомнения, и при отсутствии сих регулярных соборов в достаточной степени поддерживали дух коллегиальности и братства между епископами и дух совещательности в общецерковном управлении. Но после перенесения кафедры митрополии в Москву, в иных людях и под иными влияниями, начался тот дух разъединения и разобщения, которому могли бы воспрепятствовать только помянутые соборы. Если бы Москва наследовала от Киева обычай ежегодно совещаться о делах церкви, то вероятно весьма много хорошего напридумывала бы она на пользу сей последней...

В период московский наши митрополиты имели обычай изредка обращаться к духовенству и к мирянам митрополии с своими учительными окружными посланиями. Хотя от митрополитов нашего периода неизвестно ни одного такого послания, однако мы имеем основания полагать, что обычай ведет свое начало от них (основания укажем во 2-м томе).

Что касается до путешествий наших митрополитов в Константинополь, к патриарху, то нам известно несколько, весьма немного, частных случаев того, что митрополиты находились в Константинополе; но как именно часто предпринимали они путешествия, это остается нам совершенно неизвестным 1).

В числе митрополитов периода домонгольского, как мы сказали, двое были не Греки, а природные Русские, избранные и поставленные в самой России. Так как обычный порядок был тот, чтобы митрополиты избирались и посвящались в Константинополе, то само собою предполагается, что эти два случая представляли собою события исключительные.

1) Частные известные случаи и всего ограничиваются числом четырех: при патр. Иоанне Ксифилине (1064—1075) присутствовал на патриаршем соборе не называемый по имени русский митрополит, см. выше стр. 270; в 1073-м году митр. Георгий, по свидетельству нашей летописи, находился в Греции; на одном из соборов, бывших при патр. Николае Грамматике (1084—1111) присутствовал не называемый по имени Русский митрополит, — выше стр. 270; на соборе 1171-го года присутствовал русский митрополит Михаил, — выше стр. 288.

296

 

 

Первый случай имел место при втором христианском государе нашем, — при Ярославе Великом. Летопись говорит, что в 1051-м г. Ярослав, собрав епископов, поставил в св. Софии митрополитом Илариона, который был пред тем священником при церкви находившегося под Киевом великокняжеского села Берестова 1), который отличался весьма строгой, подвижнической, жизнью 2) и который был человек необыкновенно умный, вероятно — отлично по своему времени образованный и блистательно, из ряду вон, красноречивый, о чем скажем ниже. Летопись ни единым словом не говорит, что заставило Ярослава поставить Илариона, т. е. поставить митрополита у себя дома и своими епископами, без всякого сношения с Греками 3), и следовательно — остается делать только догадки. Одна из позднейших летописей, именно — Никоновская, а вслед за нею и некоторые из новых исследователей, предполагают, что причиной была война Ярослава с Греками. Но предположение это не может быть признано основательным: Ярослав имел войну с Греками в 1043-м г.; чрез три года, следовательно — в 1046-м г., был заключен мир и от него до поставления Илариона прошли целые пять лет. За сим, остается предполагать, как и предполагает большинство новых исследователей, что Ярослав был недоволен существовавшим порядком избрания и поставления митрополитов, по которому мы должны были получать Греков, приходивших из Константинополя, и что он хотел ввести новый порядок их избрания и поставления — из природных Русских и в самой России. Предположение само по себе представляется весьма естественным и вероятным. Если мы припомним то, чтó говорили выше о полученной нами сначала автокефалии, то оно будет казаться еще более вероятным, именно — тогда можно будет объяснять дело так, что Ярослав хотел возвратить эту данную нам и тотчас же отнятую автокефалию. Как однако, по-видимому, ни вероятно предполагать все это, мы с своей стороны весьма и крайне сомневаемся, чтобы и на самом деле предполагать это было должно. Что Ярослав мог стать недоволен существовавшим порядком, что он мог иметь мысль и желание ввести новый порядок, а тем более возвра-

1) В местности Печерского монастыря.

2) О жизни летопись под 1051-м г.

3) Вся речь летописи о поставлении Илариона состоит в следующем: «в лето 6559 постави Ярослав Лариона митрополитом Руси в святей Софьи, собрав епископы».

297

 

 

тить порядок первоначальный (автокефалию), это, повторяем, само по себе весьма возможно. Но нет совершенно никаких положительных признаков думать, чтобы это и на самом деле было так. Ярослав был отец, память которого свято чтили его дети. Если бы он имел помянутую мысль, то он, конечно, завещал бы ее сим последним; а если бы это было так, то необходимо было бы ожидать, что сыновья его будут настаивать на введенном им новом порядке и будут стараться его отстаивать. Никаких следов ничего подобного однако мы вовсе не видим. Правда, что летописные известия, которые мы имеем за то время, чрезвычайно скудны и неполны; но если бы не нарочными речами, то по крайней мере какой-нибудь обмолвкой и каким-нибудь случайным замечанием летопись дала бы знать, что была после Ярослава борьба за введенный им новый порядок; но никаких и подобных случайных намеков вовсе неизвестно. На другой год после смерти Ярослава мы находим на кафедре митрополичьей Грека Ефрема 1). Если бы было известно, что он пришел еще при нем, то это положительно и прямо значило бы, что Ярослав, ставя Илариона, не думал вводить никаких новых порядков. Но предположим, что Ефрем пришел не при нем, а уже после его смерти. На другой год после смерти отца дети принимают митрополита Грека: вероятнейшее отсюда заключение, конечно, есть то, что отец не завещал детям не принимать Греков. Мы полагаем, что поступок Ярослава гораздо вероятнее понимать просто как отдельный поступок, при котором не имелось в виду ничего общего и ничего дальнейшего, а также и ничего прежнего. Ярославу очень понравился Иларион, который, сколько мы знаем о нем, действительно заслуживал самой полной любви. Желая видеть его митрополитом, он и приказал епископам поставить его — не потому, чтобы имел в виду начать им ряд митрополитов

1) Что Ефрем был Грек, положительным образом этого нам неизвестно, но, как говорили мы выше, эхо есть вероятнейшее предполагать. Видеть в Ефреме самого Илариона под монашеским именем, представляется нам совершенно не основательным: летописец называет Илариона тем именем, которое он носил в митрополитах, следовательно — это имя и есть монашеское, а как назывался он в миру, летописец этого не сообщаете (вероятно, потому, что не знает). От самого Илариона сохранилось исповедание веры, данное им письменно пред принятием сана митрополичьего, и под этим исповеданием он подписался: «мних и прозвитер Иларион», см. Прибавлл. к Творр. свв. Отцц. ч. II, 1844-го года, стр. 255.

298

 

 

из природных Русских, а потому только, что именно его хотел видеть митрополитом. Ярослав знал Илариона, который, весьма возможно, был его духовником, как человека строго-подвижнической жизни, блестяще талантливого и высоко образованного, и ему могло казаться обидным для русской чести, чтобы, обходя такое светило, посылать за митрополитом в Грецию. Из-за одного человека, по-видимому, не стоило решаться на то, чтобы входить в ссору с Греками. Но Ярослав был такой государь, который нисколько не стеснялся Греками, — захотел и сделал, не обращая никакого на них внимания 1). Что поступок Ярослава должен быть понимаем именно так, как мы его понимаем, в пользу этого говорят и некоторые, положительно известные нам, обстоятельства. Если бы Ярослав, ставя Илариона в митрополиты, хотел начать с него новый порядок, то это означало бы разрыв церковного союза с Греками, а вместе с сим последним и вообще вражду его к ним. С другой стороны и Греки, если бы дело действительно имело себя так, воспылали бы той же враждой к Ярославу. Между тем, или пред самым поставлением или после самого поставления Илариона Ярослав женил своего любимого сына Всеволода на греческой царевне 2). Если брак имел место до поставления, то он свидетельствует, что не было вражды с Греками у Ярослава; если после поставления, то он свидетельствует, что не было таковой вражды у Греков к нему. Сейчас указанное обстоятельство располагает нас думать, что поставление Илариона не имело своим следствием даже и кратковременного недоразумения и неудовольствия с Греками, что, поставив его, потому что хотел поставить его именно, Ярослав тотчас же затем вошел в сношения и объяснения с последними. Представив и объяснив им, что случившееся поставление

1) Относительно позднейшего времени мы знаем, что Греки очень не торопились с замещением кафедры русской митрополии, когда она упразднялась. Если это было так и в древнее время, то можно предполагать, что Ярослав был рассержен к оскорблен медлением Греков и что, не желая ждать, он и поставил митрополита в самой России. Когда митрополит был поставлен, Греки могли извиниться перед ним, а таким образом и дело могло быть улажено.

2) На какой-то близкой родственнице Константинопольского императора Константина Мономаха (1042—1054), но не на его дочери, ибо Константин, сколько известно, дочерей не имел (от сего и старший сын Всеволода Владимир прозван Мономахом). В каком году женат был Всеволод, мы не знаем, но нервное дитя у него (помянутый сейчас сын Владимир Мономах) родилось и 1053 г.

299

 

 

должно быть понимаемо как отдельный и исключительный случай, не долженствующий иметь никаких дальнейших последствий, он этим вполне их и удовольствовал, заставив признать совершившийся факт, а таким образом по поводу поставления не был нарушаем и мир церковный. Считаем нужным прибавить к сему еще нечто, что берем из области только вероятного. В 1055-м г., как мы говорили выше, имел место суд митр. Ефрема над Новгородским епископом Лукой Жидятой. Новгородские летописи не указывают причин суда, но летопись Никоновская утверждает, что епископ был оклеветан пред митрополитом «в неподобных речех». Согласившись признать это дополнительное сообщение Никоновской летописи, согласившись за тем думать, что неподобные речи относились к самому митрополиту, весьма вероятно будет понимать дело так, что Лука Жидята — природный Русский высказывал свое недовольство тем, что после митрополита из Русских (Илариона) снова явился на кафедру Грек. Но если мы согласимся на все это, то тут же будем иметь и доказательство, что князья нисколько не разделяли негодования епископа: нисколько не защищенный последними, Лука был сужден и осужден митрополитом, и пробыл в Киеве (в большем или меньшем заключении), пока не успел так или иначе оправдаться, три года.

Второй случай имел место через сто лет после Ярослава, в половине XII века. В 1145-м году, в правление великого князя Всеволода Олеговича (из рода князей Черниговских, внука Святослава Ярославича), митрополит Михаил, занимавший кафедру в продолжение 16 — 14 лет (см. выше), оставил Киев и удалился в Константинополь к патриарху. В 1147-м году преемник Всеволода († 1146) великий князь Изяслав Мстиславич (из племени Мономаховичей, родоначальник линии князей Волынских, внук Владимира Мономаха) поставил преемника Михаилу, митрополита Клима или Климента, из природных Русских и в самой России без сношений с патриархом. К этим кратким известиям летописи, к сожалению, не прибавляют совершенно никаких комментариев относительно вопросов: почему и что. Само собою, конечно, разумеется, что Михаил оставил Киев и удалился в Константинополь по каким-нибудь неудовольствиям; можно разуметь тут, как обыкновенно разумеют, неудовольствия на междоусобия князей, которые были особенно сильны в княжение именно Всеволода, так как он, по

300

 

 

своим личным целям, нарочито возбуждал и поддерживал их 1); но вероятнее разуметь какие-нибудь личные, неизвестные нам, неудовольствия с великим князем, ибо в период домонгольский междоусобия князей были так обычны, что если бы митрополиты хотели оставлять из-за них престол, то ни один из них не остался бы на нем до смерти. По той или другой причине удалился Михаил, но представляется затем вероятнейшим думать, что Изяслав решился поставить преемника ему в самой Руси не в гневе на его поступок, а в гневе на поведение патриарха Константинопольского после его поступка, именно — на медление последнего дать Русским митрополита. Михаил удалился не при нем, а прп его предшественнике, с которым он не имел ничего общего и к которому, за его поведение по отношению к себе, не мог питать и сохранять иных чувств, кроме чувства вражды (Всеволод устранил было Изяслава от великокняжеского престола, желая передать его своему брату Игорю Олеговичу); следовательно — весьма сомнительно, чтобы он мог наследовать от первого гнев на поступок митрополита, та или другая была причина последнего. Что касается до патриарха, то этот, вследствие жалоб Михаила на Русских, мог медлить назначением нового митрополита с целью изъявить им свое неудовольствие и наказать их, что и могло возбудить гнев Изяслава, которому досталось, так сказать, в чужом пиру похмелье, т. е. приходилось нести наказание за вину других 2). Летопись сообщает 3), что Михаил, удаляясь из Киева, оставил епископам рукописание о том, «яко не достоит им без митрополита в святей Софьи (т. е. Киевской митрополичьей) служити». Так этому надлежало быть и по правилам каноническим 4); тем более нарочитое подтверждение

1) Cfr Соловьева Истории России т. 2, изд. 4 стрр. 110, 112 и 114.

2) В 1145-м году патриархом Константинопольским был Михаил Оксит или Куркуя; в следующем 1146-м году его сменил Козма Аттик, который низложен был в Феврале 1147-го года и после которого престол оставался праздным до конца Декабря 1147-го года, когда занял его Николай Музалов. Очень может быть, что эти смена патриархов и незамещенность кафедры, а не что-нибудь другое, и были причиной медления в поставлении Русского митрополита.

3) Ипатская под 1147-м годом.

4) По которым епископ не может делать ничего архиерейского, а в том числе и совершать служений в храмах, без дозволения местного епископа, см. прр. Апост. 35, 6 Всел. соб. 20 и Антиох. соб. 13 и 22, и толкования на них (если отсутствует дозволяющий, то не может быть дано и получено дозволения).

301

 

 

правил митрополитом долженствовало произвести то, чтобы их нарушение казалось преступлением. Михаил оставил свое рукописание, нет сомнения, с целью наказать Всеволода Олеговича лишением архиерейского служения в главном храме его столицы; но за смертью Всеволода, вследствие медления патриарха назначить нового митрополита, наказание приходилось нести Изяславу. Лишение архиерейского служения само по себе не было обстоятельством первостепенной важности, но оно должно было сильно оскорблять гордость и щекотливость великого князя, ибо чрез это, к унижению перед другими князьями, он представлялся как бы находящимся под епитимией и под запрещением. Между тем Изяслав Мстиславич, один из выдающихся по своему характеру князей периода домонгольского, был вовсе не из числа тех людей, которые имеют наклонность терпеливо сносить оскорбления своей гордости. По той или другой причине Изяслав решил избрать и поставить преемника Михаилу в самой России, не обращаясь к патриарху, но главный вопрос здесь состоит в том, что имел он при сем в виду? Хотел ли поставить митрополита подобным образом только на этот один раз или же хотел установить новый способ избрания митрополитов вообще на будущее время? Известно, что считается имеющим положительное свидетельство в свою пользу второе. Однако, это положительное свидетельство относится не к самому поставлению Климента, а к дальнейшему, и, как увидим ниже, не имеет никакого значения и смысла. О поставлении Климента говорят летописи Лаврентьевская и Ипатская, первая весьма кратко, вторая довольно подробно, и обе говорят так, что обходят совершенным молчанием наш вопрос, именно — одна кратко сообщая, а другая довольно подробно рассказывая о нем, как о событии случившемся в таком-то году, и ни единым словом не касаются того, как его понимать. Вся речь Лаврентьевской летописи есть следующая: «В лето 6655 (1147) Изяслав постави митрополита Клима, калугера Русина, особь с шестью епископы, месяца Июля в 27, на память святого Пантелеимона». «В то же (1147-е) лето, — пишет Ипатская летопись, — постави Изяслав митрополитом Клима Смолятича, вывед из Заруба», затем рассказывает об обстоятельствах поставления, о протесте против него некоторых епископов и только. Если бы мы имели перед собою речи людей, у которых в обычае говорить определенно и обстоятельно, тогда было бы для нас несомненно, как понимать это совершенное умолчание о смысле события: умалчи-

302

 

 

вается, обыкновенно, то, что само собою подразумевается и чего по этой причине рассказывающему не приходит на ум замечать нарочито; следовательно, тогда было бы для нас несомненно, что случай, о котором нам повествуется без всякого замечания и пояснения, как понимать его, должен быть понимаем как случай единичный, ибо при подобном образе повествования это подразумевается само собой, а что-либо другое никак не может подразумеваться, или иначе сказать — подразумевается только это, а не что-либо другое. Но наши летописцы в отношении к церковным делам, как мы уже давали знать много раз выше, вовсе не могут быть признаны людьми, имеющими наклонность говорить определенно и обстоятельно; а следовательно, и обычный способ понимания людских речей не может быть приложен к их указанным речам (потому что в отношении к их речам о церковных делах никогда не будет для нас несомненным, чтобы недосказанное было то, что само собою должно быть подразумеваемо, а не то, что они по своему обычаю просто не досказывают). Когда невозможно толковать людей с уверенностью, то остается толкование вероятное. Это последнее, конечно, есть то, что в другом случае, т. е. в приложении к другим людям, было бы несомненным. Таким образом, речи летописцев о поставлении Климента Изяславом представляется вероятнейшим понимать так, что последний в один данный раз хотел поставить митрополита в России и не имел намерения навсегда ввести новый порядок избрания митрополитов. Считать наиболее вероятным первое, а не второе, заставляет и собственное поведение Изяслава. Поставив Климента в митрополиты, он не входил в сношения с патриархом, чтобы испросить у него митрополиту признание законности, — это мы знаем положительно 1). Следовательно, если предполагать, что Изяслав, ставя Климента, имел намерение ввести новый порядок поставления митрополитов, то нужно будет понимать его поведение так, что он хотел сделать это самовольно, не ища согласия патриарха. Но сделать это значило произвести схизму и раскол между Русскою церковью и Греческой: чтобы решился на последнее Изяслав Мстиславич или вообще какой бы то ни было Русский князь XII в., это представляется нам весьма сомнительным. Другое дело поступок единичный: разгневанный патриархом князь

1) Из речей Клименту епископа Новгородского Нифонта, Ипатск. лет. под 1147-м и 1159-м годами.

303

 

 

мог отмстить первому тем, что на один раз восхитил у него его право ставить митрополитов и произвел временную схизму. За личное оскорбление, которое Изяслав находил в поведении патриарха по отношению к себе, он мог иметь желание и во гневе решимость отмстить тем же личным оскорблением; но идти далее, внести постоянную смуту в церковь, — это в виду всегдашней благоразумной умеренности наших князей, которым никогда не был присущ дух крайнего радикализма, представляется весьма маловероятным. Но если бы мы вопреки того, что представляется вероятнейшим на основании летописей и на основании истории самого дела, как мы ее знаем, все-таки захотели представить его себе так, что Изяслав не только в один данный раз хотел поставить митрополита в самой России, а вообще ввести новый порядок ставления митрополитов, то и в этом случае обычные представления, будто таково было желание всей Руси, сильно будто бы оскорблявшейся и тяготившейся властью митрополитов Греков, были бы далеко неверны. Лаврентьевская летопись говорит, что Изяслав поставил Климента в митрополиты «особь с шестью епископы». Это «особь» значит то, что Изяслав поставил Климента не по совету и соглашению с другими князьями, а без них и вопреки им, один сам собой, и, следовательно — те или другие мысли были у него при поставлении Климента, прочие князья не разделяли их и не сочувствовали им. До какой степени между прочими князьями было мало противников власти митрополитов Греков, если только сам Изяслав вообще был им, видно из того, что, к ним не принадлежал родной брат Изяслава, находившийся с ним в наилучших братских отношениях — Ростислав Смоленский (как увидим ниже). В этом случае оставалось бы верным только то, что большинство Русских епископов было против власти митрополитов Греков или по крайней мере не за нее.

В 1147-м г. в России было 10 или 11 архиерейских кафедр 1), из них одна была праздною2); следовательно, всех епископов

1) Десять: Черниговская, Переяславская, Владимиро-Волынская, Белгородская, Юрьевская, Туровская, Полоцкая, Новгородская, Ростовская и Смоленская; одиннадцатая — Галичская открыта неизвестно когда до 1165-го г. и весьма возможно, что в 1141-м г. (см. ниже в приложении к этой главе: Честнейшие известия об епархиях).

2) Туровская, епископ который в 1146-м г. удален был с кафедры Изяславом по причинам политическим, Лаврент. и Ипат. летт.

304

 

 

было 9 или 10. Из этих 9-ти или 10-ти епископов явились к Изяславу на собор в Киев для избрания и поставления митрополита в самой России, по свидетельству Лаврентьевской летописи, шестеро, а по свидетельству Ипатской летописи, как кажется, в данном случае более верному, пятеро 1). Из остальных епископов двое не явились на собор потому, что были против поставления митрополита в России, а о мыслях прочих ничего неизвестно и очень может быть, что они уклонились от собора не по собственным воле и намерению, а по причинам независящим, т. е. потому, что не желали их участия в соборе их удельные князья 2). Из двоих епископов, прямо заявивших свое несогласие на поставление Климента и протестовавших против него, один был Грек; следовательно из всех Русских епископов, которые были родом Русские, протестовал только один 3). Передавая часть или же вообще сущность соборных рассуждений, Ипатский летописец пишет, что епископ Черниговский, или старший по столу между присутствовавшими, или более других авторитетный лично, говорил: «я знаю, что епископы, составив из себя собор, имеют право поставить митрополита 4)....

1) Ипатский летописец, вообще обнаруживающий в себе человека более близко знакомого с делом о поставлении Климента, прямо перечисляет епископов, присутствовавших на соборе, именно — по нему они были: Черниговский, Переяславский, Владимирский, Белгородский и Юрьевский.

2) Ипатская летопись как будто представляет дело таким образом, что епископы, несогласные на поставление Климента, протестовали на соборе. Но Новгородская 1-я лет., весьма подробная о своем Новгородском епископе Нифонте, бывшем против поставления Климента, ничего не говорит об его путешествии в Киев в 1147-м г., и слова, с которыми Ипатск. летопись заставляет Нифонта обращаться к Клименту как бы на соборе, могли быть говоримы только уже после него (когда Климент был посвящен). Само по себе непонятно, зачем епископы, несогласные на поставление Климента, прибыли бы на собор (и даже — как были бы пущены на него), и Нифонт, если бы был на нем, должен был попасть в заточение тотчас после него (Впрочем, если в летописи, в данном месте, изменить пунктуацию и в перечислении епископов, присутствовавших на соборе, после «Володимерьскии Федор» поставить не запятую, как в печатном, а точку: то и она не будет говорить, что епископы несогласные присутствовали на соборе).

3) Что касается до епископа Полоцкого, то его считать протестовавшим, на основании Ипат. лет. под 1156-м г. (2-го изд. стр. 333), нет никакого достаточного основания, — он мог быть только человеком гибким.

4) „Аз сведе, яко достоит сшедшеся епископом митрополита поставити“. Можно понимать не совсем определенного летописца и так, что епископ говорил это Изяславу до собора, т. е. что последний, желая поставить митрополита

305

 

 

я знаю, что мы имеем право поставить; к тому же у нас есть глава святого Климента: как Греки ставят (патриархов) рукой святого Иоанна, (так и мы поставим митрополита» 1). «Так порешили», говорит летописец, и 27 Июля 1147-го г. был поставлен в митрополиты главою св. Климента избранный вел. князем кандидат — Клим или Климент, монах и схимник, т. е. монах великого образа, по отзыву того же летописца, который мы приводили уже выше, «книжник и философ так, яко(ва) же в Русской земли не бяшеть» 2).

Два епископа, прямо протестовавшие против поставления митрополита в России, были Нифонт Новгородский и Мануил Смоленский. Мануил был родом Грек, и этим помимо всего дальнейшего объясняется его протест 3). Но Нифонт, по всей вероятности, был природный Русский 4). Предполагая, что при поставлении Климента

в самой Руси, предварительно советовался с епископом, можно ли это сделать, и епископ отвечал утвердительно.

1) «Якоже ставят Греци рукою святого Ивана». Что разметь под этими словами, до сих пор не разыскано; но что у Греков что-то такое действительно было, об этом необходимо заключать из слов Новгородского архиепископа Антония, который в своем Константинопольском Паломнике говорит, что в св. Софии Константиноп. находится «Германа рука, ею же ставятся патриарси» (по изд. Савваитова, Спб. 1872, стр. 56; тут же см. примеч. 8-е ученого издателя).

2) „Постави Изяслав митрополитом Клима Смолятича, вывед из Заруба“. „Смолятича“ обыкновенно понимают так, что Климент был родом Смолянин, из Смоленской области; но весьма возможно и то, что оно было родовым его прозванием. Вывед из Заруба, т. е. проведши из монастыря, который был в Зарубе. Зарубов известно два: Киевский, находившийся на той стороне Днепра против впадения в него с этой стороны р. Трубежа (часто упоминаемый в летописях; точное определение его места в Книге большому чертежу стр. 93, в настоящее время деревня Зарубинцы), и Смоленский, точным образом неизвестно где находившийся (Дополн. к Акт, исх. 1, 6 и Ипатск. лет. 2 изд. стр. 364). Вероятнее разуметь первый, о существовании в котором монастыря известно положительно. — Замечательно, что при избрании кандидата в митрополиты было отступлено от обычаев греческих: в Греции не ставили в епископы монахов великого образа или схимников, каков был Климент (см. ниже).

3) Епископ Владимирский Феодор по Лаврентьевск. лет. (под 1137-м г.) был (как и Мануил, ibid.) скопец. На этом основании гораздо вероятнее считать его Греком, чем Русским. А если так, то странно и замечательно, что он не протестовал (быв епископом собственной области Изяслава, в случае протеста он рисковал престолом и по этой причине не протестовал?).

4) Относительно национальности Нифонта мы не имеем прямых сведений и ясных указаний. Если бы он был Грек, то Новгородский летописец, непосредственный его современник (и, может быть, священник, им поставленный,

306

 

 

имелось в виду навсегда установить порядок избрания и поставления митрополитов в самой России, находят странным, что против этого мог протестовать Русский, и объясняют поведение Нифонта частными интересами Новгородской кафедры, для которой было более выгодно, чтобы митрополиты были из Греков и поставленные в Греции. Но, во-первых, далеко для нас неясно, каким образом для епископов Новгородских последнее могло быть более выгодным: после Изяслава остался старый порядок поставления митрополитов, и мы знаем, что епископы Новгородские не извлекли из него для своих интересов никаких выгод. Если разумеют право апелляции к патриарху (при предположении, что поставляемые в России митрополиты остались бы в подчинении последнему), то напротив для епископов Новгородских был бы более выгоден новый порядок, чем старый, ибо тягаться в Константинополе с митрополитом из Русских можно было с надеждой на успех, тогда как

Новгор. 1-я лет. под 1144-м г.), говорящий о нем много и обстоятельно, кажется, должен бы был это заметить (у него о поставлении Нифонта: „в се же лето (1130) отвержеся архиепископ (sic, — по позднейшей поправке переписчиков) Иоанн Новагорода, и поставиша архиепископа Нифонта, мужа свята и зело бояшася Бога, и приде Новугороду месяца Января в 1 день, на святого Василья, в обеднюю“). В своих ответах Кирику Нифонт ссылается на церковные обычаи Царьграда и всей Греческой земли и области (у Калайд. стрр. 176 и 178); но это может значит не то, что он был родом Грек, а то, что он путешествовал на Восток для поклонения св. местам или по другой причине (cfr ниже), и что он пробыл там довольно долго (чтобы узнать обычаи всей земли): об обычаях он сообщает для сведения и для соображения, но не для исполнения, как бы того следовало ожидать от Грека. Когда в 1156-мг. Нифонт собрался идти в Киев, по, по словам Новгородского летописца, „инии мнози глаголаху, яко, по лупив святую Софию, пошол Царюграду“; но слух этот мог распространиться об Нифонте не потому, чтобы он был родом Грек, а по его особенным отношениям к патриарху (о которых ниже). Свидетельство о Нифонте повести Патерика Печерскаго, составленной в XV в. (Кючевск. Древне-русские жития святых, стр. 261), повторяемое в его житии, составленном в XVI в. (Памятнн. старинной русской литерат. гр. Кушелева-Безбородко, IV, 1), что он был постриженик Печерского монастыря, не имеет авторитета; но весьма большое право предполагать это дает Ипатская летопись (под 1156-м г.), по которой в бывшем Нифонту ведении преп. Феодосий Печерский называл его: ,,брате сыну“. А во всяком случае, по свидетельству той же летописи (ibid.), Нифонт „бе имея велику любовь к святей Богородици (Печерской или к ее монастырю) и к отцу Феодосью“. Постриженик или только усердный почитатель Печерского монастыря, это, конечно, весьма решительным образом говорит за то, что Нифонт был не Грек, а природный Русский.

307

 

 

тягаться с митрополитом из Греков было дело безнадежное. Во-вторых, когда говорят об интересах Новгородской кафедры, то забывают, что Нифонт был еще не природный Новгородец, как и все его предшественники пришлый человек и что в его время интересы Новгородской кафедры были еще вовсе не то, что в последствии, — Нифонт был еще, по отношению к своей пастве, не последующий владыка Новгородский, без которого Новгород не делал шагу в своих гражданских делах (как впрочем по настоящему смотреть на великое политическое значение последующих владык Новгородских, об этом ниже), а просто епископ, как и все епископы. Если нет оснований предполагать личных интересов, то остается предполагать искреннее убеждение и особые взгляды. По искреннему убеждению Нифонт находил дело, сделанное Изяславом, незаконным; допуская, что оно состояло в том, чтобы ввести новый порядок избрания митрополитов и следовательно — допуская, что вопрос был тут не только в законности дела (как при единичном случае), но и в его пользе и желаемости, мы должны будем понимать поведение Нифонта таким образом, что он находил дело не только незаконным, но и неполезным и нежелаемым. Думающие об этом предмете противное сему, полагают и уверены, что именно согласно с ними все думали в древнее время, но, как мы сказали и указали выше, они весьма ошибаются: никто из князей не сочувствовал намерению Изяслава поставить Климента и следовательно — никто из них не сочувствовал мысли Изяслава ввести новый порядок поставления митрополитов, если только такая мысль была у него. Если никто из светских, из мирян, не сочувствовал указанной мысли Изяслава, то нет ничего удивительного, что нашелся и епископ, который был против нее, и мы с своей стороны должны не удивляться этому, а принимать это к сведению: такой компетентный судья лучшего и худшего, как Нифонт, был решительно за старый порядок; следует отсюда заключение, что этот порядок не был так нехорош, как это иные думают представлять.

Но, как мы говорили выше, более чем вероятно, что при поставлении Климента дело шло не о новом способе избрания митрополитов, а только об одном случае поставления (т. е. его — Климента). Следовательно, Нифонт восставал не против того, что считают русскими интересами, а только против одного поступка Русских или точнее поступка Изяслава с половиною Русских епископов.

308

 

 

Летописи Ипатская и 1-я Новгородская, согласно передающие 1) протесты Нифонта, уверяют, что он не восставал против избрания кандидата в митрополиты из среды самих Русских и самими Русскими епископами, но, во-первых, против его самовольного посвящения последними без благословения патриарха, и во-вторых— против того, что посвященный митрополит не искал вступить в общение с патриархом и оставался вне союза и в расколе с ним. Если это верно, то Нифонт, показывая в себе человека, знающего правила церковные, каким он нам и известен, был совершенно прав. Патриархи Константинопольские присвоили себе право избрания митрополитов (и в том числе Русского) против правил канонических; но право посвящения митрополитов принадлежало им на основании этих правил. Митрополит, находившийся вне общения с своим патриархом, конечно, был митрополит, производящий раскол и находящийся в расколе с ним.

Протестовавших епископов Климент старался примирить с собою, добивался склонить к признанию своей законности и власти. Относительно Мануила Смоленского, который не имел никакого особенного авторитета ни по кафедре, ни лично (как следует думать), и протест которого, вследствие его греческого происхождения, должен был казаться пристрастным, хотя бы даже и не был таковым, и поэтому терять свое значение, митрополит, вероятно, беспокоился не особенно много. Но совсем другое дело был Нифонт. Епископ одной из главных и видных кафедр, человек весьма авторитетный лично и притом авторитетный именно со стороны знания канонов церковных, в которых была здесь вся сила 2), он представлял с своим непризнанием митрополита такое для всех возражение против его законности, без устранения которого последняя вовсе не могла считаться бесспорною. Поэтому он употребил все усилия заставить Нифонта признать себя. Однако все было напрасно, и Нифонт остался непреклонен. После двухгодичных тщетных стараний, или как выражается Ипатская летопись 3) — «мучений» с Нифонтом, митрополит решился наконец прибегнуть к силе: при содействии вел. князя епископ Новгородский был приведен в

1) Первая под 1147 и 1156 гг., вторая под 1149 г.

2) К Нифонту обращались с спросами другие епископы (у Кирика: «Клим вопроша нашего епископа от Полотьского епископа», Калайд. стр. 181, т. е. Клим спрашивал Нифонта по поручению Полотского епископа).

3) Под 1156 г.

309

 

 

Киев и посажен в заключение в Печерский монастырь, в котором впрочем находился весьма недолго, — в том же в 1149-м году, в котором он был посажен, Юрий Долгорукий согнал с престола великокняжеского Изяслава, а с последним удалился из Киева и Климент 1). Ту же силу хотел употребить митрополит и с Мануилом и, вероятно, гораздо ранее, чем с Нифонтом; но не наклонный к славе страдальца за правду Грек спасался от рук митрополита тем, что бегал от него и укрывался 2).

Не признавая законности и власти митрополита, Нифонт ставил себя чрез то в непосредственную власть патриарха 3). И патриарх действительно поспешил принять его в свою непосредственную власть. От Сентября 1148-го года сохранился до настоящего времени документ, в котором Нифонт называет себя архиепископом 4): имя архиепископа не было в то время почетным титулом (как у нас теперь), а обозначало (как уже мы говорили) такого епископа, который, не находясь в подчинении своего окружного митрополита, зависел непосредственно от патриарха; таким образом это имя, употребляемое Нифонтом, несомненно показывает, что он формально был принят патриархом в свое непосредственное ведение. Тот или другой смысл имело поставление Климента и знал ли патриарх хорошо, какой оно имело смысл, но, во всяком случае, и как поступок единичный, оно долженствовало быть ему ненавистным, потому что представляло собою опасный прецедент. Поэтому он настоятельно поощрял Нифонта к борьбе с Климентом, а, по свидетельству Ипатской летописи 5), «присла к нему грамоты, блажа (его) и причитая к святым» 6).

1) Долгорукий вошел в Киев 23 Августа; насколько ранее посажен был Нифонт, неизвестно.

2) Ипатск. лет. под 1156 г., 2-го изд. стр. 333 fin..

3) „Не могу с тобою служить, говорил Нифонт Клименту, ни вспоминати тебе в святей службе, но поминаю патриарха“. Ипатск. лет. под 1156 г.

4) Антиминс с подписью последнего, см. в Археологическ. описании церковных древностей в Новгороде архим. Макария, I, 254, также в Древних памятниках Русского письма и языка И. И. Срезневского, Спб. 1863, стр. 30 (cfr ниже в главе о просвещении сочинение Кирика Новгородского: «Учение, им же ведати человеку числа всех лет», в котором он называет Нифонта архиепископом].

5) Под 1150 г.

6) Одна из грамот в житии Нифонта XVI века, которое напечатано в Памятнн. Русск. Литерат. Кушелева-Безбородко, IV, 5, и отдельно у преосвящ. Макария, т. 3, изд. 2, стр. 297.

310

 

 

Климент был поставлен Изяславом в митрополиты в Июле месяце 1147-го года. На третий год после поставления, в Августе месяце 1149-го года, Изяслав был согнан с великокняжеского престола, как мы сказали выше, своим дядей Юрием Долгоруким. Вместе с князем должен был удалиться из Киева и митрополит, чтó значит — во-первых, то, что будучи личным творением Изяслава, он, хотел или не хотел, имел быть врагом его врагов, во-вторых и главное, — что Юрий не признавал законности его поставления 1). В продолжение следующего 1150-го года Изяслав дважды сгонял с престола Юрия и столько же раз возвращался с ним в Киев митрополит. Возвратившись во второй раз, он оставался на кафедре в течение пяти лет до 1155-го года, когда Юрий после смерти Изяслава († 13 Ноября 1154-го года) окончательно занял великое княжение. Его удаление с кафедры в 1155-м году, при этом окончательном занятии Юрием великокняжеского престола, было вместе и последним его с нее удалением.

Климент занимал кафедру митрополичью с небольшими перерывами в продолжение девяти лет (1147—1155). Так как он не признавал власти патриарха, а патриарх не признавал его законности, то значит, что в его правление Русская церковь находилась в схизме и расколе с церковью Греческою. Следовательно, за период домонгольский мы имеем девятилетний эпизод раскола между Русскою и Греческою церквами.

Здесь бы собственно должна была кончаться история Климента, которая могла иметь тот или другой смысл по намерению Изяслава и которая на деле, во всяком случае, имела смысл единичного поступка. Но вмешался в историю составляющий, так сказать, злую судьбу новых исследователей почтенный В. Н. Татищев, и она продолжается гораздо далее.

Юрий, как мы сказали, два раза ненадолго занимав престол великокняжеский при жизни Изяслава, окончательно занял его после его смерти. В первые два раза он так помалу сидел на престоле, что вовсе не мог иметь времени позаботиться о новом митрополите в замен не признаваемого им Климента. Но, избавившись от соперника, он сел наконец на нем твердо и теперь хлопоты о митрополите были одним из первых его дел. Нисколько не думая

1) Что видно из его последующего поведения: после 1155 г. он, не поставив нового митрополита, как Изяслав Климента, послал за митрополитом в Грецию (митр. Константин 1-й).

311

 

 

ставить в митрополиты другого Русского из собственных сторонников, что он должен был бы сделать, если бы при поставлении Климента, как это думают, решено было то, чтобы начать им ряд митрополитов из природных Русских, Юрий послал за митрополитом к патриарху. В Константинополе, где — весьма возможно — понимали дело о поставлении Климента в самом худом и опасном виде, т. е. как попытку начать поставление митрополитов в самой России, поспешили поставить и отправить на Русь требуемого митрополита 1). Прибыв в Киев в 1156-м году или на другой год после занятия престола великокняжеского Юрием, митрополит этот, — Константин 1-й, начал с того, что запретил всех священников, поставленных Климентом и предал проклятию, не знаем — в какой форме произнесённому и совершенному, умершего Изяслава Мстиславича, — священники впрочем скоро были разрешены, дав митрополиту рукописание против Климента. Не долго однако сидел Константин на своей кафедре. Призвавший его Юрий Долгорукий умер в 1157-м г. (15 Мая) 2, т. е. на другой год после его прибытия, и престолом великокняжеским овладели сыновья покойного Изяслава с тем, чтобы передать его дяде своему Ростиславу Мстиславичу Смоленскому. При первом вступлении в Киев Изяславичей (весной 1158-го года) Константин, виновный пред ними в проклятии их отца, должен был спасаться бегством 3). Изяславичи хотели возвратить на кафедру поставленного их отцом Климента; но его решительно не хотел Ростислав, считавший незаконным его поставление, и когда племянники послали звать его в Киев, то он прежде всего поспе-

1) Юрий после смерти Изяслава (и по устранении соперников — Ростислава Смоленского и Изяслава Давидовича Черниговского) занял престол великокняжеский о вербнице 1155 г. (Новгор. 1-я лет.), а новый митрополит был поставлен до 26-го Января 1156 г., см. выше стр. 288 прим. 1.

2) По Ипатск. лет. ошибочно 15 Мая 1158 г.

3) Бежал в Чернигов, где в следующем 1159 г. и умер. Об его смерти в Лаврентьевской летописи читается: „Бысть же смерть его сица: яко умирающу ему призва к собе епископа Черниговьского Антонья (преемника Онуфриева, родом Грека), заклят й, глаголя сице: яко по умертвии моем не погребешь тела моего, но ужемь поверзше (повязавше?) за нозе мои извлечете мя из града и по верзете мя псом на расхытанье; по умертвии же его епископ то все створи по веленая ему им, народи же вси дивишася о смерти его; на утрий же день Святослав князь, здумав с мужи своими и с епископом, вземше тело его, и похорониша в церкви у Святого Спаса". Константин причислен к лику наших святых и память его — 5 Июня.

312

 

 

шил заявить им это нехотение свое иметь Климента митрополитом: «се вы являю, — сказал он им чрез своего посла, — не хочу Клима у митропольи видети, зане не взял благословения от святые Софии и от патриарха» 1). Так как сыновья Изяслава ни под каким видом не хотели Константина, потому что он проклинал их отца, то между дядей и племянниками вышло упорное прение, которое наконец уладили тем, чтобы не брать ни Климента, ни Константина, а просить нового митрополита из Греции. Этот новый митрополит, по имени Феодор, прибывший в 1161-м году, жил весьма не долго и умер в 1162-м или 1163-м году (см. выше в каталоге митрополитов). Между тем в это время Климент успел каким-то образом войти в расположение Ростислава (вероятно, при содействии племянников последнего, помянутых Изяславичей), и когда Феодор умер, то он отправил посольство в Константинополь с просьбой, чтобы там признали Климента законным митрополитом. Но его посол встретился на дороге и воротился назад с новым митрополитом, который уже шел из Греции, т. е. патриарх, по всей вероятности, узнав о перемене мыслей Ростислава, возможно поспешил поставлением и отправлением митрополита, чтобы не дать занять престола Клименту, которого он, разумеется, не хотел. Зная о перемене мыслей Ростислава и ожидая его сопротивления принять нового митрополита, из Константинополя отправили с сим последним нарочного императорского посла и богатые дары. Когда прибыл митрополит, Ростислав действительно сначала сопротивлялся принять его, но потом... потом, прежде чем был принят новый митрополит, было еще что-то такое, но что именно — остается неизвестным, потому что во всех списках Киевской летописи, которая говорит о прибытии митрополита, в данном месте пропуск. Татищев уверяет, что Ростислав согласился принять митрополита, но будто он сказал при этом следующее знаменитое, в чем вся сущность второй половины истории о Клименте и из-за чего эту вторую половину мы досказываем: «я сего митрополита за честь и

1) Ипатск. лет. под 1159 г., 2 изд. стр. 345. Преосвящ. Макарий говорит, т. 3, изд. 2 стр. 19, что Ростислав не хотел Климента, „поддавшись внушению своего епископа Мануила Грека“, но не знаем на каком основании. Что Ростислав действовал не по чьему-либо внушению, а по собственному убеждению» это показывает дальнейшее его поведение (признание Климента под условием). А первое княжение Ростислава после смерти Изяслава, на которое ссылается преосвящ. Макарий. продолжалось всего одну неделю (Новгор. 1-я лет. под 1154 г.).

313

 

 

за любовь царскую ныне прииму, но впредь ежели патриарх, без ведома и определения нашего, противно правил святых апостол (!), в Русь митрополита поставит, не токмо не прииму, но и закон сделаем вечный избирать и постановлять епископам Русским с повеления великого князя» 1).

Что в летописях в нашем месте пропуск намеренный, это не невероятно; следовательно, возможно предполагать, что Ростислав действительно говорил послу императора что-то такое нехорошее, что последующие усердные цензора сочли за необходимое изгладить. Но сказал ли он именно то, чтó заставляет сказать его Татищев? На Руси после поставления Климента принимали уже двух митрополитов, присланных из Греции (Константина и Феодора), и принимали не только без всякого сопротивления, но и сами нарочно посылав просить их; за вторым из митрополитов — Феодором посылал именно сам Ростислав, который решительно не хотел Климента, «зане не взял благословения от святыя Софии и от патриарха». После двух митрополитов нарочно прошенных, после решительных настояний в одном случае самого Ростислава, чтобы митрополит был взят от патриарха, этот последний присылает третьего, — и вдруг будто бы Ростислав говорит то, чтó заставляет его говорить Татищев. Какой смысл будут иметь его слова, т. е. какую невозможную бессмыслицу они собой представляют? Ростислав весьма мог сердиться на то, что в Константинополе измеренной поспешностью отняли у него возможность посадить на митрополию Климента; он мог сорвать сердце в каких-нибудь нехороших или даже и очень нехороших словах, касавшихся чести императора и патриарха; но чтобы он сказал то, что он говорит у Татищева, это совершенно невероятно. Дело тут было исключительно в одном Клименте и ни в чем больше, т. е. Ростислав хотел посадить его только на митрополию и вовсе не думал о том, чтобы и всех после него митрополитов ставить из Русских. Ему мешают в этом, и вдруг он говорит: «ну так за это мы не станем вообще брать у вас митрополитов». Раздражительный ребенок, у которого отнята игрушка, конечно, может дать такой ответ; но от человека взрослого, при всей взбалмошности, какую бы мы в нем ни предположили, он невозможен. Ростислав мог весьма сопротивляться, мог весьма сердиться; но сопротивляться не  

1) Ист. III, 142.

314

 

 

тому, чтобы Греки вообще давали нам митрополитов, а только тому, чтобы принять от них митрополита в данном случае, — сердиться не на то, что вообще Русская церковь находилась в зависимости от Греческой, а только на то, что в данном случае эта зависимость мешала исполниться его желанию. Весьма странно, как защитники приведенных слов Татищева не видят, что они решительно опровергаются поведением Ростислава именно в данную минуту. Он хочет посадить или возвратить на митрополию Климента, но он желает сделать это не иначе, как испросив ему признание и благословение у патриарха, для чего и отправил было в Константинополь посла: мог ли человек, поступавший так, сказать в то же время слова, которые заставляет говорить его Татищев? С какой стати этот последний влагает в уста Ростислава приведенные слова, это объясняется очень просто. С той стати, что он вообще писал Русскую историю не так, как она была, но как хотел он представлять ее сам, и что он собственное, к великому сожалению и к величайшему несчастью позднейших историков, ни малейше не стеснялся выдавать за почерпнутое в источниках 1).

Итак, в период домонгольский было два случая поставления митрополитов Киевских из природных Русских и в самой России, — первый при Ярославе, второй через сто лет при Изяславе. Весьма вероятно или даже более чем вероятно, что ни тот ни другой случай не имел значения попытки ввести новый порядок ставления митрополитов и что оба представляют собою единичные случаи восхищения у патриархов их права ставить наших митрополитов. Но допустим обще принимаемое мнение, что они имели значение указанных попыток. Попытки, говорят, означают то, что Русские недовольны были властью митрополитов-Греков, а из этого следует, что они были плохого мнения о доброкачественности этой власти. Однако, — во-первых, на целый период только две попытки:

1) О Татищеве, человеке собственно весьма почтенном и историке не только весьма, но и замечательно, талантливом, лишь отличавшемся указанным весьма дурным обычаем, общим впрочем, его времени, чего не хотят взять в расчет новые исследователи, мы будем вести нарочитую речь в особом приложении. „Закон сделаем вечный избирать и поставлять (митрополитов) епископам Русским с повеления великого князя“, — Татищев мог говорить в свое время так грозно, но верить, чтобы это могло быть сказано в XII веке, было бы очень легкомысленно.

315

 

 

конечно, нельзя сказать, что заявление недовольства было слишком решительное и настоятельное. Во-вторых, первая попытка имела место так рано, что власть митрополитов-Греков еще вовсе не могла обнаружить своего качества, и, следовательно, тут протест был не против этого последнего (а предполагая, что действительно был протест — независимо от него против подчинения Русской церкви власти церкви Греческой). В половине XII века, к которому относится второй случай, Русские, конечно, уже имели возможность судить и составить себе понятие о качестве власти митрополитов-Греков. Но при этом втором случае мы видим, что против митрополитов Греков были далеко не все: большинство епископов было за митрополита из Русских или по крайней мере не против него, все же князья, за исключением самого виновника попытки (предполагая, что случай имел значение попытки), были за митрополитов Греков. Мы вовсе не имеем данных, чтобы положительно сказать, на чьей стороне было мнение большинства; но, во-первых, если относительно епископов, людей заинтересованных, может быть подозреваемо, что они желали видеть во главе своей митрополита из природных Русских по причинам сторонним, не имеющим ничего общего с благом церкви, то ничего подобного нельзя предполагать о князьях. Во-вторых, епископа Новгородского Нифонта, который стоял на стороне князей, летопись, и именно летопись Киевская, а не Новгородская, не только не укоряет, но и называет поборником всей Русской земли и ревнивым по божественем 1).

Если не ошибаемся, общепринятое мнение, что Русские домонгольского периода были недовольны властью митрополитов-Греков, значительно основывается на том, что домонгольские предки наши питали весьма мало симпатии к национальному характеру Греков, как народа, что они за некоторые черты их народного характера столько же презирали их, как древние Римляне классических Эллинов 2). Но если так, то тут несправедливое обобщение: нацио-

1) Ипатск. лет. под 1156 г., 2-го изд. стр. 333 fin..

2) Грек есть хитрец, обманщик, скаред и трус — вот представление, которое имели русские о Греках с дурной стороны. „Суть бо Греци льстивы и до сегодни“, говорит летописец, рассказывая как они хотели было обмануть Святослава (весьма возможно впрочем, что говорит не сам летописец, как обыкновенно думают, а один из его читателей, заметка которого, сделанная на поле, внесена была потом в текст, и замечательно, что в Ипатск. лет. вместо льстивы стоит: мудры). Повествуя о вероломном поступке одного епи-

316

 

 

нальные черты характера Греков, за которые Русские презирали их, нисколько не препятствовали быть хорошими правителями митрополитам-Грекам, и это презрение, которое питали Русские к некоторым чертам греческого характера, само по себе, было бы совсем несправедливо принимать за доказательство недовольства недоброкачественностью власти митрополитов-Греков. Таким образом, это общепринятое мнение, что Русские недовольны были властью митрополитов-Греков, по причине ее дурного качества, на что указывают как на доказательство действительной ее недоброкачественности, становится весьма и весьма сомнительным.

Допуская, что случаи поставления митрополитов в России имели значение попыток ввести новый порядок их ставления (не избрания только, но и ставления), можно понимать дело еще так, что Русские желали этого нового порядка не по нерасположению к власти митрополитов-Греков по причине ее недоброкачественности, а по желанию освободить церковь Русскую от зависимости церкви Греческой, что было оскорбительно для национального самолюбия. Не видим нужды и цели отвечать на вопрос: насколько это вероятно 1), но во всяком случае единственным законным путем тут для Русских было то, о чем в продолжение периода домонгольского, не подвергая сомнению греческого учения о пяти патриархатах для всей вселенской церкви, несомненно не думали, т. е. искать и требовать независимости Русской церкви. Пока же Русская церковь оставалась и признавала себя митрополией Константинопольского патриарха, дотоле и право поставления митрополитов принадлежало ему законным и бесспорным образом.

Прежде чем обращаться к собственной речи о том, как смотреть на господство у нас митрополитов-Греков в продолжение периода домонгольского — как на благо или как на зло, считаем нужным указать еще одно обстоятельство, которое относится к исто-

скопа, родом Грека, летописец в объяснение просто прибавляет: „бяше бо родом Гречин“. Народные пословицы говорят о лживости и хитрости Греков: „Торопчанина обманет Цыган, Цыгана — Жид, Жида — Грек, а Грека — черт“; „Грек скажет правду однажды в год“; об их скаредности: „Грек зa злато себе очи вылупит“; об их трусости и ничтожестве: „рак не рыба, а Грек не человек“.

1) Относительно Ярослава, который может быть представляем человеком еще не успевшим помириться с подчиненностью Русской церкви, это не невероятно; относительно Изяслава это возможно, но без прямых указаний никак не может быть считаемо вероятным.

317

 

 

рии поставления наших митрополитов. Странным и возбуждающим вопрос образом выражается Лаврентьевская летопись о появлении на кафедре предпоследнего нашего митрополита в период домонгольский — Кирилла 2-го. Она говорит: «в лето 1224-е поставлен бысть митрополитом в святей Софье (в) Киеве блаженный Кирилл Гречин, месяца Генваря в 6, в праздник Богоявленья». Дело в том, что о всех других митрополитах-Греках летописи употребляют выражение не поставлен, а приде, и что о приходе ни одного из них не записано с такою так сказать тщательностью. Оба эти обстоятельства не мало располагают понимать летописца так, что Кирилл был посвящен в самой России. Если бы это было так, то мы бы имели еще случай поставления митрополита в Киеве и притом замечательный случай — поставления не Русского, а Грека. А если бы это последнее было так, то затем рождались бы вопросы: как и от чего это случилось — с дозволения или без дозволения патриарха и не скрывается ли тут целой истории. Считая напрасным гадать что-нибудь, пока самое обстоятельство, вызывающее на гадания, только заставляет предполагать себя, мы считаем нужным отметить его для сведения, в надежде на возможность того или иного разъяснения в будущем 1).

Обращаемся к указанной речи о том, как нам самим смотреть на господство у нас в продолжение периода домонгольского митрополитов-Греков. О правах мы уже говорили выше, именно — мы уже говорили, что Греки не имели ни малейшего действительного права на то, чтобы подчинять себе Русскую церковь. Но отстраняя право, о котором речь решенная, как смотреть на самый факт? Это обстоятельство, что в продолжение двухвекового с половиной домонгольского периода митрополитами нашими были Греки, было благом или злом для Русской церкви?

Не только либералы, которые eo ipso обязаны быть о деле самого худого мнения, но даже и консерваторы, которые весьма бы не желали говорить о Греках слишком не хорошо, находят себя вынужденными сознаться, что господство их у нас не может быть признано для нас благом. Вопреки тем и другим и рискуя прослыть

1) Надобно впрочем иметь в виду Новгородскую 1-ю летопись, в которой о Кирилле сообщается так, что не возбуждается никаких недоумений и вопросов; под 1233-м годом в ней записано: «том же лете преставися блаженный митрополит всея Руси Кыевскый именьм Кюрил; родом Грьцин бе, приведен бысть из Нишея».

318

 

 

за слишком большого оригинала, мы того мнения, что господство Греков не было для нас большим и решительным злом ни в каком отношении и что наоборот в некоторых отношениях оно было положительным и величайшим благом.

Начиная с тех, кого мало заботит качество власти митрополитов Греков и которые только весьма недовольны будто бы оставшимися в Русской жизни следами от продолжительного господства у нас и над нами Греков, мы должны сказать, что эти Греки служат для нас в нашей истории козлом отпущения. Сравнивая себя с людьми западно-европейскими, мы находим в себе кое-что не совсем хорошее; самолюбие не дозволяет нам винить в недостатках наших самих себя; под руками Греки, — ославленная западной Европой Византия, и мы спешим взвалить вину на них, все разрешая одним словом: византийщина. Народ наш слишком внешне понимает веру, полагая ее главным образом в том, чтобы как можно крепче класть кресты на груди и как можно сильнее бить лбом об пол: византийщина. Священник у нас с трепетом входит в прихожую к своему архиерею и растягивается ему в ноги: византийщина. Дьяконы наши с своими знаменитыми басами вместо раздельной и разумной человеческой речи дают нам наслаждаться бессмысленным оранием и гудением: византийщина. В живописи нашей безобразный тип: византийщина. Одним словом, все у нас, над чем сам Русский порядочный человек должен пожимать плечами, есть византийщина. и однако все это совершенно и решительно несправедливо. Когда западная Европа называет средневековых Греков презрительно Византией, то она разумеет их известные недостатки, но это вовсе не значит, чтобы она разумела те самые недостатки, которые мы находим в самих себе и чтобы это давало нам право, окрещивая недостатки именем Византии, спешить взваливать вину за них на Греков. У средие-вековых Греков были свои недостатки, называемые общим именем византизма, но не те, которые мы находим в самих себе и за которые мы хотим винить их. Шестнадцатый век всеми считается таким временем, когда посевы византизма расцвели у нас во всем блеске: и однако известный знаменитый Максим Грек, прибыв в Москву, до такой степени мало узнал в нашей Руси свою Византию, что оказался в первой человеком как бы совсем из другого мира. Но если не виноваты в наших недостатках Греки, то кто же виноват в них? Этот наивнейший вопрос можно слышать от людей вовсе не наивных. Ответ, однако, прост: если

319

 

 

в ваших недостатках не виноват никто другой, то, очевидно, виноваты в них вы сами. Кроме византизма есть еще наш московитизм, которым мы не обязаны никому, кроме самих себя (и, разумеется, обстоятельств). Этот-то последний мы несправедливо и смешиваем с первым. Ниже нам придется не один раз возвратиться к речи о сей предполагаемой вине Греков в нашем так называемом византизме и мы возвратимся к нему еще и нарочитым образом. А здесь ограничимся кратким указанием того, как несправедливо винить в нем Греков. Западная Европа начала свою культурную жизнь с запасом из прошлого не большим того, который мы могли заимствовать из Византии. Если посев семян одного и того же качества там принес одни плоды, а у нас совсем другие, то ясно, что виноваты не семена, а почва и еще что-нибудь другое.

Митрополиты родом Греки, говорят люди, держащиеся худого мнения о качестве их власти, не могли так же усердно заботиться о делах Русской церкви, как усердно заботились бы о них митрополиты из природных Русских. Это совершенная правда, которой никто не будет отрицать, как никто не будет оспаривать того общего положения, что урожденный свой человек или человек собственной народности всегда и везде лучше иностранца (подразумевается, если будет с ним совершенно равнокачественн). Из этого несомненно следует то, что митрополиты-Греки не составляли безусловного блага для Русской церкви, против которого нельзя было бы сделать совсем возражений. Но спрашивается: так ли велико могло быть проистекавшее отсюда зло, чтобы его должно было считать положительным и большим злом? Превосходство человека своей национальности перед иностранцем заключается в том, что первый имеет патриотизм, который есть расположение жертвовать собой для отечества, а второй его не имеет. Патриотизма невозможно вдохнуть в иностранца, потому что он есть свойство прирожденное; а так как бывают случаи, где патриотизм является совершенно необходимым, то из сего следует, что бывают случаи, когда иностранец никоим образом не может заменить человека своей национальности. Но устраните эту патриотическую необходимость жертвовать собой, в случае которой человек своей национальности не может быть заменен иностранцем, и различие между первым и вторым окажется вовсе не такое большое, какое можно было бы предполагать. Человек находится на службе в чужой стране; ожи-

320

 

 

дать, чтобы для чужой страны он захотел жертвовать собой, было бы напрасно и неосновательно; но если он честный человек, то он будет исполнять свои обязанности усердно и добросовестно, и следовательно — там, где не будут требоваться патриотические жертвы, он совсем заменит собою человека собственной национальности. Митрополиты наши родом Греки были именно чиновники, служившие в чужой стране. Патриотизма, охоты жертвовать собой за наше отечество мы, конечно, напрасно стали бы с них спрашивать, и когда представлялись к тому немногие случаи, его действительно у них не оказывалось; но затем ничто не мешало им быть совершенно добросовестными и возможно усердными чиновниками или исполнителями своих обязанностей. Не отрицаем, что и в обыкновенном положении чиновник своей национальности все-таки лучше чиновника иностранца, ибо всякое, даже и самое пустое, дело требует душевного участия, которого у своего всегда найдется больше, чем у иностранца, но повторяем, что разность не такая большая, чтобы могла быть речь о великом зле.

Период митрополитов-Греков, говорят, ознаменован такою скудостью дел на пользу церкви, что о них совершенно ничего не говорят летописи. Последнее совершенная правда, но из этого, как мы уже давали знать выше, вовсе не следует, как необходимый вывод, первое. Положим, что митрополиты-Греки совершенно ничего не делали; несомненно однако, что каждый из них приходил и каждый умирал. Но и об этих приходах и об этих смертях летописи говорят далеко не всех митрополитов: значит ли это, что иные митрополиты являлись к нам не приходя и что иные митрополиты исчезали не умирая? Летописи, действительно, ничего не говорят о деятельности митрополитов, и это заслуживает величайшего сожаления; но это вовсе не значит непременно того, чтобы не было самой деятельности, а может означать только то, что летописи, по тем или другим причинам, не считали своею обязанностью и задачею и вообще не имели наклонности и охоты говорить о деятельности митрополитов, как вместе с митрополитами Греками они ровно ни слова не говорят о деятельности и двух митрополитов природных Русских. Те, которые заключают от молчания о деятельности к ее отсутствию, полагают, что летописи много говорят о деятельности митрополитов последующего времени. Они совершенно ошибаются: о деятельности митрополитов последующего времени летописи говорят совершенно столько же мало, a если

321

 

 

угодно, то и еще менее. Если, несмотря на то, о последующих митрополитах мы знаем более, так это потому, что от них дошли до нас акты и грамоты. От митрополитов периода домонгольского не дошло до нас никаких ни актов, ни грамот. Но не говорим о совершенной возможности предположения, что акты и грамоты пока еще не открыты и могут быть открыты впоследствии, — кто знает, до какой степени памятники письменности домонгольского периода истреблены, найдет ли тот невозможным предполагать, что могли безвозвратно погибнуть и требуемые нами акты и грамоты 1)? Следовательно, и это отсутствие актов и грамот, будучи весьма печальным фактом, не будет давать места ровно никаким положительным выводам.

Наконец, предполагающие скудость деятельности митрополитов-Греков смело полагают, что если бы на их месте были природные Русские, то они наделали бы Бог знает чего. Смелость их однако ни на чем не основана и только свидетельствует об их наивности. Замечательные дела вовсе не составляют таких пустяков, которыми должна кишеть каждая страница истории, и люди, делающие что-либо необычное и особенное, являются вовсе не так часто, чтобы после двоих таковым должен быть третий. Последующая история Русской церкви именно и доказывает нам, что мы были бы несправедливы, непременно требуя от периода домонгольского замечательных дел и замечательных людей. Вот как имеют себя замечательные дела в последующее время: в 1274-м году Владимирский собор митрополита Кирилла 3-го; в 1503-м году, т. е. чрез пространство времени немного неравное периоду домонгольскому, в Москве соборы при митрополите Симоне, а в промежуток замечательного ровно ничего. Что касается до замечательных людей, то период Московский продолжался почти четыреста лег и однако на всем пространстве его мы знаем между митрополитами и патриархами только двух из ряду вон выдающихся церковных деятелей — митрополита Макария и патриарха Никона, и при том последнего принимая за такового только с величайшими оговорками. Следовательно, если даже согласимся допустить, что в период домонгольский совсем не было ни замечательных дел ни замечательных деятелей, то и из этого еще не будет следовать заключения об его особенной недоброкачественности.

1) См. несколько ниже, в этой же главе.

322

 

 

Возражают и еще против митрополитов Греков периода домонгольского. Но у нас нет охоты опровергать возражений по совершенной их несостоятельности.

Итак, митрополиты-Греки периода домонгольского ни в каком отношении не составляют положительного, а тем более — великого зла. Но, как сказали мы выше, в некоторых отношениях они составляют величайшее благо, — до такой степени величайшее, что мы не только должны примириться с совершенно ни на каком праве не основанным притязанием Греков подчинять себе в церковном отношении другие православные народы, но и благодарить Бога, что они имели подобное притязание.

Вообразим, что, имея в период домонгольский митрополитов не из Греков, а из природных Русских, мы имели бы в них не ангелов, а таких же людей со страстями и слабостями, как и все люди, и затем обратимся к тогдашним политическим обстоятельствам Руси. Тогдашняя система наследования престола великокняжеского, состоявшая не в наследовании отцу старшего сына, а совсем в другом, всем известном, порядке, отчасти сама по себе, отчасти вследствие злоупотреблений, которые она вызывала и допускала, имела своим следствием то, что если не всегда, то большею частью на престоле великокняжеском сменяли враг врага. Но эта смена врагов врагами на престоле великокняжеском какие могла бы иметь последствия для митрополии, в случае если бы митрополиты наши ставимы были у нас дома? Она необходимо имела бы своим последствием то, что в митрополии происходили бы те же самые замешательства и скандалы, которые происходили в великокняжении, что в делах церкви произошел бы величайший и крайне соблазнительный хаос, что достоинство митрополита могло бы быть совершенно уронено и что вообще церковь наша пришла бы в такое состояние, что представляла бы из себя самое печальное зрелище. Вообразите, что на престоле великокняжеском в не особенно продолжительном времени преемствуют три или четыре князя друг другу враги, каковые случаи бывали. Первый князь оставляет своего митрополита; второй сгоняет его и ставит своего; третий сгоняет и этого и еще ставит своего; четвертый сгоняет, наконец, и этого и еще ставит своего, так что за раз будут четыре митрополита. Каждый из согнанных митрополитов, разумеется, не считает себя законно лишенным престола и снова домогается получить его или поставить его вновь где-нибудь вне Киева; епископы Русские разделяются между

323

 

 

четырьмя митрополитами на четыре партии, и начинается борьба четырех врагов, представляющих из себя не два, а именно четыре лагеря... Всякий, немного имеющий воображения, читатель представит себе, какое бы вышло из этого величайшее зло и какой бы произошел от сего невообразимый соблазн. Может быть, читатель наивно воображает, что митрополиты из природных Русских не захотели бы доводить дела до соблазнов и вели бы себя как святые. Увы, из последующего времени мы знаем один случай, когда Русским епископам представилось показать себя, — это после смерти св. митрополита Алексия: и они показали себя людьми ни малейше не лучшими других людей... Но то, что мы сказали выше, есть еще не все. Русь домонгольская состояла из многих удельных княжений. Великие князья, сменяя друг друга, сменяли бы и митрополитов, но кроме того при избрании каждого митрополита в лагере каждого великого князя из удельных князей, принадлежавших к его стороне, составлялись бы отдельные партии, между которыми происходили бы из-за избрания митрополитов еще свои внутренние раздоры и смуты. Кто имеет понятие о делах патриархии Константинопольской после взятия Константинополя Турками, кто немного знает самые худшие времена этого периода ее, тот составит себе понятие о делах Русской домонгольской церкви — каковы они были бы в случае избрания митрополитов из природных Русских, если мы скажем, что они представляли бы то же, что эти дела патриархии Константинопольской в ее помянутые худшие времена.

В самом начале настоящего отдела мы сказали, что в X в., когда мы приняли христианство, и в последующее время патриархи Константинопольские поставляли митрополитов не совсем согласно с правилами церковными, — что патриархам принадлежало собственно только их посвящение, но не избрание, которое должны были производить соборы епископов каждой митрополии. Если бы Русские хорошо знали правила церковные и решительно настояли на том, чтобы по отношению к ним было поступаемо вполне согласно с сими правилами, то, по-видимому, тогда дело могло бы иметь себя наилучшим образом. С одной стороны, Русские имели бы своих митрополитов из природных Русских, а с другой стороны, так как их посвящение производилось бы не дома, а в Константинополе, предотвращалась бы опасность того появления зараз многих митрополитов и тех смут на митрополичьей кафедре, о которых мы сказали сейчас выше. Мы с своей стороны держимся решительного убеж-

324

 

 

дения, что и это незнание Русскими правил церковных было счастьем для Русской церкви. Дело в том, что и при посвящении митрополитов в Константинополе, в случае если бы они избирались дома, опасность смут и соблазнов в митрополии нисколько бы не устранилась. На престоле великокняжеском сменяет враг врага; вместе с соперником он изгоняет и митрополита, который был его сторонником, затем избирает своего сторонника и посылает его в Константинополь с тяжкими обвинениями на предшественника, как на человека совершенно недостойного кафедры: что делать патриарху? Положим, что он судил бы и судил самым беспристрастным образом: но какой соблазн производили бы в Русской церкви и эти суды, в которых обе стороны — и обвиняющая и обвиняемая не остановились бы ни пред какими взаимными клеветами? Но так как патриархи Константинопольские и все имевшие у них влияние на дела были тоже не ангелы, то они не судили бы, а вышло бы совсем другое, еще гораздо худшее, чем при посвящение митрополитов в самой России. Патриархи ставили бы Русским митрополитов в таком множестве, какого бы они требовали, и в то же время открылось бы место самых широких размеров подкупу, — тому в высшей степени соблазнительному подкупу, которого пример мы видим в помянутое нами время после смерти св. митрополита Алексия. Очень может быть, что замещение кафедры Русской митрополии Греками производилось в Константинополе не без греха. Русская митрополия, совершенно исключительная в числе других митрополий Константинопольского патриархата, как чрезвычайно лакомый кусок, нет сомнения, сильно манила всех; весьма вероятно поэтому, что при ее замещении имели место и интриги и подкуп и все неблаговидные средства. Но, по крайней мере, ничего этого Русские не знали...

Итак, вот наше мнение о том обстоятельстве, что в продолжение периода домонгольского митрополитами нашими были не природные Русские, а Греки из Константинополя. Это господство митрополитов-Греков не было и не может быть признано безусловным благом, поколику таковым вообще не может быть господство иностранцев. Но вовсе не было оно и положительным, а тем более великим злом, в некоторых же отношениях было положительным и величайшим благом. В период домонгольский, по тогдашним политическим обстоятельствам Руси, митрополитами нашими и долженствовали быть Греки. Будучи иностранцами, они не

325

 

 

заменяли собой вполне и не могли заменить природных Русских; но за то, не принесли всего добра, которое бы принесли природные Русские, они предохранили Русскую церковь от опасности таких великих зол, что последнее самым безусловным образом перевешивает собою первое.

После всего сказанного у нас остается еще некоторая речь о митрополитах-Греках. Доселе мы отвечали на вопрос: как смотреть на то обстоятельство, что митрополитами нашими в период домонгольский были Греки, а не природные Русские. Но за этим, чтó думать о наших митрополитах-Греках периода домонгольского независимо от сего: худы или хороши они были сами по себе, не быв в состоянии вполне заменить природных Русских и оставаясь иностранцами, т. е. худы или хороши           они были как иностранцы? Положительных данных для ответа на вопрос, как мы уже говорили выше, нет совершенно никаких, и остается делать только предположения. Что же предполагать? Если не имеем положительных данных, то вся справедливость и все сознание долга быть беспристрастными требуют, чтобы мы держались в предположениях золотой середины. Мы не имеем права и основания утверждать, чтобы все митрополиты-Греки были на выбор люди самые хорошие, в роде Иоанна 2-го и Кирилла 2-го; но в то же время мы не будем иметь никакого права и основания утверждать и противное, — чтобы они представляли собой какой-нибудь исключительный подбор людей мало способных и мало достойных, в роде Иоанна 3-го: наши митрополиты-Греки были люди как люди, не исключительно хорошие, но и не исключительно худые, — вот справедливейшее, что должно о них думать. Мы говорили выше, что предки наши не питали ни малейшего уважения к национальному характеру Греков, — что они представляли их как бы олицетворением лести. Положим, что предки наши были совершенно правы; было бы однако в высшей степени несправедливо и неладно полагать, будто эта национальная черта характера Греков, антипатичная сколько нашим предкам, столько же и кому бы то ни было, делала их людьми ни на что негодными. Всякий народ имеет свои особенные национальные недостатки; эти недостатки более или менее отпечатлеваются на всей его деятельности и более или менее дают ей свой характер: но под ограничивающим условием этих недостатков каждый народ более или менее способен ко всему хорошему, и что касается именно до Греков, то мы знаем, что они были народ способный к сему по-

326

 

 

следнему более, чем какой-либо другой народ. Таким образом, из сказанного следует только то, что деятельность наших микролитов-Греков, имея недостатки, должна была отпечатлевать на них и выражать в них более или менее национальный греческий характер; но затем ничто не препятствовало ей иметь все добрые качества. Не имея права и основания, как мы уже сказали выше, предполагать исключительный избыток этих качеств, мы в то же время не имеем права и основания предполагать и исключительный их недостаток или исключительную их скудость, т. е. иначе сказать, мы имеем вероятнейшим пред собою то, чтобы быть о митрополитах Греках среднего и обычного доброго мнения. Но митрополиты эти управляли Русскою церковью в продолжение целых двух сот лет с половиной и при том управляли в такое время, когда она росла и устроялась, т. е. в такое время, когда сравнительно требовалась все-таки большая деятельность. Следовательно, заключительным нравоучением будет то, что митрополиты эти по всей справедливости должны быть поминаемы в нашей истории некоторым добрым словом. Ниже еще мы возвратимся к ним. Не имея совершенно никаких положительных сведений об их деятельности церковно-правительственной, мы имеем некоторые сведения об их деятельности государственной: в этой последней, как увидим ниже, они явили себя самым достойным образом (там мы увидим, как мало пользы, если не много зла, было бы и для государства, если бы митрополитами нашими были природные Русские, а не Греки).

Выше мы видели, что при поставлении Климента половина Русских епископов была за митрополита из Русских, а решительное большинство их по крайней мере не против него. После сейчас сказанного позволительно думать, что желание епископов видеть на кафедре митрополичьей человека из природных Русских имело своей причиной не заботы о благе церкви, а что-либо другое, стороннее. Можно думать, что причиной было то же, почему чиновникам никакого нашего присутственного места не может нравиться, чтобы председателем у них был постоянно Немец. Немец требует от Русских немецкой аккуратности и усидчивости и вообще всего немецкого, и не хочет знать, что многое, что для Немца: вздор, пустяки, совсем в русской натуре и в русской крови... Подобное, т. е. несходство народными характерами могло быть причиной и того, что епископы Русские недолюбливали своих митрополитов-Греков (Грек — человек тонкий и дипломат, а Русский — человек простой

327

 

 

и несколько аляповатый: естественно, что одному тяжело и не совсем по себе было водиться с другим...).

Есть еще особый взгляд на дело, о котором мы должны сказать в заключение всего. Некоторые думают, что митрополиты-Греки были совершенно необходимы для Русской церкви в период домонгольский, что без них она не могла бы существовать. С этим мнением, представляющим противоположную крайность тому, которое мы разбирали выше, также нельзя совсем согласиться. В самое первое время, конечно, необходимы были Греки; но было бы странно думать, будто мы до такой степени были бесталанны, чтобы не могли обходиться без них целые сотни лет. Положим, что пример Илариона, который быв и всего третьим нашим митрополитом, был одним из самых лучших митрополитов за весь период домонгольский, есть исключение. Но несомненно, что если не всё сряду Иларионы, то вообще люди способные и достойные занимать кафедру митрополичью нашлись бы и в достаточном количестве.

Первоначально, в продолжение лет 50-ти, митрополиты наши имели свою кафедру не в Киеве, а в Переяславле, именно — в том Переяславле, по древнему — Русском или Киевском, который в настоящее время есть Полтавский, и который находится на нашей или левой стороне Днепра в 94 ½ верстах вниз от Киева, лежа не на самом Днепре, а в 8 ½ от него верстах, при слиянии рек Альты и Трубежа (или при впадении первой в последнюю). Этот факт первоначального существования или нахождения кафедры митрополита не в Киеве, а в Переяславле, не подлежит сомнению. От первого митрополита нашего Леона или Льва сохранилось до настоящего времени греческое сочинение, которое надписывается: Λέοντος μητροπολίτου (ἀρχιεπισκόπου) τῆς ἐν Ρωσία Πρεσθλάβας; древний наш летописец под 1089-м г. свидетельствует, что «бе преже в Переяславли митрополья», а говоря о построении Ярославом св. Софии, дает знать, что в Киеве кафедра митрополитов явилась только при сей церкви, построенной чрез 50 лет после учреждения нашей митрополии. Но что могла быть за причина, что кафедра митрополии первоначально учреждена была не в Киеве, столице государства, а в Переяславле? Недавно сделано предположение, что вероятно в Киеве с самого начала не нашлось для митрополита удобного помещения, а в Переяславле такое нашлось, и что вероятно поэтому они и были поселены там на время до приготовления в Киеве помещения. С этим предположением,

328

 

 

которое, очевидно, не может быть признано состоятельным и само в себе, нельзя согласиться потому, что кафедра митрополии оставалась в Переяславле целые 50 лет. Если бы митрополит первоначально помещен был в Переяславле за неимением дома для него в Киеве (допустим это странное предположение), то он был бы переведен в последний года через два — через три, а во всяком случае к тому времени, как построена была Десятинная церковь, ибо если ему предназначалось собственно жить в Киеве, то очевидно, что эта церковь долженствовала бы служить и его кафедральною церковью. Построив эту церковь, Владимир не перевел однако к ней митрополита: ясно, что по его мысли Переяславль навсегда назначался быть местом кафедры последнего. Не находя возможным отвечать что-либо удовлетворительное на наш вопрос, мы пока принуждены довольствоваться ответом только не прямым, а именно — что намерение Владимира поместить митрополита не в столице государства, а отдельно, в особой резиденции, не представляет собою примера единственного в своем роде, — что так было и у многих других 1). Из Переяславля в Киев перевел митрополитов Ярослав, который учредил их кафедру при построенной им церкви св. Софии. Епископы, сменившие собою в Переяславле митрополитов, некоторое время продолжали именоваться митрополитами, представляя собою митрополитов титулярных (каковые бывали и у Греков, см. ниже). Что касается до отношений митрополитов к Киеву, пока они имели пребывание в Переяславле: то должно думать, что именно он признавался и был их престольным городом в собственном и строгом смысле этого слова (тогда как Переяславль составлял только их резиденцию) 2).

1) У Болгар в период первого царства до 1019 г. столицей государства был Переяславль, а кафедра митрополита-патриарха, по всей вероятности, находилась в Доростоле; у Сербов во все время существования их государства кафедра архиепископов-патриархов была врознь с столицами государства (см. нашу книгу: Краткий очерк истории православных церквей Болгарской, Сербской и Румынской). Так было у некоторых, если не у многих, и на Запале. — Можно предполагать, что Владимир, поселяя митрополита в Переяславле, отдал ему этот город в полную власть и собственность, чтобы таким образом сделать его своего рода князем, а Ярослав перенес митрополию в Киев — во-первых, потому, что нашел это неудобным, а во-вторых, затем, чтобы придать более блеска столице государства.

2) Cfr патриаршее соборное деяние 1354-го г. о перенесении кафедры русской митрополии» (собственно: резиденции митрополитов) из Киева во Владимир в Acta Patriarchat. Constaiitinop. Миклошича I, 351, и в Памятнн. канонич. права, изд.

329

 

 

Составляет вопрос собственная епархиальная область наших митрополитов. Об этом скажем ниже, когда будем говорить об епархиях епископов.

В период домонгольский была у нас сделана одна попытка учредить в России другую митрополию кроме Киевской, именно — в половине XII века Андреем Боголюбским.

Андрей Боголюбский, второй удельный князь Суздальский, наследовавший на уделе своему отцу Юрию Долгорукому, успел и сумел создать себе на своем Севере такую силу, что решительно возвысился над упадавшими князьями Киевскими и открыл собою ряд великих князей на новом месте. Чтобы окончательно сделать свой Владимир Кляземский столицей великого княжения, Боголюбскому естественно было иметь желание видеть в нем митрополита. Так как в его время Владимир еще не был единой столицей великого княжения, перемещенной из Киева, а был новой и другой столицей рядом с последним, и столицей еще только de facto, но не de jure, то он не мог поступить так, чтобы перевесть прежнего митрополита из Киева во Владимир, и должен был искать учреждения второй или новой митрополии. В 1162-м году 1), после приготовления для будущего митрополита кафедры в великолепном храме Успения Божией Матери и имея уже готового кандидата в некоем Феодоре или Федорце, о котором скажем ниже, по совету с своими боярами, он отправил посольство с просьбой об отделении области Суздальской от епархии Ростовской и об учреждении во Влади-

Павл., второго счета col. 63 (Свидетельство Дитмара, что кафедральною церковью митрополитов в Киеве была Десятинная Владимирова церковь, см. во 2-й половине тома стр. 87 (по 1 изд.); Нестор в житии Бориса и Глеба, в рассказе об одном из чудес, говорит о «кафоликании клисиа», т. е. о кафедральной церкви (καθολικὴ ἐκκλησία) митрополитов до их переселения из Переяславля в Киев, но не называет ее по имени и не указывает, где она была).

1) Летопись Никоновская, повествующая о попытке Боголюбского (II, 179) относит его посольство в Константинополь к 1160-му г. Но, во-первых, оно было при митр. Феодоре, а сей последний по Ипатской летописи пришел в Августе 1161-го г.; во-вторых, другие события, о которых говорит Никоновская летопись под сим 1160-м г. (возвращение Боголюбским епископа Леона и изгнание им братьев) Ипатская летопись относит к 1162-му г. Впрочем, известно, что и хронология Ипатской летописи далеко не надежна (Если принимать, как это представляется вероятным, что Боголюбский начал хлопотать об учреждении у себя во Владимире особой митрополии по окончании стройкой своего знаменитого Владимирского собора, то последний освящен был осенью 1161-го г., см. 2-й половины тома стр. 98, по 1-му изданию).

330

 

 

мире митрополии к Константинопольскому патриарху Луке Хризовергу. Но его желанию не суждено было исполниться. Патриарх созвал собор, обсудил на нем просьбу и в своей грамоте 1) прислал ответ, в котором содержался решительный отказ. Разделяя один от другого вопросы о пользе и о праве, мы не знаем, что отвечать на первый, — очень может быть, что учреждение второй митрополии не послужило бы к государственной пользе России; очень может быть даже, что оно не послужило бы и к пользе церковной. Но что касается до второго вопроса, то патриарх, собственно говоря, не имел никакого права отказать Боголюбскому в его просьбе. Патриарх мотивирует свой отказ тем, что каноны церкви запрещают нарушать установленные пределы митрополий и епископий и что посему он не может отделить область Суздальскую от епархии Ростовской и учредить в России вместо одной митрополии две; но патриарх софистически применяет тут к Русской церкви каноны, которые относятся к митрополиям греческим: эти последние обнимали собой гражданские греческие губернии, и каноны действительно запрещают разделять одну гражданскую губернию на две церковные митрополии или на несколько митрополий чрез возведение в митрополиты (настоящие, а не титулярные только) епископов уездных городов (4-го всел. соб. пр. 12). Что же касается до Русской церкви, то к ней имели отношение другие каноны, а именно — что «распределение церковных приходов (округ)да последует гражданскому порядку» (4-го всел. соб. пр. 17 и 6-го всел. соб. пр. 38), по которым каждый губернский город в Греции должен был иметь своего митрополита. Если в Греции каждая гражданская губерния eo ipso была митрополией, то Боголюбский (равно как и всякий другой наш удельный князь) имел право требовать, чтобы сделан был митрополией его удел, ибо наши уделы, конечно, уже равнялись греческим губерниям. Подобно Владимиру он не знал своих прав, иначе он учредил бы у себя митрополию сам, без спроса у патриарха, ибо это было его правом, как государя, и по современным ему воззрениям греческим (см. у Ралли и П. II, 262, и VI, 275, — хотя впрочем тут вопрос, кого считать высшей государственной властью по отношению к Русской церкви, о чем ниже). Об истинной причине отказа мы скажем после, когда будем досказывать историю попытки

1) Она в Никон. лет., а в более первоначальном виде у преосв. Макария в т. 3, изд. 2 стр. 298.

331

 

 

Боголюбского доставить своему уделу церковную независимость от Киевского митрополита, не кончившуюся нашим исканием получить себе митрополита (см. в этой главе, в дополнении к отделу: Пространство церковного суда и церковные законы).

 

II.

Епископские кафедры, епископы и епархиальное управление.

От митрополитов переходим к епископам.

Епископские кафедры были учреждены у нас тотчас по прибытии к нам нашего первого митрополита, каковое учреждение было его первым делом по прибытии. Это учреждение кафедр, по свидетельству летописей 1), имело место в одном и том же году с самым прибытием, именно 991-м, что будет третьим годом после похода Владимирова на Корсунь и вторым после приступа к общему крещению народа. Мы уже неоднократно давали знать выше, как у Греков малы были епископии. Первоначально каждая отдельная церковная община, как городская, так и сельская, или каждый приход (при чем каждый город, большой или малый, всегда составлял одну общину или один приход) имел своего епископа; впоследствии уничтожили сельских епископов и оставили только городских, но этих последних оставили всех, так что в Греции непременно и eo ipso каждый город имел своего епископа 2). Этот вопрос о том или другом количестве епархий не есть только вопрос простой церковной статистики, но весьма важный вопрос о самом духе церковного управления, ибо большее количество начальников имеет себя так, а меньшее количество совсем иначе, ибо в одном случае преобладает дух простоты, а в другом дух власти; в одном случае возможность большей близости епископов к своим паствам, в другом — меньшей. Россия наша, по своим условиям, по своему с древнего до настоящего времени подавляющему ее пространству, вовсе не могла быть разделена на епархии в том смысле и таким образом, как это было в Греции. Тогдашняя собственная Русь

1) Тех, которые считают первым митрополитом действительного первого митрополита Леона, см. их выше.

2) Номоканон Фотия титл. 1, гл. 20 и титл. 8, гл. 1, — у Ралли и П. I, 57 и 143 fin.

332

 

 

была по ту сторону Днепра, что в настоящее время составляет Россию западную, заднепровскую; в сравнении с беспредельной Россией нашей, находящейся по сю сторону Днепра, она представляется нам весьма малой. Но и на пространстве той или тогдашней России, если бы поставить задачею сделать епископов так же близкими во всяком смысле к их паствам, как это было в Греции, нужно было бы учредить епископий ни как не менее, как ста два. Но это было невозможно, ибо на огромном пространстве у нас было в высшей степени редко население и весьма многим из епископов, так же близких к своим паствам, как это было в Греции, у нас пришлось бы иметь в своем заведывании деревни по две — по три, никак не более. Если бы были учреждены у нас епархии во всех городах, как это было в Греции, то хотя городов в сравнении с последнею у нас было ничтожное количество, однако относительным образом всё-таки явилось бы у нас епархий довольно значительное число. Но епископов нужно было содержать, а наибольшая часть городов тогдашней непромышленной Руси были те же бедные деревни и носили название городов только в смысле более или менее укрепленных мест 1). Вследствие всего этого громаднейшая Россия по необходимости имела быть разделена на такое малое количество епархий, что каждая наша епархия равнялась десяткам двум-трем епархий греческих, а некоторые из них (Новгородская, Ростовская) равнялись целым сотням последних 2). Это совсем иное, чем в Греции, разделение России на епархии, будучи делом простой необходимости, в то же время, как мы сказали, должно было внести в наше епархиальное управление значительно иной дух, нежели какой был в Греции: немногие епископы огромных территорий должны были явиться совсем с иным характером, чем весьма многие епископы весьма малых областей.

Сколько было на первый раз учреждено Владимиром епархий, остается положительно неизвестным, ибо из летописей, говорящих

1) Чтобы читателя не дивили укрепленные деревни (древние города), пусть он припомнит кавказские укрепленные станицы недавнего времени.

2) В самой Греции для двух областей, населенных, выражаясь по-гречески, народами варварскими и представлявших те же неудобства к учреждению в каждом городе епископской кафедры, что и наша Россия, сделано было исключение, чтобы всеми городами той и другой из них заведовал один епископ (области — так называемая Малая Скифия в Европе и Исаврия в Малой Азин, — в последней впрочем всего два города. См. по цитате второго примеч. выше).

333

 

 

о сем учреждении, Новгородские называют прямо только своего собственного епископа, а потом прибавляют: «и по инем градом (постави митрополит) епискупы»; летопись Никоновская кроме Новгорода называет прямо четыре города и потом прибавляет: «и по иным многим градом епископы (митрополит) постави» 1). Четыре города, прямо называемые последней летописью, суть: Чернигов, Ростов, Владимир Волынский 2) и Белгород. Отправляясь искать других епархий, открытых при Владимире, кроме указанных пяти, мы находим, что из всех епархий, существовавших в последующее время периода домонгольского, только о трех неизвестно положительным образом, что они открыты после Владимира, об остальных же всех положительно известно, что они открыты уже именно после него; следовательно речь и может быть только об этих трех епархиях. Сии три епархии суть: Туровская, Полоцкая и Тмутараканская. Если мы дадим веру словам Никоновской летописи, что кроме прямо названных ею городов были открыты епархии и в других городах, то из сейчас названных трех мы, во всяком случае, открытие которой-нибудь должны будем усвоять Владимиру. Так как дать веру ее словам есть все основания, ибо считать перво-открытыми только пять прямо названных епархий было бы слишком мало, при чем на за-днепровскую или собственную Русь приходилось бы и всего три епархии; так как Туров и Полоцк принадлежали к таким городам, в которых открытие епархий есть вся вероятность усвоять Владимиру, а Тмутаракань наоборот была таким городом, в котором нет вероятности усвоять открытие епархии кому-либо после него: то мы принимаем за самое вероятное, что все три названные епархии были открыты при Владимире. Полоцк, в настоящее время ничтожный и не столько русский, сколько жидовский, городишко, в древнее время был главным городом особого племени Полочан или Полоцких Кривичей; в правление Святослава или Ольги после Игоря прибывший из-за моря варяг Рогвольд основал было в нем особое княжество варяжско-русское, которое уничтожил Владимир, победив и убив Рогвольда; что Владимир считал его в числе важнейших городов своего времени, видно из того, что

1) I, 105.

2) Владимира летопись не называет Волынским, а просто Владимиром. Но в другом Владимире — Кляземском, хотя бы он и был основан Владимиром Святым (а не Мономахом), что впрочем весьма сомнительно, епископская кафедра учреждена только уже в 1214-м году.

334

 

 

он отдал его в удел старшему сыну от Рогнеды и второму по старшинству между всеми своими сыновьями (после Святополка) Изяславу: по всему этому есть вся вероятность усвоять открытие епархии Полоцкой именно Владимиру. Вероятность эта усиливается еще более тем, что в противном случае мы должны будем допустить, что целый край, несомненно крещенный при Владимире (область Полоцкая) был оставлен без собственного епископа и вверен был тому или другому епископу отдаленному. Туров, в настоящее время даже и не город, а местечко 1), был главным городом племени Дряговичей и хотя после Владимира в период уделов не играл значительной роли, но при нем самом несомненно, хотя и не совсем понятно, занимал между городами одно из самых первых мест, что видно из того, что Владимир отдал его в удел самому старшему сыну Святополку (равно как и после него Ярослав старшему сыну Изяславу): следовательно, и в нем так же совершенно вероятно усвоять основание епархии Владимиру, как и в Полоцке. Что касается до Тмутаракани, этой отдаленной и загадочной колонии Русских, находившейся на нынешнем полуострове Тамани, то в ее недолговременное существование после Владимира настоящим удельным князем ее, — каковые князья после Владимира заботились о дальнейшем открытии епархий, — был и всего один — сын его Мстислав, так что открытие епархии Тмутараканской может быть усвояемо только или ему или сему Мстиславу. Нам представляется более вероятным усвоять ее открытие ему, чем Мстиславу: этот последний, как показывает его поведение, вовсе не смотрел на Тмутаракань как на такое место, в котором бы он желал остаться навсегда 2), а поэтому не мог он иметь охоты заботиться и об открытии в ней епархии 3). Таким образом, кроме

1) Минской губернии, Мозырского уезда, на р. Припяти, на половине раз стояния между Мозырью и Пинском.

2) В 1024 г., после неудачной попытки занять престол великокняжеский, он отнял у Ярослава заднепровскую Русь и сел в Чернигове.

3) Собственно мы думаем, хотя и сносим свои мысли под черту, что епархия Тмутараканская существовала еще до Владимира. Тмутаракань, как это со всею вероятностью следует думать, составляла часть той Руси Азовско-Таврической, о которой мы говорили выше, по каковой именно причине Киевские Русские, завоевав ее, и удержали ее за собой в виде колонии. Таврическим Русским дал епископа патр. Фотий, и этот-то епископ, как у нас есть решительная наклонность полагать, и есть наш позднейший Тмутараканский епископ. Усвояя открытие епархии Тмутараканской Владимиру, мы будем иметь перед собою во-

335

 

 

пяти епархий, об открытии которых Владимиром летописи говорят положительно, со всею вероятностью должно усвоять ему открытие еще трех епархий. Три епархии, конечно, не составляют многих епархий, о которых говорит Никоновская летопись кроме пяти прямо ею названных; тут одно из двух — или вскоре после Владимира некоторые из епархий им открытых были закрыты или выражение Никоновской летописи «по иным многим градом» есть просто преувеличение; так как первое почти совеем невероятно, то следует думать последнее 1).

Восемь епархий, а не считая Тмутараканской, семь епархий на всю Русь, — это, конечно, весьма немного. Но так как усердие Владимира к христианству и церкви не может подлежать сомнению, то следует думать, что открытие большого числа епархий не представлялось возможным и удобным 2). Сравнивая произведенное церковное деление России на епархии с ее гражданским разделением при Владимире, находим, что шесть епархий были открыты в городах, которые были при Владимире удельными, одна — в городе, который почему-то не был при нем удельным, но который был самым старшим после Киева, и одна — в городе, который не имел никакого гражданского значения и учреждение кафедры в котором должно быть объясняемо причинами церковно-административными и еще, так сказать, личными. Города, бывшие при Владимире удельным, суть: Владимир Волынский, Туров, Полоцк, Новгород, Ростов и Тмутаракань, город, не бывший удельным при нем, но самый старший после Киева — Чернигов; город, не имевший никакого гражданского значения — Белгород. Из городов, бывших при Владимире удельными, не

прос, на который нельзя ответить совершенно ничего сколько-нибудь удовлетворительного, именно — зачем Владимир открыл эту епархию?

1) О митр. Михаиле Никоновская летопись говорит, что он привел с собою от патр. Фотия шесть епископов (1, 103). Если принимать, что эти слова должны быть перенесены с Михаила на Леона, то это будет значить, что при самом первом учреждении кафедр их было учреждено шесть и что остальные две, которые с вероятностью должны быть относимы ко времени Владимира, были открыты при нем, но не при первом учреждении кафедр, а впоследствии времени.

2) Пихлер в своей Geschichte der kirchlichen Trennung, — II, 502, ссылаясь на Ренодота, которого мы не имеем под руками, говорит, будто у Египетских Коптов в XII веке принималось, что 10 епископов могут сами поставить себе патриарха. Если бы думать, что это принималось и у Греков в X веке, то можно было бы подозревать, что сами они сначала не хотели открывать у нас бóльшего количества епархий, нежели какое было открыто.

336

 

 

были открыты епархии: в неизвестном по имени главном городе области Древлянской и в Муроме. Древний Белгород в настоящее время есть местечко Белгородка, находящееся в 23% верстах к юго-западу от Киева и составляющее первую станцию на почтовой дороге к Житомиру: или он сам составлял или в нем находилось одно из главных имений Владимира, ибо до принятия христианства, по словам летописца, у него помещена была здесь значительная часть его многочисленных будто бы наложниц (300 из 800); на третий год после похода на Корсунь (991), вероятно, одновременно с тем, как водворять епископа, Владимир заложил в Белгороде настоящий город или крепость и значительно умножил его население посредством вывода из других мест, «бе бо, говорит летописец, — любя град сь». Впоследствии, однако, он называется «градом малым» 1). В этом, не имевшем в гражданском отношении совершенно никакого значения, городе Владимир учредил архиерейскую кафедру, как следует думать, во-первых — за тем, что, назначив престольным городом митрополита не Киев, а Переяславль, он хотел иметь в епископе Белгородском такого архиерея, который бы в потребные времена мог совершать в Киеве архиерейские служения и вообще был для него — великого князя архиереем так сказать придворным, episcopus curialis, каковые бывали у других государей; во-вторых — за тем, чтобы дать в нем митрополиту как бы викария и помощника. В неизвестном главном городе области Древлянской Владимир не учредил архиерейской кафедры, как необходимо думать, потому, что небольшая область эта была близка к другим епархиям и в частности, как можно предполагать, потому, что она назначена была в епархии епископу Белгородскому. Учредив епархию в инородческом Ростове, Владимир не учредил ее в инородческом Муроме, вероятно, потому, что в первом и его области была более или менее значительная колония настоящих Русских и что самые инородцы его уже показывали большую или меньшую наклонность к обрусению, а Муром напротив еще представлял из себя совсем глухую и совсем дельную инородческую украйну, в которой учреждение архиерейской кафедры было бы совершенно бесполезным и оказывалось совершенно неудобным.

После Владимира до нашествия Монголов было открыто в России еще ровно столько же епархий, сколько было открыто им, т. е.

1) Лаврент. лет. под 1097 г.: „Белгород град мал у Киева, яко 10 верст вдале “ (в Ипатск. летоп. ошибочно — Звенигород).

337

 

 

восемь, именно: Переяславская и Юрьевская при Ярославе, Смоленская в 1137-м году, Галичская до 1165-го года, Рязанская до 1207-го года, Владимиро-Кляземская в 1214-м году, Перемышльская в 1220-м году или прежде сего года и Угровская незадолго до нашествия Монголов. Всех епархий к нашествию последних должно было бы таким образом быть 16; но так как одна из них — Тмутараканская, вместе с самым своим княжеством, прекратила существование или в конце XI или в начале XII века, то их было 15. Само собою разумеется, что новые епархии после Владимира были открываемы в городах значительнейших, как это было при нем самом и как это долженствовало быть по самому существу дела. Значительнейшими городами в период домонгольский были у нас стольные города удельных княжений, которые разделялись на два разряда, так сказать — на первичные и вторичные, именно: вся Россия разделилась на известное количество уделов, которые, представляя из себя в свою очередь новые особые целые, разделялись на уделы частнейшие и боковые или так сказать пол-уделы. После Владимира учреждены были епископские кафедры во всех стольных городах главных явившихся уделов и только в весьма немногих стольных городах уделов частнейших, а именно и всего в одном — Перемышле, который был частнейшим уделом Галича 1). Из епархий, открытых Владимиром, одна представляла собою исключение против гражданского порядка (Белгородская); из епархий, открытых после Владимира, такое исключение представляли две — Юрьевская и Угровская. Что касается до всех вообще епархий периода домонгольского, то в отношении к епархиям, открытым при Владимире, произошло после него некоторое изменение в гражданском порядке, а именно: Чернигов, который не был при нем уделом, стал таковым с Ярослава, и наоборот — Ростов бывший при нем уделом, после него перестал быть таковым на долгое время. Таким образом, отношение всех вообще епархий периода домонгольского к гражданскому или государственному порядку будет: 10 епископских кафедр существовали в стольных городах главных или первичных уделов, именно: Черниговская, Переяславская, Владимиро-Волынская, Туровская, Полоцкая, Новгородская. Смоленская, Галичская, Рязанская и Владимиро-Кляземская; одна кафедра

1) Перемышль собственно был старше Галича, но в половине XII века роли переменились.

338

 

 

существовала в стольном городе частнейшого удела — Перемышльская, одна — в городе бывшем удельном — Ростовская и три представляли собою исключение против гражданского порядка: Белгородская, Юрьевская и Угровская. Особых некоторых речей требуют епархия Переяславская и две сейчас названные последние. Епископская кафедра в Переяславле была открыта или была оставлена на место кафедры митрополичьей, которая после 1037-го года переведена была Ярославом в Киев к построенной им св. Софии 1); в воспоминание того, что епископия Переяславская наследовала митрополии, первые Переяславские епископы или, по крайней мере, некоторые из них носили титул митрополитов 2). Епископия Юрьевская учреждена была Ярославом в построенном им городе Юрьеве, который в настоящее время есть местечко Белая Церковь, находящееся на р. Роси в 81 версте к юго-западу от Киева. В этом городе или городке, построенном в великом княжении, где при Ярославе были два епископа (сам митрополит и епископ Белгородский), и которому не было придано Ярославом никакого политического значения, епископская кафедра, нет сомнения, учреждена была им по одной из тех причин, по которым была учреждена Владимиром кафедра Белгородская, именно — чтобы дать митрополиту второго викария или помощника, при чем частнейше, как думаем, нужно разуметь то, что, давая митрополиту второго викария, Ярослав хотел доставить ему возможность без призыва других архиереев производить посвящения епископов. Город Угровск или Угровеск нахо-

1) Заложенной в сем 1037 г., но неизвестно когда оконченной.

2) Называется митрополитом епископ Переяславский Ефрем. Что этот Ефрем не был митрополитом Киевским или настоящим Русским, как то думают некоторые, а был епископом Переяславским и носил имя митрополита только титулярно, эго не может подлежать сомнению. Летописец, во-первых, прямо и ясно называет Ефрема митрополитом именно Переяславским (под 1089 г.), во-вторых, — называет его митрополитом под таким годом (тем же 1089), когда в Киеве был настоящий митрополит (Иоанн 3-й), в-третьих, — назвав сначала митрополитом, после называет (под 1091 и 1123 гг.) просто епископом. Преп. Нестор в житии преп. Феодосия говорит об Ефреме, который был пострижеником Печерского монастыря, что он «поставлен митрополитом в городе Переяславли» (митрополиты посвящались в Константинополе, а об Ефреме, жившем пред возведением на кафедру в сем последнем городе, Нестор ясно дает знать, что он был призван домой и потом посвящен). Наконец, и Симон в Патерике, не думая причислять Ефрема к митрополитам Киевским, называет его епископом Переяславским. О титулярных митрополитах в Греции см. 4-го вселенского соб. пр. 12.

339

 

 

диился в древней северо-восточной Галиции, в нынешней Люблинской губернии нашего бывшего царства Польского, при впадении реки или речки Угер, от которой и получил название, в Западный Буг (против городка или местечка Опалина, — в настоящее время селение Угруск). Из селения в город возвел Угровск великий князь галичский Даниил Романович, который хотел было жить в нем вместо своего стольного города Галича, столько известного крамолами его бояр, но который скоро избрал после него им же построенный и весьма недалеко отсюда находившийся Холм. В Угровске епископская кафедра была учреждена Даниилом, как это необходимо думать, по той личной причине, которая для Владимира была одной из причин учреждения кафедры в Белгороде, именно — чтобы иметь в его епископе своего епископа придворного (недолго существовав в Угровске, кафедра переведена была Даниилом после нашествия Монголов в Холм, в который, как мы сказали, переселился из Угровска и он сам).

Пятнадцать епархий на всю и на целую Русь. В сравнении с Грецией это было до последней степени мало. Если бы у нас понятие города, который у Греков необходимо и само собою предполагал епископа, было приложено по крайней мере ко всем без исключения стольным городам удельным, т. е. как первичных, так и вторичных уделов, то епархий долженствовало бы быть открыто не менее как вдвое. Кроме того, после Владимира несомненно явились и неудельные такие города, в которых бы могли существовать епископские кафедры. Таким образом, у нас вообще могло бы быть открыто епархий если не приблизительно так же много, как было их в Греции, то гораздо более того, сколько их было открыто на самом деле. Но Владимир, открывший весьма малое количество весьма обширных епархий по необходимости, положил этим, так сказать, принцип немногочисленности и обширности епархий. Весьма вероятно, что и князья не имели особенной охоты учреждать епархий, ибо сии учреждения должны были сопровождаться для них весьма чувствительными расходами, — на построение приличных кафедральных соборов, на обеспечение кафедр землями и проч. Но несомненно, что главным образом и настойчиво противодействовали открытию новых епархий уже бывшие епископы, ибо для этих последних сокращение их существовавших епархий было ни чем иным, как пропорциональным сокращением их доходов (о которых ниже). Что главное препятствие было именно в епископах, а не князьях, и что первые смо-

340

 

 

трели на открытие новых епархий с величайшим неудовольствием, на это мы имеем положительные доказательства. Смоленский князь Ростислав Мстиславич, в 1137-м г. открывший епархию Смоленскую чрез отделение от Переяславской, в своей учрежденной грамоте епископии, составленной с первым епископом Мануилом (тем самым, о котором была речь выше), пишет вместе с последним: «(аще) епископ который начнет несытством, хотя ити в Переяславль и сию епископью приложити к Переяславлю, да буди ему клятва» 1). Немного выше мы видели, что патриарх Константинопольский Лука Хризоверг софистически ссылался Андрею Боголюбскому на каноны, запрещающие нарушать установленные пределы митрополий и епископий; нет сомнения, что на эти каноны подобным же образом весьма ссылались наши епископы. Как не торопились у нас, по тем или другим причинам, учреждать епископии даже в стольных городах первичных уделов, видно из того, что епископия Галичская учреждена лет через 60 после возникновения удела, а Рязанская и Владимиро-Кляземская через целое столетие 1).

Таким образом слишком малое количество и слишком большая обширность епархий стали навсегда отличительной характеристической чертой администрации Русской церкви, внесши в наше епархиальное управление значительно иной, чем в Греции, дух.

Наибольшая часть епархий сполна обнимали собою те области или те уделы, в стольных городах которых находились епископские кафедры. Но три епархии находились (совмещались) в одной и той же области; эти епархии были — самого митрополита и епископов Белгородского и Юрьевского. Епархия митрополита при первом ее учреждении была образована не из одной области великого княжения,

1) Дополн. к Акт. Истор. т. I № 4, стр. 7 sub. fin.

2) Из ответов митр. Иоанна 2-го Иакову черноризцу (о которых ниже) видно, что вопрос о слишком малом количестве и о слишком большой обширности наших епархий занимал наше древнее общество. Между другими ответами читается следующий, к сожалению, весьма неясно изложенный в славянском переводе греческого подлинника: «Иже участить епископью свою по земли тои, паче кде мног народ и людие и гради, о немже се тщание и попечение (и) нам любезно мниться се быти; боязньно же; но обаче и первому стольнику рускому изволить (ся) и сбору страны всея тоя, невзбранно да будеть», — в Русских Достопамятнн. I, 102-я, в Памятнн. канонич. права, изд. Павл. col. 19. В весьма не ясно изложенном ответе ясно по крайней мере то, что митр. Иоанн быль вовсе не против открытия новых епископий и не думал ссылаться на канонические правила, будто бы запрещающие делать это.

341

 

 

к которому принадлежало при Владимире последующее княжество Переяславское, но еще области Древлянской, присоединенной к великому княжению при Ярославе, и в то же время из области великого княжения от нее взята была часть для образования епархии Белгородской. За тем, после перехода митрополитов из Переяславля в Киев на Переяславскую часть митрополии поставлен был особый епископ, а при учреждении кафедры в Юрьеве взята была от нее часть для образования епархии Юрьевской. Епархии Белгородская и Юрьевская, находившиеся в одной и той же с митрополией области великого княжения, по всей вероятности, обнимали части этой области только весьма незначительные. Имела ли первая епархия другие города, кроме Белгорода, не знаем; а ко второй, кроме самого Юрьева, принадлежал еще Канев 1).

1) Подробные сведения о всех епархиях периода домонгольского сообща ем в особом приложении к настоящей главе. — Странно и невероятно, по-видимому, было бы предполагать, чтобы у нас в древнее время могла существовать область, которая не принадлежала бы ни к какой епархии и которая бы таким образом находилась как бы вне церкви. А между тем должно думать, что подобная оригинальная область действительно существовала и именно — как таковую область со всею вероятностью должно представлять себе небольшую область Вятскую (нынешнюю губернию того же имени), которая, как маленькое независимое русское государство с республиканским правлением, явилось в земле финских Вотяков, быв основано в конце XII века Новгородскими выходцами, представлявшими из себя по своему характеру, нужно думать, тоже самое, что позднейшие московские выходцы, из которых образовалось Донское казачество (По местным позднейшим летописям, которым весьма странно было бы усвоять совершенную достоверность, Вятка основана в 1174-м году. Пересказ местных летописей у Н. Рычкова: в Опыте Казанской истории древних и средиих времен, Спб., 1767, стр. 187 sqq, и у Н. Рычкова в Продолжении журнала или дневных записок путешествия по разным провинциям Российского государства... 1770-го г. Спб., 1772, стр. 29 sqq, см. также Карамзина т. III, col. 22, и Костомарова Северно-русские народоправства, I, 241). Вятчане вовсе не признавали над собой государственной власти своей метрополии — Новгорода и были людьми совершенно свободными и „самовластными“; но точно также необходимо думать, что они не признавали над собой и церковной власти Новгородского архиепископа. Это последнее необходимо думать потому, что когда в XV веке Вятка покорена была Московскими великими князьями, она поступила под церковную власть митрополитов Московских, а не оставлена за архиепископами Новгородскими, что было бы, если бы она дотоле принадлежала архиепископам (а чтобы она была перечислена при сем из-под власти вторых во власть первых, на это нет никаких указаний). Как приобретали себе Вятчане священников, пока не находились под властью никакого епископа, остается неизвестным; но по всей вероятности у них было в сем отношении так, как у раскольников поповцев

 342

 

 

В Греции в позднейшее время, по крайней мере с импер. Льва Мудрого († 911-м, см. Вальсамона у Ралли и П. III, 516) кафедры митрополитов имели свои определенные степени старшинства и младшинства, вместе с чем и сами митрополиты определенные места соседания. Не можем сказать, имели или нет эти степени кафедры епископов, находившихся под митрополитами. Точно также не можем сказать, имели или не имели их и наши епископии в период домонгольский. Как кажется, — нет. Во-первых, если бы были эти степени, то летописи в тех случаях, когда им приходится перечислять многих епископов, всегда ставили бы их в одном порядке, а между тем этого в них не находим, — в разных случаях порядок разный. Во-вторых, если бы были степени, то старшими долженствовали бы быть епископы: Новгородский, как епископ главного после Киева города, Черниговский, как епископ старшего города после Киева в южной Руси, и Переяславский, как епископ наследовавший митрополитам. Епископа Новгородского не встречаем в перечислениях вместе с другими епископами, но епископы Черниговский и Переяславский не являются в них старшими 1). Не имея степеней, епископы наши, вероятно, соседали, на основании древнего обычая и правила 2), по старшинству посвящения. В 1165-м г.

до появления австрийского священства: отчасти они привозили себе священников из соседней Руси, отчасти из той же и из всякой Руси священники приходили и прибегали к ним сами. Последним мы хотим сказать, что, весьма вероятно, не только приходили к ним священники законные или незапрещенные, но и при бегали священники запрещенные и расстриженные и даже, — что нисколько не невозможно, — священники самозванцы. До какой крайней степени худо было у Вятчан христианство перед поступлением их под власть Москвы, это видно из посланий на Вятку митр. Ионы (Область или территория Вятчан называлась Вятской землей и Вяткой, но город Вятка назывался не Вяткой, а Хлыновым, и первое название носит только с 1780-го года. Хлыном называется человек уклоняющийся, убегающий от чего-нибудь, а хлынуть, отхлынуть значит удалиться с поспешностью, убежать; таким образом, название города Хлынов весьма вероятно переводить на современный русский язык: Бегляков или Бежецк, — что, может быть, и действительно значить название другой Новгородской колонии — нынешнего Тверского Бежецка. Это дает знать, какого рода Новгородскими выходцами была основана колония). Мы возвратимся к Вятчанам после.

1) В Лаврентьевск. летоп. под 1089-м г. епископы: Белгородский, Ростовский, Черниговский, Юрьевский; под 1091-м г.: Переяславский, Владимирский, Черниговский, Юрьевский. В Ипатской летоп. под 1147-м г.: Черниговский, Белгородский, Переяславский, Юрьевский, Владимирский.

2) Карфагенск. собора пр. 97-е (на греческом у Ралли и П., в полном виде, 86-е).

343

 

 

епископ Новгородский получил от митрополита титул архиепископа (о чем ниже), и вместе с этим несомненно приобрел старшинство между епископами (если только уже прежде не имел его).

Самые первые епископы наши, как это нужно думать, сполна все или же почти все были из Греков 1). У нас самих, может быть, и находились люди, годные для избрания в епископы, между священниками тех христиан, которые существовали в Киеве до Владимира, но, конечно, таких людей было немного 2), а, во всяком случае, при не недостатке кандидатов в епископы из Греков, что должно быть предполагаемо, едва ли бы на первое исключительное время захотели поставить из них многих епископов. Со второй смены епископов должно было начаться их ставление вместе с Греками и из природных Русских. Одновременно с учреждением кафедр имели быть образованы при наших епископах, для управления епархиями, особые соборы пресвитеров, которые назывались клиросами и члены которых назывались клириками или клирошанами (обстоятельнее говорить о них будем ниже). Необходимо

1) Что касается до самого поставления епископов Греков, то можно думать двояко — или что все они поставлены были в Греции и приведены в Россию уже готовыми или что в Греции были поставлены только двое — трое, чтобы с этими двумя — тремя митрополит мог в самой России поставить остальных (для каковой, впрочем, цели и без поставления двоих — троих могли быть нарочно присланы из Греции с митрополитом тамошние епископы), а остальные поставлены в самой России и не только из лиц, приведенных митрополитом, но и из тех Греков, которых ранее привел из Корсуни Владимир. Обыкновенно предполагают первое, но существующие данные более за то, чтобы предполагать второе. В Новгород был поставлен епископом Иоаким Корсунянин, т. е. родом из Корсуни. Если бы все епископы были поставлены в Константинополе, то их не стали бы искать в таких далеких местах, как Корсунь; если Иоаким был поставлен в епископы, то самое вероятное предполагать, что он был из числа священников, приведенных Владимиром из Корсуни, а поставлен прибывшим митрополитом в Киеве.

2) Не невозможно предполагать, что могли найтись они и между мирянами. А что касается до немедленного поставления мирян в епископы, то известно предписание двукратного собора по поводу поставления Фотиева, чтобы никто из мирян не был внезапно возводим на высоту епископства (пр. 17), если бы оно и составляло препятствие, в виду исключительных обстоятельств могло бы быть нарушено, в действительности же не составляло препятствия: время предварительного испытания в церковных степенях для избиравшийся в епископы мирян, точно не определенное собором, неписанный обычай Греков ограничивал всего семью днями для каждой степени, см. Валсамона в толковании на указанное правило нашего собора, — у Ралли и П, II, 703 fin.

344

 

 

думать, что при первых же наших епископах эти соборы пресвитеров были составлены не из одних Греков, но и из природных Русских; но между членами этих соборов из числа природных Русских, к которым, что вероятно предполагать само по себе и на что имеем и прямые указания, первые епископы относились как к своим нарочитым ученикам и из числа которых приготовляли себе преемников 1), и должны были оказаться люди, способные быть избираемыми в епископы. В более или менее непродолжительное за сим время в этих епархиальных пресвитерско-клирошанских соборах природные Русские имели составить такое решительное большинство в сравнении с Греками, что при крайней немногочисленности наших первых епархий, люди способные и достойные быть епископами несомненно могли бы быть находимы и между ними одними, так что в не особенно продолжительном времени от начала у нас христианства и от учреждения у нас кафедр епископы могли бы быть ставимы у нас и из одних природных Русских. Этого последнего впрочем не случилось, а случилось, как мы положительно знаем, то, что после появления достаточного количества кандидатов в епископы между самими Русскими, последние начали быть ставимы преимущественным образом из них, но что вместе с ними в продолжение всего периода домонгольского до самого его конца в том или другом некотором числе ставимы были и Греки. Причиной сего было то, что в продолжение всего периода митрополитами нашими были Греки. Собственные пресвитерско-клирошанские соборы их, как таковых, должны были постоянно состоять в преобладающем или непреобладающем числе из Греков, которых они приводили с собой из Константинополя: но они постоянно имели охоту ставить своих клирошан Греков в епископы.

Пресвитерско-клирошанские соборы должны были состоять из белых или мирских священников; но в то время, как мы приняли от Греков христианство, они, как кажется, состояли у них не только из белых священников, но отчасти и из монахов. Если это действительно так, то могло быть это и у нас еще до появления монастырей, о каковом времени мы говорим, и именно — могло быть так, что иные лица, избравшиеся в пресвитеры — клирошане, могли изъявлять желание принимать монашеское пострижение, чтобы

1) Летописец Новгородских владык сообщает, что первый Новгородский епископ Иоаким приготовил было преемника себе в ученике своем Ефреме.

345

 

 

монашествовать безмонастырно и на должностях приходских священников, чем были пресвитеры-клирошане (наподобие нынешних членов консисторий). Между клирошанами из белых священников могли быть и безжонные или холостые, ибо у Греков такие священники всегда были. Что касается до препятствия к избранию в епископы тех белых женатых священников, которые имели живых жен: то о нем должно быть сказано, что в действительности оно было не так велико, как бы следовало по 48-му правилу Трульского собора, именно — что в то время жены избиравшихся в епископы священников, как это видно из одной новеллы импер. Исаака Ангела (1185—1195 гг.), не вступали обязательно в удаленные от обитания епископов монастыри, но оставались жить в миру 1).

Не может подлежать сомнению, что при крайней немногочисленности наших епархий и в одних пресвитерско-клирошанских соборах оказывалось достаточное количество способных и достойных кандидатов в епископы. Могут быть, однако предполагаемы исключительные случаи избрания в епископы и священников рядовых приходских, к чему не было никаких препятствий, а также и мирян, что у Греков тогда еще не совершенно вывелось, ибо между теми и другими могли случаться люди исключительные, заставлявшие предпочитать их кандидатам обыкновенным.

Епископские клирики или клирошане, из которых должны были избираться у нас епископы первое некоторое время, представляли собою у Греков один класс кандидатов в епископы; другой класс у них составляли тогда монахи. У нас этот другой класс кандидатов в епископы явился спустя лет 50 после крещения Владимирова. Когда с наличностью кандидатов у нас стало то же самое, что было у Греков, относительно дальнейшего времени надлежало бы ожидать, что и избираемость кандидатов одного и другого класса у нас будет приблизительно та же самая, какая была у Греков, т. е. что из одного и другого класса кандидатов у нас будут избираемы епископы приблизительно в таком же количестве, как это было у них. Но в действительности представляется гораздо вероятнейшим принимать, что со времени появления у нас монахов дело избрания у нас епископов не пошло так, чтобы явиться более или менее близким повторением бывшего у Греков, а что, напротив, в сем случае мы разошлись с ними или уклонились от них.

1) У Ралли и П. V, 321.

346

 

 

Два класса кандидатов в епископы относились один к другому так, что клирики были кандидатами изначальными и имевшими свои права, так сказать, eo ipso, а монахи были кандидатами позднее явившимися и постепенно приобретавшими права путем усиления обычая. Не знаем, как было в наше время с взаимным отношением кандидатов в Греции египетско-сиро-палестинской, в патриархатах Александрийском, Иерусалимском и Антиохийском, но что касается до Греции малоазийско-фракийской, до патриархата Константинопольского: то, сколько можем судить по примеру замещения самой кафедры патриаршей и на основании известных нам свидетельств, и монахи, став главными кандидатами в епископы вместе с клириками, чтобы в качестве таковых заместить собою мирян, еще вовсе не взяли решительного перевеса над первыми, так что епископы были избираемы главным образом из одних и из других, но никак не более из монахов, чем из клириков, причем права клириков всеми признавались, а права монахов никто прямо не выставлял 1). Что же касается до нас, то из существующих дан-

1) Монахи начали быть ставимы в епископы или, точнее говоря, из монахов начали быть ставимы епископы тотчас, как явилось монашество, и весьма скоро это поставление их в епископы сделалось настоящим обычаем (Послание св. Афанасия Александрийского к епископу Драконтию, нарочитое по отношению к нашему вопросу, которое написано в 354-м или 355-м г. и в котором говорится, что до того или другого года уже многие монахи поставлены в епископы, — у Миня в Патрол. t. XXV, col. 532; 3-с к 6-е слова св. Иоанна Златоустого о священстве, в которых говорится о поставлении епископов из монахов как об обычае не только утвердившемся, но и успевшем уже обнаружить свои темные или отрицательные стороны, именно — что иные епископы, поставленные из монахов, вместо того, чтобы посвящать себя всей той многообразной деятельности, которая от них требовалась, хотели и на кафедрах оставаться теми же самозаключенными аскетами, которыми были до епископства. См. затем Кодекс импер. Юстиниана, lib. I, tit. III, сарр. 48 и 53, и его новеллы 123-ю и 137-ю). Но что касается до патриаршей кафедры Константинопольской, то до половины X века на нее поставляемы были клирики (из числа таковых самой кафедры) или миряне, а монахи (не разумея при этом тех мирян, которые постригались перед самым поставлением в патриархи) только в виде исключения (первым таковым исключением был Евтихий, поставленный в 552-м г.). С половины X века начали быть ставимы на нее монахи в замену мирян, но за время нашего периода домонгольского отношение поставленных из них к поставленным из клириков является половиной на половину. Что в продолжение нашего времени в пределах патриархата Константинопольского клирики признавались главными кандидатами в епископы, а права монахов, как таковые, еще открыто не предъявлялись, см. замечание Скилицы по поводу поставления в 1075-м г. импер. Ми-

347

 

 

ных следует заключать, что после того как явились у нас монастыри и в них монахи, способные и достойные быть епископами, эти последние стали у нас решительно преобладающими кандидатами в епископы. Правда, что существующие данные не могут быть признаны совершенно достаточными: мы вовсе не имеем полных каталогов наших епископов периода домонгольского и о тех отдельных епископах, которых знаем, не о всех, нам известно, из кого они были избраны. Но, тем не менее, едва ли можно признать данные недостаточными для того, чтобы сделать из них сейчас указанное заключение: Симон Владимирский свидетельствует в своем послании к Поликарпу, что из монахов одного Печерского монастыря в продолжение периода домонгольского было поставлено епископов до 50-ти человек; затем, положительные сведения об отдельных епископах, из кого они были поставлены, насколько мы имеем этих сведений, сводятся к тому, что о всех мы знаем, как о поставленных из монахов, и только о четверых или пятерых, при чем в том или другом числе один случай совершенно исключительный, мы знаем, как о поставленных не из монахов. Но если мы примем заключение, то возникает вопрос: от чего у нас в период домонгольский после появления у нас монахов стало с избранием епископов значительно не так, как это было за данное время у Греков, и именно — от чего у нас явилось это решительное преобладание монахов над составлявшими первоначально единственных наших кандидатов в епископы клириками или клирошанами?

В ответ на вопрос нужно будет предполагать, что у нас иначе, чем у Греков, стало с замещением коллегий епископских клириков или клирошан, именно — что они начали быть замещаемы у нас людьми не того общественного класса или не того мирского сословия, из которого могли бы быть браты архиереи. Будучи высшими церковными правителями или администраторами, архиереи представляют собою духовных бояр и духовных сановников. А по этой причине с весьма древнего времени стали выбирать их у Греков преимущественным образом из людей мирского сословия боярско-садовничьего. Случиться этому или установиться этому обы-

хаилом Дукою в Константинопольские патриархи Иерусалимского монаха Козьмы, — у Le Quien’a I, 263 fin., и ответы Иоанна епископа Китрского Константину архиепископу Диррахийскому, — у Ралли и П. V, 406, cfr у Zhishman’a в Die Synoden und die Episcopal-Aemter in der morgenländischen Kirche S. 212.

348

 

 

чаю, как всякий сам легко поймет, было совершенно естественно и необходимо: при совершенно одинаковой возможности избрания наших духовных бояр и сановников из всех мирских сословий, — а это было именно так, с какой стати, т. е. для каких целей и по каким побуждениям, хотели бы выбирать их из сословий низших, а не из сословия боярского, иначе сказать — с какой стати хотели бы из крестьян создавать бояр искусственных, но существу — монструозных, обходя бояр естественных? Делать первое при одинаковой возможности делать второе, очевидно, могло бы прийти людям. в голову только в случае господствования между ними каких-либо социалистических теорий. Установлению нашего обычая, чтобы епископы были избираемы преимущественно из людей высшего мирского происхождения, кроме совершенной естественности и необходимости дела самого по себе, должны бы содействовать еще два нарочитые обстоятельства. Во-первых, епископы суть такие правители, от которых по свойству их должности требуется, чтобы они были людьми по возможности хорошо образованными; а такие люди были именно в высшем сословии, а не в низших. Во-вторых, с весьма древнего времени, не позднее как с первой половины V века, ввелся в Греческой церкви обычай, чтобы посвящаемые в епископы платили своим посвятителям с их чиновниками, под именем καθεδρατικὸνa и ἐνθρονιαστικὸνa, очень большие пошлины, простиравшиеся со всеми издержками посвящения, смотря по доходности епархий, до очень значительной суммы, — до пяти тысяч наших рублей, а очень может быть, что чуть и не до всех десяти: но для большинства людей из низших сословий это, конечно, были пошлины непосильные 1). Если бы помимо прямого занятия епископских мест

1) О пошлинах, давая знать, что они были очень значительны, говорят деяния 4-го вселенского собора, бывшего в 451-м г., см. Деянн. собб. в русск. иерев. т. IV, стрр. 208, 380 sqq. Импер. Юстиниан, желая пресечь злоупотребления с пошлинами, назначил определенные их размеры, именно — чтобы, смотря по доходности епархий, они были пяти классов и состояли из 28, 42, 120, 300 II 400 золотых монет (иперпиров), в которых полагают ценности 20 ½ нынешних французских франков, — новелла 123, гл. 3 (в Иосифовско-Никоновской Кормчей гл. 42, § 32, л. 319). Но несомненно, что назначенная императором такса вовсе не искоренила злоупотреблений и что на самом деле пошлины всегда более или менее значительно превышали сейчас указанные их размеры (А что касается до других издержек посвящения, то поклоны и подносы чиновникам посвятителей сверх пошлин и парадные обеды для одних и для других и вообще для всех, кто имел право на подобные обеды, должны были обходиться не менее, как в целые тысячи наших рублей).

349

 

 

люди из боярско-садовничьего сословия вовсе не шли в духовное звание, тогда при условии избрания епископов из них надлежало бы установиться обычаю избрания епископов преимущественным образом из мирян. Но коллегии клириков или клирошан при епископах представляли собою коллегии епархиальных чиновников, и эти коллегии если не при всех епископах, которых имел в Греции каждый город, то при митрополитах и при патриархах составлялись главным образом из лиц того же боярского происхождения. А таким образом, были ставимы в епископы главным образом люди, принадлежавшие к боярскому сословию, быв избираемы отчасти из мирян, отчасти из клириков или клирошан. Когда явились монахи и когда вошло в обычай избирать из них епископов, последние также начали быть избираемы главным образом изь монахов мирского боярского происхождения 1). В патриархате Константинопольском, сколько можно судить по примеру самой патриаршей кафедры, с этими тремя классами кандидатов в епископы, по своему мирскому происхождению принадлежавших главным образом к боярскому сословию, как мы сказали, было таким образом, что до половины X века избираемы были клирики и миряне, а потом начали быть избираемы клирики и монахи, при чем в продолжение нашего периода домонгольского последние еще вовсе не взяли решительного перевеса над последними, а было между ними еще так, что одни и другие были избираемы половина на половину. Если у нас в продолжение периода домонгольского после того, как у нас явились монахи, мы не видим того же самого, что было в Греции, т. е. собственно в патриархате Константинопольском; если у нас, как мы должны думать, заключая от существующих данных, монахи стали решительно преобладающими кандидатами в епископы, а примеры избрания в епископы клириков или клирошан, которых положительным образом неизвестно нам ни одного, должны быть предполагаемы как исключительные случаи: то причиной сего должно быть считаемо следующее: у нас, так же как и у Греков, по миновании первых времен исключительных начали быть избираемы в

1) Что в Греции с весьма древнего времени, как этому необходимо и над лежало быть, епископы были избираемы главным образом из людей, принадлежавших к высшему мирскому сословию, это доказывает церковная история, на сколько в ней известно о происхождении епископов, и это доказывают жития святых, насколько в житиях указывается происхождение нашего разряда святых; cfr Сардикийского собора пррр. 10 и 12.

350

 

 

епископы главным образом люди мирского боярского происхождения, — что предполагать во всяком случае необходимо; но людей боярского происхождения у нас не было между клириками или клирошанами и они были только между монахами, иначе сказать — у нас не повелось того, чтобы люди из высшего сословия шли в клирики или клирошане, а повелось только то, чтобы они шли в монахи. Может быть с вероятностью указываема и причина, от чего у нас не повелось, чтобы люди из высшего или боярского сословия шли в клирики или клирошане. Причиной этой может быть считаемо то, что митрополитами нашими были Греки, а не природные Русские. Необходимо думать, что клирошанами у них самих если не в продолжение всего периода домонгольского, то, по крайней мере, первое довольно продолжительное время были главным образом Греки, которых они приводили с собой из Константинополя: но при закрытости доступа для бояр в коллегию клириков самого митрополита у них и могло явиться нежелание, чтобы поступать в клирики только к епископам (к которым вероятно и в самой Греции поступали в клирики только уже бояре самого низшего разбора, а может быть и совсем не поступали никакие бояре).

Итак, существующие данные заставляют принимать, что у нас в продолжение периода домонгольского, после того, как явились у нас монастыри и в них монахи, способные и достойные быть епископами, эти последние стали решительно преобладающими кандидатами в епископы и что поставления в епископы из других кандидатов были только более или менее немногочисленными исключениями, каковых исключений в действительности нам известно четыре или пять. Это о природных Русских. Затем, как уже мы говорили, нам положительно известно, что в продолжение всего периода до самого его конца в том или другом некотором числе ставимы были в епископы Греки, в которых надлежит видеть принадлежавших к белому или черному духовенству клириков или клирошан самих митрополитов.

Что у нас были ставимы епископы из монахов не какого бы то ни было мирского происхождения, а главным образом именно происхождения аристократического, принадлежавших по миру к сословию боярскому, это необходимо предполагать уже на основании того, что сказано нами сейчас выше. Если действительно у нас было так, что со времени появления монастырей монахи стали решительно преобладающими кандидатами в епископы: то подобное разногласие

351

 

 

наше с современной Грецией, — собственно с патриархатом Константинопольским, может быть объяснено единственно тем, что указано нами выше, т. е. предположением, что люди аристократического происхождения, из которых у нас, так же как и в Греции, главным образом были избираемы епископы, шли у нас в монахи и не шли в епископские клирики или клирошане. Но, во всяком случае, необходимо предполагать это и само по себе. Точно так же и относительно нас невозможно допустить того противоестественного, как не было подобного в Греции, чтобы при одинаковой возможности избирать на места духовных сановников, каковы архиереи, монахов мирского высокого или низкого происхождения, стали избирать у нас не первых, а вторых. И у нас, так же как у Греков, требовалось от архиереев, чтобы они были людьми по возможности образованными (в нашем смысле слова): а такие люди и у нас были и могли быть главным образом между монахами из сословия высшего, а не из сословий низших, и у нас образованность (в нашем смысле слова) должна была зависеть от сословности еще гораздо более, чем у Греков (см. ниже, в главе о просвещении). И к нам перешел от Греков обычай, чтобы посвящаемые платили своим посвятителям те же большие пошлины, которые существовали у них. Наконец, мы положительным образом знаем, что во времена послемонгольские у нас действительно было так, как за времена домонгольские мы считаем необходимым представлять предположительным образом. Первоначально люди высшего мирского происхождения стриглись у нас в монахи, конечно, без всякой мысли об архиерействе, а их стали избирать у нас в архиереи потому, что они были людьми высшего происхождения. Но потом, как это весьма возможно и вероятно, начали стричься они и с прямою мыслью об архиерействе (как в настоящее время с этой прямой мыслью стригутся в монахи люди получившие академическое образование). В предшествующих наших речах, говоря, что в епископы избираемы были люди высшего мирского происхождения, мы постоянно прибавляем: главным, преимущественным образом, т. е. мы весьма допускаем возможность исключений, если где допустима эта возможность исключений, то, конечно, в нашем случае, потому что если где могли и должны были отдавать предпочтение личным выдающимся достоинством людей их происхождению, то при избрании на места епископские. Но так как худое всегда и везде идет об руку с хорошим, то вместе с примерами избрания в епи-

352

 

 

скопы людей невысокого происхождения выдававшихся своими достоинствами должны быть предполагаемы примеры избрания людей невысокого происхождения и наделенных особенною ловкостью. Что касается до пошлин, которые должны были платить за свое поставление люди бедные; то на вопрос относительно их может быть предполагаемо —  или что платили их за поставляемых те князья, которые останавливались своим выбором на людях бедных, или что они были уплачиваемы из сумм подлежащих кафедр, если последние имели таковые суммы, или наконец — что сами поставляемые делали займы, чтобы потом уплачивать их из своих доходов.

Первый явившийся у нас монастырь был Георгиевский монастырь, построенный Ярославом в 1037-м г. или непосредственно после сего года в качестве придворного великокняжеского монастыря. После Ярослава начали строить монастыри частные люди и продолжали строить их его дети и внуки. Что касается до этих последних, то, с одной стороны, они строили фамильные монастыри в общей столице их Киеве, а с другой стороны — придворные или вообще княжеские монастыри в самых своих уделах. Боярам естественно было стричься в монахи в княжеских монастырях, а князьям естественно было избирать в епископы монахов своих монастырей. Поэтому, вероятно думать, что из монахов княжеских монастырей были главным образом избираемы кандидаты в епископы. Однако, был один монастырь, построенный не князьями, который, представляя собою решительное исключение, отчасти сам непосредственно, отчасти через посредство княжеских монастырей, дал в продолжение периода домонгольского такое количество епископов, что возмещал, так сказать, всю группу частных монастырей; это, как уже мы давали знать, — знаменитый Печерский монастырь преподд. Антония и Феодосия. По свидетельству Симона Владимирского в послании к Поликарпу, отчасти прямо из монахов этого монастыря, отчасти из игуменов княжеских монастырей, которые взяты были на игуменство из монахов Печерских, было поставлено в епископы в продолжение периода домонгольского не менее человек 50-ти. Должно предполагать, что в знаменитом Печерском монастыре вместе с монастырями княжескими наиболее постригались в монашество люди боярского происхождения и что монахи этого монастыря, принадлежавшие по своему происхождению к сословию боярскому, отличались особенною строгостью жизни и особенным стремлением к книжности, составлявшей тогдашнее наше просвещение, что выдвигало их,

353

 

 

как кандидатов на епископские места. А могло быть и так, что монахам Печерского монастыря, происходившим из сословия боярского, была усвоена привилегия кандидатуры в епископы уже потому, что он был исключительно знаменитый монастырь.

После того, как явились у нас монастыри и монахи стали решительно преобладающими кандидатами в епископы, эти последние кроме монахов могли быть ставимы у нас в виде исключений из белых священников, принадлежавших к епископским клиросам, или же приходских и из мирян. Как многочисленны были исключения не можем сказать, но нам прямо известно их всего четыре или пять случаев. Эти случаи, в которых во всех исключением являются белые священники, суть: поставление Илариона в митрополиты в 1051-м г., о чем говорили выше; поставление в епископы-архиепископы Новгородские: Иоанна в 1110-м г., или в 1164-м г. и Гавриила, родного брата и преемника Илиина, в 1186-м г. 1), и еще, может быть, поставление в епископы Ростовские Иоанна в 1190-м г. 2). Из этих пяти или четырех священников об одном, именно Иларионе, мы положительным образом знаем, что он не был из числа священников, принадлежавших к епископским клирикам или клирошанам, а об остальных остается нам неизвестным, принадлежали они к этим клирикам или были из рядовых приходских священников 3). Не решаясь сказать, как многочисленны

1) Гавриил не называется прямо священником, но что он был действительно священник, а не мирянин, это дается знать в рассказе об его поставлении (1-я Новгород. лет.), в котором не упоминается, чтобы прежде посвящения в епископы он проведен был чрез низшие степени клира.

2) В 1214-м г. этот Иоанн отписался от епископьи и постригся в чернцы в Боголюбовом монастыре (Лаврент. лет.). Если постригся в чернцы по удалении с кафедры, то, по-видимому, следует, что поставлен в епископы не из чернцов. Но до поставления в епископы он был духовником великого князя (та же летоп. под 1190-м г.) и так как духовники у князей наибольшей частью были из монахов: то можно понимать дело и так, что он поставлен был в епископы из монахов малого образа, а по удалении с кафедры постригся в великий образ (хотя, с другой стороны, о втором преемнике Иоанновом Кирилле, поставленном из монахов малого образа и по удалении с кафедры постригшемся в великий образ, та же Лаврент. летопись говорит прямо и точно).

3) Илия избран был в епископы Новгородские из приходских священников Новгородской церкви св. Власия. Но это не препятствует считать его за священника, принадлежавшего к епископскому клиросу: священники  клирошане, как скажем ниже, были настоятелями приходских церквей, на подобие нынешних членов консисторий.

354

 

 

были исключительные случаи поставления епископов не из монахов, мы однако думаем, что они не ограничивались только четырьмя или пятью, прямо нам известными. В период домонгольский священники стольких княжеских городов, и между сими священниками особенно принадлежавшие к епископским клиросам, находились в значительно близком общении с князьями, которые таким образом могли хорошо знать их; a по этой причине, не отрицая вероятности того, чтобы между нашими священниками могли случаться хотя изредка люди незаурядные по своим достоинствам, можно думать, что и исключительные случаи их избрания имели место не в одном только Новгороде. Предполагать тоже заставляет и одно известное нам свидетельство. В 1229-м г. Новгородцы оставались без архиепископа и тогдашний их князь Михайло Всеволодович Черниговский говорил им: «се у вас нету владыки, а нелепо быти граду сему без владыце, сочите (ищите) такового мужа в попех ли, в игуменех ли, в череньцих ли» 1). Если бы до такой степени чрезвычайно редки были случаи избрания епископов из белых священников, что ограничивались бы и всего известными нам четырьмя-пятью, а за вычетом совсем исключительного случая избрания Илариона в митрополиты, тремя — четырьмя: то едва ли бы князь сказал: «сочите в попех ли». Но с другой стороны нельзя предполагать и того, чтобы исключительные случаи были более или менее многочисленны: обыкновенными кандидатами в епископы были считаемы монахи, и поэтому первые могли быть избираемы не из них, а из белых священников, очевидно, лишь тогда, когда между последними оказывались люди слишком выдающиеся своими достоинствами (или же, по крайней мере, наделенные совсем необычайной ловкостью); но подобные люди вообще очень не часты. Что касается до избрания в наше время епископов из мирян, то по всей вероятности и более чем вероятно, что случаев такого избрания совсем не было, потому что и в Греции в то время, о котором говорим, уже совсем вышло из обычая избирать мирян 2).

В отношении к поставлению в епископы белых священников и мирян имеет место вопрос о предварительном пострижении их в монахи. Постригать в монахи белого священника или мирянина перед проставлением в епископы и считать это пострижение необхо-

1) 1-я Новгор. лет. в Собр. летт. III, 45.

2) Последний патриарх Константинопольский, избранный из мирян, был Константин Лихуд, поставленный в 1059-м г.

355

 

 

димым для сего поставления 1), есть нечто такое, что понять весьма нелегко. Собственно и строго говоря, епископ есть не монах, а именно епископ, только взятый из сословия монахов и перестающий быть монахом с минуты своего посвящения, поелику епископство и монашество, как две противоположности, не совместимы между собою 2). Таким образом, если епископ, поставленный и из

1) Т. е. разумеем не то, когда белый священник или мирянин сам пострижется в монахи и потом будет поставлен в архиереи, а то, когда тот или другой постригается в монахи перед поставлением в архиереи и именно для сего поставления.

2) Правило каноническое говорит: „аще который епископ или кто иной архиерейского сана восхощет снити в монашеское житие и стати на место покаяния, таковой впредь уже да не взыскует употребления архиерейского достоинства, ибо обеты монашествующих содержат в себе долг повиновения и ученичества, а не учительства и начальствования“ (собора в храме св. Софии пр. 2). Если архиерей, ставший монахом, „лишает себя архиерейского достоинства“ и если „монашество прекращает архиерейство“ (употребляем выражения Зонары и Вальсамона в толковании на приведенное правило, у Ралли и П. II, 709 нач. и 710 нач.): то очевидно, что наоборот и монах, ставший архиереем, перестает быть монахом, ибо — и + или + и —, конечно, одно и тоже (а „председающий не может быть в то же время покоряющимся и учащий учимый“, Зонара ibid.). Cfr Иоанна Златоустого о священстве слово 6-е, в котором именно изображается разность священства и монашества. Архиереи из монахов носят монашеское одеяние и соблюдают монашеское воздержание от известных родов пищи (а в древности и волосы на голове носили по-монашески, а не как мирские священники, о чем ниже). Не знаем, как ввелось это — посредством ли прямого предписания церкви или путем добровольного обычая (как будто где-то мы встречали свидетельство, что первое, но, к сожалению, память в настоящую минуту нам не служит); это значит, что церковь предписывает архиереям, бывшим монахам или архиереям из монахов, удерживать и соблюдать то из монашеского, что не несовместимо с архиерейством (У нас погребаемые архиереи отпеваются священническим, а не монашеским чином; след., наша церковь не смотрит на архиереев, как на монахов. Издавна идущий обычай наших архиереев носить цветное одеяние, — „пестрое духовенство“, — как нужно думать, имеет своим основанием их взгляд на себя как не на монахов). — Священство не уничтожает монашества в иеромонахах, но последние суть священники особого рода, священники не для пастырства, а только для совершения церковных служб в монастырях (cfr Вальсамона в том же толковании ibid. р. 710). — Издатели греческого Пидалиона, стоящие за нынешний взгляд греческой церкви, что всякий, поставляемый в архиереи, должен быть предварительно постригаем в монахи, примм. к 1 и 51 апостт. прр., в то же, время признают, что архиерейство и монашество, ἐναντία ὄντα ἀναμεταξὺ τῶν, ἡνωμένα νὰ εὑρίσκονται εἰς τὸν αὐτὸν καιρὸν, ἀδύνατόν ἐστι, — толк. на 2 пр. собора в храме св. Софии: каким образом совершается тут у них примирение, мы не понимаем.

356

 

 

самих монахов, перестает быть монахом после поставления, то постригать в монахи белого священника пред поставлением в епископы значит постригать его за тем, чтобы он тотчас же потом сложил с себя монашество. А считать необходимым пострижение в монахи дли поставления в епископы значило бы ничто иное, как действенность богоучрежденного таинства, каково священство, поставлять в зависимость от того, что имеет происхождение просто человеческое, каково монашество. Но у Греков в позднейшее время вошло в обычай требовать от белых священников и мирян, поставляемых в архиереи, предварительного пострижения в монахи. Каким образом и по каким побуждениям возник обычай, остается для нас неясным; но думаем относительно этого следующее: монах, поставляемый в архиереи, перестает быть монахом, но с него снимаются при сем только те монашеские обеты, которые несовместимы с архиерейством, каковы обеты — повиновения и ученичества, неисходного пребывания в монастырях с невмешательством ни в церковные, ни в житейские дела (4-го всел. соб. пр. 4), но не снимаются те монашеские обеты, которые совместимы с архиерейством, каковы обеты — подвижничества в жизни, целомудрия и нестяжательности; а так как и от всякого архиерея весьма желательны строгость жизни, целомудрие и нестяжательность, то, чтобы решительнее обязывать всех их к соблюдению этих требований, и придумали достигать цели по отношению к тем из них, которые поставлялись не из монахов, чрез предварительное пострижение в монахи: белый священник и мирянин, постриженные в монахи непосредственно перед архиерейством, перестают быть монахами с минуты поставления в архиереи, но при этом во всей силе остаются на них нарочито и торжественно данные ими обеты по отношению к сейчас указанным требованиям. Как бы то ни было, но мы положительно знаем, что не только в продолжение всего нашего периода домонгольского, но и значительно далее, по крайней мере, до первой половины XV века, у Греков еще не было непременным и обязательным образом требуемо, чтобы все не монахи, избиравшийся в архиереи, принимали перед поставлением монашеское пострижение 1). Что касается до наших четырех или пяти бе-

1) Из патриархов Константинопольских, поставленных не из монахов, первый принял перед поставлением монашеское пострижение Никифор I, Исповедник (806—815), бывший до избрания мирским чиновником. Живя в мире он имел намерение постричься в монахи, но прежде, чем привел намерение в

357

 

 

лых священников, поставленных в епископы в продолжение периода домонгольского: то Иларион принял пред поставлением монашеское пострижение 1), относительно Иоанна Новгородского не име-

исполнение, был избран в патриархи; поэтому он просил императора, чтобы прежде поставления ему дозволено было принять монашество: после отказов от патриаршества изъявил, наконец согласие быть поставленным, — он καὶ τὸ μεν σχῆμα τοῦ λαϊκοῦ πρὸς τήν τοῦ μονήρους μεταμεῖψαι ἀγγελοειδῆ πολιτείαν τὸν βασιλέα εὐθὺς παρῃτήσατο, τῇ ἀκριβείᾳ τὴν ἀκρίβειαν, καὶ τοῖς καλῶς προςδιανυθεῖσι πόνοις ἐπιπονωτέραν προστιθείς τελειότητα, т. е. тотчас же испросил у императора дозволения на то, чтобы образ мирянина переменить на ангеловидное состояние монашеского образа, приложив ревность к ревности и к хорошо совершенным трудам труднейшее совершенство, житие в Acta SS. Болландистов, Марта t. II, рр. 294 и 704. После Никифора очень много патриархов было избираемо не из монахов; но о большей части этих избиравшихся мы не имеем положительных и прямых сведений, как они поставлялись, — с предварительным пострижением в монахи или без него. Что касается до этих положительных сведений, то они, отрывочным образом доходя до начала XIV века, говорят, что непосредственный преемник Никифора Феодот Мелиссен или Касситер, отделяемый от него полустолетием Фотий и избранный в 1283 г. Григорий II, Кипрский, были поставлены из мирян с предварительным пострижением в монахи, а что в 1191 г. Георгий Ксифилин из белого клира и в 1316 г. Иоанн Глика из мирян были поставлены без предварительного пострижения (см. в Прибавлл. к Творр. Свв. Отцц. 1862 г. ч. XXI, статью: О сане епископском в отношении к монашеству в церкви восточной, стрр. 348 fin., 352 и 356). Симеон Солунский в первой четверти XV века с одной стороны говорит об обычае постригать предварительно в монахи избираемых в епископы из не монахов, как об обычае решительно господствующем, но с другой стороны, дает знать, что были допускаемы еще поставления и без пострижения, — De poenitentia сар. 266 и De sacerdotio, у Миня в Патрол. 1.155, рр. 489 и 964, cfr сейчас указанную статью, стр. 358 (На Константинопольском соборе 879—880 г. восточные говорили послам папы по принятому чтению деяний соборных: εἰς τὴν ἀνατολὴν, εἰ μὴ ἐστι κεκαρμένος ἐν Χριστῷ, ἐπίσκοπος ἤ πατριάρχης οὐ γίνεται, т. е. на востоке, если кто не пострижен во Христе, епископом или патриархом не бывает (у Horgenröther'a в сочинении Photius, Patriarch von Constantinopel, t. II. стр. 486), в каковых словах издатели греческого Пидалиона (в прим. к апостольск. пр. 51) видят положительное доказательство, что в половине XI века у Греков никого не поставляли без предварительного пострижения в монахи. Но в приведенных словах вместо μη должно поставить μεν, ибо вся речь читается: εἰς ἀνατολὴν... οὐ γίνεται, ἡ δε δύσις καὶ τοῦς ὄντας μοναχοὺς κληρικοὺς ποιεῖ, τοῦτο δε ἡμεῖς οὐ γνωρίζομεν, чтó будет значить: на востоке, если кто пострижен во Христе, не бывает епископом или патриархом, а запад делает клириками и сущих (настоящих, совершенных) монахов, — сего мы не знаем. Таким образом, в приведенных словах говорится и содержится свидетельство, что на Востоке не поставляли в архиереи монахов, постриженных в великий ангельский образ или схиму.

1) От митр. Илариона, как мы упоминали выше, сохранилось исповедание

358

 

 

ем прямых сведений, Илия и Гавриил не принимали пострижения 1), а относительно Иоанна Ростовского, полагая, что он был поставлен из белых священников, надлежало бы думать то же, что мы положительно знаем о двух последних.

Мы сказали, что Греки, быв избираемы, как это необходимо думать, из состоявших при митрополитах клириков или чиновников, были ставимы у нас в епископы вместе с природными Русскими в продолжение всего периода домонгольского до самого его конца. Едва ли можно сомневаться в том, что митрополиты Греки, каковыми они были все, за исключением двоих, имели большую наклонность ставить в епископы своих клириков Греков, были ли они из людей богатых или бедных, при чем последних они могли посвящать в долг, под условием, чтобы пошлины за посвящение были выплачиваемы после посвящения из доходов епархий. Однако, нельзя думать и того, чтобы в период домонгольский у нас слишком много было епископов-Греков, ставленных из этих митрополичьих клириков. Греки пользовались у нас слишком незавидной репутацией, и трудно допустить, чтобы князья наши, которые имели решительное влияние на замещение кафедр (о чем сейчас ниже), чувствовали особенную охоту видеть у себя епископов Греков. Была одна епархия, которую, вследствие ее особых обстоятельств, Грекам удавалось замещать особенно часто, так что они считали ее как бы своею епархией и которую они, если верить известиям, до некоторой степени сделали епархией полугреческой. Это — епархия Ростовская. В Ростове после св. Бориса не было своего удельного князя до начала XIII века и он принадлежал до конца XI века вместе с Суздалем к уделу Переяславскому, а после сего к уделу Суздальскому. Князья Переяславские, имея епископов Ростовских вдали от себя, а князья Суздальские, имея их все-таки не при себе, как можно думать, по этой причине давали свое согласие митрополитам, чтобы кафедра Ростовская была замещаема Греками 2).

веры, которое он письменно дал епископам перед своим поставлением. Под этим исповеданием он подписался: «мних и презвитер Иларион».

1) Что Илия и Гавриил не принимали пострижения и оба постриглись перед смертью (первый с именем Иоанна, второй — Григория), об этом ясно говорит имеющаяся современная запись, см. Опис. синодд. ркпп. Горск. и Невостр. № 380 л. 189 об., Отд. III стр. 269 fin., cfr Ипатск. лет. под 1160.

2) Что касается до того, что Греки успели сделать епархию Ростовскую до некоторой степени полугреческою, то в житии царевича Ордынского Петра, Ро-

359

 

 

По каноническим правилам, избрание епископа должно быть совершаемо собором епископов митрополии, под председательством митрополита 1), без всякого участия гражданской власти, вмешательство которой положительно воспрещается и признается противо-каноническим 2). Как было дело в сем отношении у нас в России, мы имеем положительные сведения только за вторую половину домонгольского периода и именно — сведенья, состоящие в том, что у нас, вопреки канонам, избирали кандидатов в епископы не митрополиты с собором епископов, а князья подлежащих уделов. Повелось ли это у нас с самого начала или вошло в обычай только с течением времени и не вдруг, остается неизвестным, но есть основания считать вероятнейшим последнее. В Новгороде епископы были не избранные самими Новгородцами, а присланные из Киева, до первой половины XII века. В летописях не говорится прямо, от кого они были присланы — от великого князя или от митрополита; но так как Новгородцы задолго до половины XII века перестали принимать от великих князей и своих князей удельных (выбирая их сами), то вероятнейшим представляется думать, что от последнего, а не от первого. Но если бы в других местах с давнего времени установился обычай избирать епископов самим, то было бы совсем непонятно, каким образом и почему долгое время медлили последовать этому обычаю других в Новгороде, где были все причины, чтобы он явился сам собой и ранее, чем у других. Первое прямое известие об избрании епископа удельным князем находим в летописи под 1126-м годом 3); затем они идут непрерывно до конца периода, причем, однако, не мешает заметить в них ту односторонность, что только указанное первое относится к южной Руси, все же прочие к Руси северной или Владимирской. По одному поводу находим высказанным в летописях общий взгляд на дело и состоявший именно в том, что право избирать епископа принадлежит не митрополиту, а князю и гражданам. В

стовского святого, утверждается, что в половине XIII века, когда Ростовская кафедра уже давно перестала быть замещаема Греками, в Ростовской соборной церкви на нравом клиросе пели по-славянски, а на левом по-гречески, — Правосл. Собеседн. 1859, I.

1) 1 всел. соб. пр. 4; 4 всел. соб. пр. 28 sub fin.; 7 всел. соб. пр. 3; Антиох. соб. прр. 19 и 23.

2) Апост. пр. 30, 7 всел. соб. пр. 3.

3) Марка в Переяславль князем Ярополком Владимировичем, Лавр. лет.

360

 

 

1185-м году митрополит Никифор 2-й поставил было епископом в Ростов без сношения с великим князем Всеволодом Юрьевичем некоего Николая Грека, но великий князь не принял последнего и принудил митрополита поставить своего кандидата; по этому поводу автор одной летописи 1) замечает от себя, что на святительский чин достоин восходить только тот, «кого князь восхощет и людье», а другой летописец 2) заставляет великого князя сказать митрополиту: «не избраша сего людье земли нашее». Впрочем, это нарушение нами канонов церковных относительно избрания епископов не должно быть представляем» как собственное наше дело, а только как повторение нами или воспроизведение того, что прежде нас сделано было в Греции: после Юстиниановых гражданских законов, расходящихся в своих предписаниях относительно избрания епископов с правилами каноническими, хотя и имеющих в виду не интерес власти государственной 3), в начале второй половины X века импер. Никифор Фока себе самому присвоил право назначения епископов, что и осталось потом на последующее время 4). История нарушения канонов у нас в России, вероятно, была такова, что сначала великие князья усвоили себе право указывать митрополитам кандидатов в епископы 5) и что потом удельные князья, не желая быть в зависимости от великих князей в нашем отношении, усвоили право избрания епископов себе самим. Выше мы дали знать, что из свидетельств об избрании епископов самими князьями только одно относится к южной Руси, все же прочие к северной. Очень возможно предполагать, что в южной Руси до са-

1) Лаврентьевской.

2) Ипатский под 1183 г.

3) Юстиниан в своих гражданских законах предписывает, чтобы клирики и лучшие граждане подлежащих городов (κληρικοὶ καὶ πρῶτοι τῆς πόλεως) выбирали трех кандидатов в епископы и чтобы из этих троих избирал и поставлял одного митрополит, — новеллы 123 гл. I, и 137 гл. 2 (повторено в Базиликах или Царских книгах,—ib. III, tit. I, cap. VIII).

4) Спустя то или другое время после Никифора Фоки установился обычай, чтобы от церковной власти было представляемо на усмотрение императоров по три кандидата, но обычай установился лишь в таком нетвердом виде, что императоры нарушали его всякий раз, когда хотели, — Морини de sacris ordinationibus, ed. Antverp. p. 155 sqq (Вальсамон и Властарь o праве императоров, не под лежащих ни законам, ни канонам, назначать епископов по своему усмотрению, у Ралли и П. III, 350, и VI, 344).

5) Лука Жидята был поставлен в 1036 г. в епископы Новгородские как  будто именно таким образом.

361

 

 

мого конца периода было и так и иначе, т. е. что епископы избирались то самими князьями, то митрополитами, и что только северная Русь, явившаяся представительницей принципа щекотливой власти, однажды присвоив себе право, уже потом ревниво и неуклонно охраняла его.

Некоторые примеры из позднейшего времени периода домонгольского показывают, что князья заранее разузнавали о людях, достойных быть епископами, и заранее намечали их. Умирает в области епископ и князь тотчас же отправляет за кандидатом на его место куда-нибудь далеко: очевидно, что этот кандидат был уже предизбран в уме князя.

Из ближайшего к периоду до монгольскому времени мы знаем примеры, что епископы были предизбираемы и на самом деле (вопреки 23-му правилу Антиохийского собора). В 1261-м году в Ростове при жизни епископа Кирилла, достигшего глубокой старости, по благословению тогдашнего митрополита Кирилла 3-го и самого епископа, «изведоша архимандрита Святого Богоявления Игнатья (избрав его в будущие преемники Кириллу), и бысть причетник Святыя Богородица в Ростове» 1). Т. е. предизбранного преемника епископу заранее пометили при кафедральном соборе, взяв его с его действительного места. Очень вероятно, что так бывало и в период домонгольский 2).

Не на наших князьях лежала вина в том, что относительно избрания епископов они посягнули на каноны. Но едва ли можно сомневаться в том, что это посягновение было вовсе не к пользе самого дела. При избрании епископов митрополитами князья всегда могли иметь бдительный надзор над тем, чтобы митрополиты не допускали злоупотреблений; а между тем при избрании епископов

1) Лаврент. лет. «Бысть причетник» значит был причислен, причтен, к клиру, к штату соборному. В другом месте, под 1301 г., та же летопись странным образом употребляет слово причетник о поставленном епископе: «в Новегороде Великом поставлен бысть Феоктист епископом... и бысть причетник святое Софьи Новгородскые».

2) Мы говорили выше, что самые первые наши епископы, по всей вероятности, нарочито приготовляли преемников себе. Но здесь мы говорим не только о приготовлении преемников, но и о формальном их избрании и назначении (Ученик первого Новгородского епископа Иоакима Ефрем в продолжение пяти лет после его смерти заведовал епархией, но он не был предизбран в епископы, как и не был потом поставлен. Во всяком же случае самое первое время, как время исключительное, не должно быть принимаемо в счет).

362

 

 

ими самими была полная возможность действию всяких сторонних влияний 1). Представлялось бы то, что князья должны были лучше знать достойных людей, чем митрополиты; но последние должны были совершать избрания не единолично, а с собором епископов, а епископам люди достойные могли быть известны нисколько не менее, чем князьям.

Мы уже неоднократно давали знать выше, что огромное пространство наших епархий должно было иметь весьма значительное влияние на дух и характер наших архиереев. Влияние эго, к сожалению, было неизбежно, но оно было и могло быть не к лучшему, а к худшему. Архиерей по своей идее не есть только административно-судебный чиновник над духовенством бóльшего или меньшего округа, не имеющий никакого отношения к мирскому населению этого округа, но есть совершенно такой же пастырь сего последнего, сколько всякий приходский священник есть пастырь своих прихожан, с тем только различием, что он есть не только пастырь, но и архипастырь, т. е. не только сам пастырь, но и начальник над другими пастырями. По сей именно идее первоначально каждая отдельная церковная община, малая и большая, или каждый отдельный приход имел непременно своего епископа. Уничтожение епископов сельских и оставление только городских, с образованием епископских округов или приходов 2) так, чтобы они обнимали города с уездами, было собственно посягательством на архиерейство, как на пастырство. Но так как в Греции остановились на этом и не пошли далее, то посягательство, не проведенное слишком далеко,

1) Одна летопись дает знать, что имели место подкупы не только бояр княжеских, но даже и самих князей (Новгородская 1-я под 1228 г.. в рассказе об избрании в архиепископы Новгородские Хутынского чернца Арсения). Не знаем мы из периода домонгольского свидетельств о том, как люди честолюбивые добивались при дворах княжеских епископских мест, но чтó говорит об этих людях Епифаний Премудрый в житии св. Стефана Пермского за XIV век, по всей вероятности должно быть относимо уже и к нашему времени (Выделяя Стефана из числа искателей епископства, Епифаний говорит о нем: «не бо ведал, яко быти ему епископом, и не добивался владычьства, ни вертелся, т. е. перед князем и его боярами, ни тщался, ни наскакивал, ни накупался, ни насуливался посулы; не дал бо никому же ничто же и не взял у него от поставления никто же ничто же, ни дара, ни посулы, ни мзды. — Памятники Кушелева-Безбородко, IV, 148).

2) Епископские округи, как уже мы говорили, назывались не епархиями, что означало округ митрополии, а именно приходами — παροικία.

363

 

 

не имело и такого следствия, чтобы совершенно разрушить архиерейство, как пастырство. Архиерей вместо одного прихода ставший пастырем целого округа приходов, конечно, не мог уже для всех быть тем, чем был для одного. Но в Греции уезды были весьма малы, так что епархии в их новом объеме, после уничтожения епископий сельских, сделались приблизительно равны не более, как нашим благочиниям. Архиерей такого малого округа еще в значительной степени сохранял возможность остаться истинным пастырем своей паствы. Свои сравнительно весьма малые епархии архиереи имели полную возможность обходить ежегодно; обходя их, они имели полную возможность останавливаться в каждом селении на более или менее продолжительное время, так что, — как положительно вменяет им это в обязанность один императорский указ, — могли посетить по одиночке домы всех своих пасомых, не исключая и хижин бедняков, чтобы с каждым пастырски обо всем побеседовать и каждого наставить на путь благочестия 1). Находясь от своего архиерея не за сотни верст, а много — много верстах 15—20-ти, все христиане его епархии имели полную возможность обращаться к нему со всеми своими делами и нуждами, требующими его пастырского благословения и наставления. Таким образом, для мирян своих епархий архиереи в Греции и до позднейшего времени остались

1) Новелла импер. Алексея Комнина, у Ралли и П. V, 303. «Апостолы не для иного чего обходили вселенную, как для того, чтобы преподавать правое проповедание всем людям. Итак, должно и архиереям, которые наследовали их честь, каждому подобным образом делать в своем округе, поелику не служит к унижению архиерея, а напротив к величайшей чести, если он взойдет и в хижину бедняка, обстоятельно познакомится с его положением и направит его на путь благочестия, ибо такой архиерей делается подражателем учеников Христовых и Самого Христа, и этим преимущественно исполняет обязанность архиерейского звания. И «каноникон» (κανονικόν — подать архиереям с мирян епархии, о которой ниже) для того назначен архиереям, чтобы каждый, обходя (епархию) и уча, от него питался. Итак, пусть знает всякий архиерей, что он облечен на этот духовный труд и он должен это исполнить, как и блаженные оные отцы (древние архиереи) и самые божественные апостолы во всю жизнь творили это». (До какой степени во времена св. Иоанна Златоустого епископы принимали участие в делах мирян и до какой степени простирали свое попечение над ними, это видно из его слов: Еἰ γὰρ μὴ καθἑκάστην ἡμέραν μάдλλων τῶν ἀγοραίων περινοτει τὰς οἰκίας ὁ τὴν ἑπισκοπὴν ἔχων, προσκρούμματα ἐντεύθεν ἀμύτητα, — ed. Montfauc. I, 489, т. е. имеющий епископство не более ли каждый день обойдет домов, чем разносчик, получая отсюда несказанные [неисчислимые] неприятности?)

364

 

 

в бóльшей или меньшей степени истинными пастырями и не превращались в их представлении во что-то такое, что засажено в губернском городе за двенадцатью стеклами, что «для нас недоступно и не имеет к нам никакого отношения» и что существует единственно на страх и на грозу попам 1)...

По отношению к священникам или пресвитерам архиереи, собственно говоря, вовсе не суть высокие начальники и грозные судьи, которых последние обязаны только трепетать. Пресвитеры собственно суть духовные соначальники епископов над духовными подчиненными, которые суть миряне. В первенствующей церкви, как мы говорили, вовсе не было таких приходов, в которых бы были одни пресвитеры, но каждый приход имел епископа и при нем собор и коллегию пресвитеров. Один вместе с другими, но никак не один без других, составляли духовное начальство общины; архиерей был в этом соборе или в этой коллегии президентом, пресвитеры —  членами и советниками 2). Когда уничтожены были сельские епископы и сельские церковные общины или приходы подчинены были ведению епископов городских; когда в самых городах, из которых каждый первоначально, был ли он велик или мал, представлял из себя только один приход, ибо в них, так же как в селах, епископы с пресвитерами составляли по одной нераздельной коллегии, явились приходы в теперешнем смысле, т. е. явились особые церкви, к которым от собора пресвитеров, состоящего при епископах, начали быть отряжаемы и назначаемы особые заведующие и настоятели 3): тогда явились пресвитеры не состоящие при епископах, но живущие от них отдельно. Это выбытие некоторых пресвитеров

1) Стефан Новгородец, бывший в Константинополе в половине XIV в., пишет в своем Страннике, что когда он с своими спутниками был в св. Софии, то увидел их и беседовал с ними святой патриарх Цареграда Исидор (Вухирас), и по этому поводу восклицает: «о великое чудо! колико смирения бысть ему, иж беседова с странники — ны грешнии: не наш бо обычай имеет (На взгляд Стефана увидеть архиерея беседующего с такими людьми, как странники, — великое чудо...).

2) Примечание к сейчас сказанным нами словам вышло у нас слишком велико, и поэтому мы печатаем его на конце главы, вместе с приложениями.

3) О происхождении приходов в теперешнем смысле см. у Бингама в Antiquitt. Eccless. vol. 3 р. 593 sqq (lib. IX cap. VIII, § 2). К вопросу o времени появления этих приходов прибавим, кажется, не указанное Бингамом: Гангр. соб. пр. 6 и Сокр. Hist. Eccl. I. VII с. 36.

365

 

 

из собора пресвитерского, находившегося при епископе, нисколько не означало в сущности понижения этих пресвитеров и их нисхождения в ряд простых подчиненных. В одной большой общине (епископии) явилось несколько частных общин (приходов в теперешнем смысле) и этими последними начали заведовать отдельные лица из той коллегии начальников, которая стояла во главе большой общины; ясно, что это собственно — не подчиненные, а отдельные представители и уполномоченные центрального начальства. Но в то же время эти пресвитеры, находившиеся на частных участках (приходах) по самому своему положению подвергались опасности низойти на степень простых подчиненных. Центральное начальство, которого они были частными представителями, естественно, должно было иметь над ними надзор. Надзору над сотоварищами, каковы были пресвитеры на отдельных приходах по отношению к епископу с находящимся при нем собором пресвитеров, легко было превратиться, но мере течения времени, в надзор над подчиненными, а таким образом и сим пресвитерам оказаться по отношению к епископам не более как их простыми подчиненными. Это превращение священников приходских из сотоварищей и соначальников в подчиненные случилось и в Греции; но здесь, благодаря именно той же малости епархий, дело опять остановилось на полдороге и не дошло до своей крайности. Приходские священники стали подчиненными, но при малости епархий они все были так близки к епископу, все так часто виделись и обращались с ним и в епископии, в которую приходили к нему, и в своих собственных приходах, в которые он приходил к ним, что во взаимных отношениях одних к другим навсегда должна была уцелеть и остаться весьма значительная доля простоты и близости, при которых не могло быть и помину о том, чтобы начальник вознесся на недосягаемую высоту, а подчиненный ниспал в неизмеримую глубину, чтобы один стал олицетворением грозной власти, а другой — рабской приниженности и рабского трепета. В Греции приходские священники стали лицами подчиненными архиереям, но подчинение установилось в возможно лучшем виде этого последнего, избежав по возможности всего, что есть в нем худого и крайнего.

Не то должно было случиться с отношениями архиереев к их паствам и к их духовенствам у нас в России вследствие обширности наших епархий. Епархии наши были так обширны, что для большей части своих паств архиереи наши не имели физической возможности быть пастырями, ибо не имели возможности видеть

366

 

 

тех, кого надлежало пасти. Средство для пастырского общения архиереев с их паствами представляли объезды епархий. Но, при обширности последних, архиереи могли совершать их только таким образом, чтобы быть далеко не во всех селениях, а лишь в центральнейших пунктах, и останавливаться в каждом месте не на более или менее продолжительное время, а лишь на такой короткий срок, чтобы увидеть толкущуюся толпу пасомых и ничего более. При малости епархий архиереи без всяких неудобств для текущих дел управления и без всяких неудобств для людей, имевших настоятельную нужду их видеть, могли отсутствовать из мест своего обычного пребывания или из своих кафедральных городов на более или менее продолжительное время, ибо было незатруднительно для них непрерывное деятельное сношение с кафедрами и всем немевшим настоятельную в них нужду легко было их найти: напротив, при обширности епархий архиереи должны были настоятельно заботиться о том, чтобы по возможности менее продолжительное время находиться в отлучке от кафедр и из мест обычного пребывания. Таким образом вообще — при обширности наших епархий объезды архиереев могли быть только весьма быстрыми проездами по центральным пунктам и ничем более. Составляя труд, объезды нисколько не достигали своей цели, и поэтому были архиереями нашими оставлены 1). Следовательно, архиереи наши могли и имели возможность быть истинными пастырями только для незначительных, ближайших к ним, частей их епархий. Но человек устроен так, что если для него невозможно все, то он нисходит («съезжает» —

1) Так часто обязаны были греческие епископы посещать свои епархии, остается нам неизвестным; во, по всей вероятности, не менее как по однажды в год (что предписывалось на Западе,—Гизелера KG. II, 1, § 8 fin., 4 Aufl, S. 73): импер. Алексей Комнин в указанной выше новелле, не назначая определенного срока, предписывает посещать как можно чаще, συνεχέστερον, — у Ралли и П. V, 304 (По нашему петровскому Регламенту, «подобает епископу в год или в два года единожды обити и посетить епархию свою»). Что то или другое первое время епископы ваши объезжали свои епархии, об этом свидетельствует подать их с низшего духовенства, которая называлась подъездом и которая явилась как дар или поклонное им от духовенства при объезде ими епархий (См. также грамоту Новгородского князя Святослава епископу Нифонту, в Русскк. Достопп. 85 нач.: «в поезде от всее земли владыце»...). Что более или менее задолго до нашествия Монголов епископы наши прекратили объезды епархий (хотя вместе с тем не прекратилась сейчас названная подать, о чем см. ниже), об этом свидетельствует митрополит Кирилл 3-й в деяниях Владимирского собора 1274 года.

367

 

 

если только позволительно в данном случае это тривиальное выражение) на ничто. Человек по своей слабости более наклонен к ничему, чем к чему-нибудь, и ему нужны только предлог и извинение для того, чтобы он поспешил последовать своей склонности: в том обстоятельстве, что для него невозможно все, он находит таковые предлог и извинение и, хватаясь за них, быстро приходит к этому ничто, к которому его влечет его природа. Архиереи наши были совершенно такие же люди, как все люди, и помянутый нами закон наклонности более ни к. чему, чем к чему-нибудь, должен был иметь и над ними всю свою силу. Невозможность быть пастырями для всех предоставляла дело их собственной воле, — мере и степени их собственного усердия. Но предоставленные самим себе и находя предлоги оправдывать свое неособенное усердие, они, по указанному нами закону человеческой природы, и кончили тем, что медленнее или скорее свели возможное нечто на более удобное ничто. Не имея возможности быть действительными пастырями для всех, архиереи наши все меньше и меньше заботились о том, чтобы быть таковыми пастырями некоторых и кончили тем, что совсем перестали быть ими, став как бы не существующими для паств и оставшись только высшими церковными чиновниками, окружными начальниками приходских духовенств.

На характер отношений архиереев к подчиненным им приходским духовенствам обширность наших епархий должна была влиять также далеко не с хорошей стороны. Совершенно естественно, что — чем обширнее область, тем начальник сознает себя большим начальником. Но епархии наши не были теми крошечными областями, представляющими собой не более как волости или станы, каковы были епархии в Греции; они были так обширны, что не только обнимали целые удельные княжения, но даже по нескольку этих последних. Совершенно естественно и извинительно было поэтому явиться у наших архиереев гораздо большему духу власти, нежели как это было в Греции. Чем более известной категории начальников, тем менее они сознают свою власть и свое значение и, наоборот, чем их менее, тем они выше и тем они большие начальники. В империи греческой, которая разве немногим превосходила относительно пространства нашу тогдашнюю Россию число архиереев восходило до многих сотен 1); у нас же, на не-

1) При импер. Юстиниане, по Синекдему Гиерокла, в Грециии было 64 губернских и 935 уездных городов, следов. столько же было и епископов. После

368

 

 

много меньшем, а может быть даже и не меньшем, пространстве архиереев было и всего — сначала 8, а к нашествию Монголов 15: естественно, что у наших архиереев должно было явиться совсем иное сознание своей власти, чем у первых.

Обширность епархий, с другой стороны, и подчиненное духовенство должна была приводить к тому, чтобы и оно само и добровольно усвояло все бóльшую и бóльшую власть своим архиереям. Подчиненный тем свободнее и непринужденнее чувствует себя с своим начальником, чем чаще с ним видится и чем более обращается; напротив, он со страхом и трепетом предстает перед него, если ему приходится видеть его слишком редко. При обширности наших епархий священники наши могли видеть своих архиереев только весьма редко, хотя, как увидим ниже, и чаще нынешнего. Естественно, что уже они сами, никем не нудимые, представали пред архиереев не иначе, как с самым крайним смирением и унижением, и это тем более, что, с одной стороны, решительное большинство их, как увидим ниже, было не только без всякого образования, которое пробуждает сознание своего достоинства, но едва-едва грамотные, а с другой стороны — что все они по своему происхождению были из класса самого невысокого. Таким образом, обширность наших епархий должна была приводить к тому, чтобы, с одной стороны, архиереи наши поддались духу властительства или высоковластия, а с другой стороны — чтобы подчищенное им духовенство исполнилось духа особенного смирения и рабства. Следствием того и другого у нас было то, что архиерей, как начальник священников, стал по отношению к ним слишком высоко и недоступно, — что священники, как подчиненные архиерея, стали по отношению к нему слишком низко и приниженно.

Итак, пастыри своих паств более по имени, чем на деле, слишком высокие начальники своих подчиненных — таковыми явились у нас архиереи.

Причиной этого грустного факта должна быть считаема впрочем не исключительно одна только обширность наших епархий, но и еще нечто другое, более существенное и более, если так можно выразиться, органическое, именно — что, при переходе на новую почву,

Юстиниана, вероятно, много городов, а с ними и епископий, перестало существовать от набегов варварских. Но все-таки число последних продолжало оставаться очень большим; на Константинопольских соборах при Фотии присутствовало епископов — 861 г. более 300, 879—880 г. слишком 380.

369

 

 

архиерейство от этого самого должно было потерпеть значительное изменение к худшему, что на новой почве оно, так сказать, должно было несколько выродиться. В Греции, где именно впервые и явилось христианство, дух предания в архиерействе непрерывно шел от времен апостольских. По мере течения времени и там архиерейство не восходило все к большему и большему совершенству, а удалялось все больше и больше от первоначального совершенства. Но там помянутый дух непрерывного предания, хотя с течением времени умалившись и ослабев, все-таки остался в архиерействе с тем, чтобы благотворно в нем действовать и чтобы представлять собою противодействие решительному вторжению иного духа. Перенесенное к нам, архиерейство стало у нас совершенно внове, ибо переносятся учреждения, но не переносится дух. Таким образом, У нас архиерейство должно было совершенно вновь создать себе свой дух и характер или совершенно вновь слагать себя в нравственный тип. Без всякой подкладки доброго предания люди были предоставлены самим себе. Но человек, предоставленный самому себе, всегда и везде оказывается человеком, — всегда в этом случае он наклонен поставить дело так, чтобы обязанностей взять как можно менее, а наоборот власти присвоить как можно более. Обширность наших епархий представляла извинение нашим епископам в первом случае и невольно их влекла к сверх должному во втором. Люди оказались людями, и таким образом одно в соединении с другим — извиняющие и располагающие обстоятельства вместе с естественной, ничем не задержанной, наклонностью воспользоваться ими, и произвели то, что архиерейство наше сложилось в нравственный тип, значительно отличный от типа греческого, — что по отношению к мирским населениям своих епархий наши архиереи стали пастырями более в смысле отвлеченном и духовном, чем действительном, — что по отношению к подчиненным духовенствам они стали начальниками слитком высоко стоящими и много властными, далеко более должного грозными и страшными.

Ничто не бывает вдруг. И архиереи наши, разумеется, не сразу явились такими, какими мы их видим потом. Но, несомненно, то, что они начали становиться такими еще с самого начала или еще в период Киевский и что архиерейство наше позднейшее не есть что-либо новое против архиерейства древнейшего, но что непрерывная история его восходит к самому началу. Впоследствии на Москве явились и еще обстоятельства, которые должны были действовать на

370

 

 

наших архиереев в том же направлении, но эти обстоятельства только прибавили дела и не могут быть считаемы первыми причинами, из которых должен быть изъясняем характер нашего архиерейства.

Вышеприведенные наши речи клонятся вовсе не к тому, чтобы обвинять наших архиереев, а к тому, чтобы разъяснять факты. К оправданию наших архиереев может служить пример архиереев западных. С людей образованных спрашивается более, чем с необразованных; наши архиереи были необразованы, тогда как западные были люди образованные. Но и эти последние стали (поставили себя) в такие же отношения к пастве и подчиненному духовенству, как и наши.

В настоящее время у нас переводят архиереев с кафедры на кафедру в виде повышения или вообще по соображениям административным. Этот обычай, имеющий в основании своем взгляд на архиереев, как на чиновников и устраняющий взгляд на них, как на пастырей, начался у нас, если не ошибаемся, не ранее второй половины XVI века 1). Правила канонические весьма строго воспрещают беспричинные перемещения архиереев с кафедры на кафедру 2) и дозволяют это только по винам благословным, когда может произойти от сего особенная польза для населения епархии 3). В древней Руси по примеру древней Греции и в старой Руси до указанного сейчас времени, вопреки примеру позднейшей Греции, вовсе не было обычая перемещать архиереев с кафедры на кафедру 4).

1) Первый припоминаемый нами пример есть пример патр. Иова, который с епископии Коломенской переведен был на архиепископию Ростовскую. Из самих патриархов известны перемещением епископов — Филарет (Киприана Новгородского, Павла Крутицкого), а особенно Никон (см. у Соловьева т. XI, 2-го изд. стр. 318).

2) Вселенск. 1-го соб. пр. 15, Сарвик. соб. прр. 1 и 2 („ибо отцы, — говорит Аристин, — из самого дела уразумели, что никто из епископов не старается быть перемещенным из большого города в меньший, но (всякий) стремится перескочить (μεταπηδᾷν) из меньшого (низшего) города в больший (высший“, — у Ралли и П. III, 231). Как решительно был против перемещений Константин Великий, см. у Евсевия в De vita Const. lib. III c. LIX sqq (желание Антиохиян переместить к себе из Кесарии самого Евсевия).

3) Апост. пр. 14. При этом некоторые толкователи (Арменопул, —Ἐπιτομή τῶν κανόνων, τμήμ. ά, ἐπιγρ. δ’) и, как кажется справедливо, разумеют перемещение не навсегда, а на время, для временного заведывания епархией (как Григорий Богослов заведывал епархией Константинопольской).

4) В послемонгольской Руси, исключая отступление от сего при замещении самой кафедры митрополичьей, каковое отступление могло быть подводимо под

371

 

 

Выше мы не сказали об уровне просвещения или о степени просвещенности наших архиереев периода домонгольского. Об этом скажем ниже, когда будем говорить вообще о нашем просвещении в продолжение настоящего периода, где речь о сем будет более удобною.

От самих архиереев обращаемся к органам или чиновникам их епархиального управления.

Первоначально, когда каждая церковная община во главе собора пресвитерского имела своего епископа, епархиального начальства над самим духовенством не было и не могло быть, ибо все оно, состоя при епископе, представляло из себя одну корпорацию духовного или церковного начальства, имеющую духовными подчиненными себе мирян епархий или общин. Когда явились приходы в собственном смысле, с одной стороны — чрез уничтожение сельских епископий, а с другой — чрез учреждение таковых и в самых городах, и когда таким образом, в лице пресвитеров сих последних, явились по епархиям подчиненные из самого духовенства: то епархиальное начальство стали или остались составлять епископ с собором пресвитеров, находившихся при нем самом или при его кафедре. Епископ с находящимся при нем или кафедральным собором пресвитеров — в таком виде епархиальное начальство существовало довольно долгое время 1). Так как в Греции епархии, и после их расширения,

указанное апостольское правило. В Греции перемещения архиереев с кафедры на кафедру, не в виде впрочем нашего нынешнего как бы непременного правила, начались давно, см. у Ралли и П. V, 116 и 391, в Пидалионе примечч. к апостол. пр. 14-му и Сардик. соб. 1-му.

1) Так как штаты священников при кафедральных архиерейских соборах были в Греции, судя по Константинопольской св. Софии, очень велики, то должно думать, что совет епископов составляли не все эти священники, а старшие между ними в известном, определенном числе; иначе было бы неудобно и для всяких дел должны были бы собираться чуть не целые соборы (император Юстиниан назначает штат священников св. Софии в 60 человек, — Новелла 3 гл. 1 sub fin., а император Ираклий, † 641, в 80 человек, у Ралли и П. V, 231, cfr Номокан. Фотия тит. 1 гл. 30, — ibid. I, 69 (Когда наш Антоний Новгородский уверяет, что „у святыя Софии 3000 попов“ и что из них 500 штатных, получающих ругу, — Константиноп. Паломник по изд. Савваитова стр. 173, — (о штатных попах сравн. Новеллу Алексея Комнена у Ралли и П. V, 295: ἔμβαθμοι κληρικοὶ καὶ περισσοὶ): то на его показание, вероятно, нужно смотреть так же, как на показания других наших паломников, будто св. София „имать дверей 365, також и престолов“, — Стефан Новгор.).

372

 

 

происшедшего от уничтожения сельских епископий, были все-таки малы, то там не было никакой нужды в уездном духовном начальстве, соответствующем нашим духовным правлениям или благочинным, ибо там каждый епископ остался в полной возможности надзирать над всею епархией сам непосредственно 1).

При архиереях с соборами пресвитеров, которые составляли правительственную и судебную власть церковную, с весьма раннего времени начали появляться разные исполнительные чиновники, которые отчасти были из числа самих же пресвитеров 2), а преимущественно, и в позднейшее время, кажется, — исключительно, из диаконов 3). Эти исполнительные чиновники, первоначально подручные архиереям с соборами пресвитеров, с течением времени приобретали все больше и больше значения и в заключение окончили тем, что совсем заменили собою пресвитеров, сами став на место этих последних и из исполнительных чиновников превратились в

1) Не было впрочем чиновников уездных, постоянно живших в уездах, но были чиновники странствующие, посылавшиеся от епископов или визитаторы, — это периодевты (περιοδευταὶ, от περιοδεύω, собственно обхожу, а не собственно — врачую, исправляю, ибо в классической древности периодевтами назывались странствующие лекаря). Быв священниками и не имея собственных приходов, периодевты обходили епархии, чтобы производить надзор и устроять дела церковные (περιοδευταὶ δὲ λέγονται, διὰ tὸ περιὲρχεσθαι καὶ καταρτίζειν τοὺς πιστοὺς, μὴ ἔχοντας καθέδραν οίκείαν, — Зонара в толков. на 57 пр. Лаодик. соб., у Ралли и П. III, 223; οὗτοι περιοδεύουσι καὶ ἐπιτηροῦσι τὰ ψυχικὰ σφάλματα καὶ καταρτίζουσι τοὺς πιστούς, — Вальсам. ibidd). В позднейшее время периодевты стали называться экзархами (περιοδευταὶ δὲ εἴσιν οἱ σήμερον προβαλλόμενοι παρὰ τῶν ἐπισκόπων ἔξαρχοι, Вальсам. ibidd., cfr Дюканжа Gloss. Graecit. под сл. περιοδευτής).

2) Вероятно, тех младших, которые не были членами архиерейских советов, см. примечание выше, на стр. 372.

3) Ὀφφίκια ἐκκλησιάστικα, — Трульск. соб. пр. 7, cfr Новеллу Ираклия у Ралли и П. V, 232 и 233 (ὀφφίκια ἤ τα λεγόμενα ἐπιτάγματα). Ὀφφίκιον от лат. officium — должность вообще, а в частности должность низшего исполнительного чиновника при большем чиновнике (оффициал, cfr Дюканжа Gloss. Latinit.). Георгий Кодин, писавший в половине XV века, уверяет, что наши чиновники, в его время бывшие уже сановниками, о чем сейчас ниже, первоначально все были из пре свитеров, — De officiis Constantinopolitanis, гл. 9, в Патр. Миня t. 157 р. 84; по это ошибочно. Видя перед собою сановниками диаконов, которые, как таковые, возвышались над пресвитерами, и думая, что эти сановники всегда были сановниками, Кодин, естественно, находил необычным, что диаконы стали выше пресвитеров; не зная, как на самом деле это случилось, он и предполагает, что первоначально сановниками были пресвитеры, а потом придумывает благословную причину случившейся перемены, которая ibidd. и которая в существе не объясняет ничего.

373

 

 

сановников 1). После такой совершившейся перемены, епархиальное начальство начали представлять из себя архиерей и находящийся при нем штат разных наименований духовных чиновников или сановников. Полное число главных между этими чиновниками, заведовавших отдельными частями епархиального управления и имевших при себе более или менее многочисленные канцелярии 2), по правилу и по обычаю церкви Константинопольской, долженствовало быть шесть, именно: великий эконом, заведовавший всеми имениями и всем хозяйством епископии; великий сакелларий 3) — начальник мужских и женских монастырей, наблюдавший за их нравами и хозяйствами; великий скевофилакс — хранитель и начальник кафедральной ризницы, распорядитель по церкви относительно ее чистоты, убранства, освещения и пр., в случае небытности в приходских церквах 4) священников, имевший под своим охранением ризницу и все имущество сих последних; великий хартофилакс 5), чиновник самый важный, (называемый устами и правой рукой епископа,—Валсам. и Кодин), представлявший собою епископского канцлера и вместе юрисконсульта, который приготовлял и скреплял своею подписью все исходившие от лица епископа официальные бумаги и который обязан был заботиться об охранении епископских прав, отчасти ведавший дела епархиального управления, каковы — производство в церковные степени, разрешение и запрещение браков, и наконец — епархиалыиый судия духовенства и монахов во всех делах, как собственно духовных, так и гражданско-уголовных; сакеллий или сакелларий (без прибавления: великий, но иногда с прибавлением: малый, второй, μικρός, δεύτερος), подобный великому сакелларию начальник приходских цер-

1) Из ὀφφίκιαἀρχοντίκια, — Зонара и Вальсам. в толков. на 7 пр. Трульск. соб., у Ралли и П. II, 321 и 322.

2) Приказы — σεκρέτα (латинск. secretum), Вальсам. у Ралли и П. II, 587, и IV, 533 sub fin., cfr Дюканжа Constantinop. Christ, lib. II, c. XIV, p. 1(51 (по-русски σεκρέτον буквально — тапбница, как и переводилось в древнее время, — «танбница царева»).

3) Σακελλάριος от σάκελλον, которое есть латинск. sacellum — мешок для хранения денег, место для хранения денег, казначейство; сакелларий собственно казначей (т. е. нужно думать, что в древнейшее время его обязанности были иные, чем в позднейшее; у императоров сакелларий и в позднейшее время — казначей).

4) Которые по своему происхождению как бы филиалы кафедральной епископской.

5) Собственно—делохранитель, архивариус.

374

 

 

квей с их имениями и епископской для наказуемых священников темницы 1); протекдик — официальный защитник (адвокат, ходатай) со стороны церкви всех, имевших право на ее защиту и искавших последней, в особенности рабов, отыскивавших свободу, и свободных людей, находившихся в опасности порабощения, затем, выражаясь по нынешнему, епископский судебный следователь и судебный пристав, отчасти как бы полицейский епископский чиновник, имевший некоторый надзор над духовенством и наконец епископский судия мирян, насколько они подлежали суду церкви и могли быть к нему привлечены 2).

Когда случилось в Греции, что сейчас указанные нами чиновники заменили собою в епархиальном управлении собор кафедральных пресвитеров, остается точно неизвестным. В начале XIII века это было уже «древнее предание» 3), а в конце XI, начале XII века при Алексее Комнене (1081—1108) — случившимся за многие годы (πρὸ μακροΰ χρόνου) 4); но, как со всею вероятностью следует заключать из указания Константина Порфирогенита в его книге «О церемониях Византийского двора (Ἐκθεσις τῆς βασιλείου τάξεως), этого еще не было в половине X века 5).

1) Которая, как хранилищница людей, подобно хранилищу денег называлась также σάκελλον (σακέλλη, σακέλι).

2) Прохекдик причислен к пяти первым в позднейшее время (у Ралли и П. V, 409), и так как все чиновники архиерейские считались по пяткáм или пятерицам, то и в числе шести они продолжали называться пятерицей: первая пятерица — πρώτη πεντάς (ibid. стр. 531 sqq). Эта первая пятерица имела особое название — ἐξωκατάκοιλοι, объяснение которого см. ниже.

3) Иоанн Китрский у Ралли и П. V, 409 fin., cfr Вальсамона ibid. IV 533 fin.

4) У Ралли и П. II, 156.

5) Говоря об императорских званых или парадных обедах (κλητώρια), Константин Порфирогенит помещает у себя подробный список всех чиновников гражданских и церковных, в каком порядке они садятся за стол, т. е. список с обозначением степеней всех чиновников, — Lib. II, сар. 52, τόμ. 3, у Миня в Патр. 1.112, р. 1346 sqq. В этом списке относительно главного и самого старшего по времени появления исполнительного чиновника патриаршего — эконома (который еще не называется великим экономом, а просто экономом) находим, что его имя написано дважды, и именно — во-первых, очень высоко, немного ниже митрополитов и епископов и много выше пресвитеров придворных и св. Софии; во-вторых — значительно низко, много ниже пресвитеров, непосредственно после кубикуляриев или комнатных чиновников патриарших (κουβικουλάριοι, стольники и спальники) и непосредственно перед диаконами

375

 

 

В нашей Русской церкви коллегиями епархиальных чиновников у епископов являются состоящие при них клиросы или крылосы. Что разуметь под этими клиросами — штат ли чиновников с особенными наименованиями и должностями, как это стало в Греции в позднейшее время, или безразличный собор пресвитеров, как это было в древнейшее время, остается неизвестным; но гораздо вероятнее, что последнее, а не первое, ибо постоянно говорится о клиросах вообще без различения в них особых чиновников и ни одно из указанных выше греческих названий этих особых чиновников как в летописях, так и вообще в наших памятниках, вовсе не встречается.

О клиросах или крылосах, состоящих при епископах или при кафедральных епископских соборах, мы встречаем в памят-

придворными и св. Софии. Относительно первого или высокого места замечено: καθὰ τὰ vῦv ἐπμήθη, т. е. как ныне (он — эконом) почтен, а относительно второго или низкого места необходимо думать, что оно есть то, которые он занимал до сейчас указанного почтения или повышения. Таким образом, если первый из исполнительных чиновников только что повышен был и поставлен выше пресвитеров, а дотоле был гораздо ниже их, то ясно, что исполнительные чиновники были ниже пресвитеров (и что их возвышение началось именно с сего повышения эконома, сделанного самим Константином). О прочих исполнительных патриарших чиновниках в списке не упоминается поименно; но по всей вероятности они должны быть подразумеваемы под οἱ καγκελλάριοι τῶν σεκρέτων (канцелярские чиновники, подъяки, писцы приказов или присутственных мест), которые стоят почти в самом конце списка (Константин Порфирогенит не однократно говорит об ἄρχοντες τοῦ πατριάρχου или τῆς ἐκκλησίας, иногда отличая их от пресвитеров, у Миня рр. 170, 256, 368, 1044, 1156: это, по всей вероятности, должно понимать так, что, как замечали мы выше, не все кафедральные пресвитеры были советниками епископов, а только старшие между ними в известном числе, к определению которого у патриарха Константинопольского, может быть, должно служить то указание Константина, что если патриарх обедал у императора с избранным причтом, то пресвитеров было с ним 24, — у Миня р. 1381. Ἄρχοντες иногда называются именем σεκρέτον: πατριάρχης μετὰ τοῦ σεκρέτου αὐτοῦ, у Миня p. 1148. Употребляемое Константином παπάδες τοῦ σεκρέτου или σεκρετικοὶ παπάδες, у Миня p. 1381, 1388, 1401, должно понимать не в смысле священников приказных или канцелярских, а в смысле клириков, причетников, ибо слово παπᾶς употреблялось у Греков не только в смысле священника, но и вообще клирика, причетника, см. в Новелле Алексея Комнина, у Ралли и П. V, 280, λιτὸς παπᾶς ἤτοι ἀναγνώστης. Название κουβικουλάριοι или κουβουκλείσιοι, у Миня pp. 1156, 1349, употребляется Константином в смысле комнатных патриарших чиновников, тогда как после оно стало употребляться и в смысле чиновников приказных, — Вальсам. у Ралли и П. II, 323 fin., т. е. после комнатные чиновники, вероятно, были и приказными.

376

 

 

никах довольное число упоминаний. Преп. Нестор в житии Феодосия и Печерского говорит о клиросе Киевской св. Софии 1); в дарственной грамоте князя Ростислава Мстиславича Смоленской епископии 1150-го г. говорится, что князь дает средства содержания епископу с клиросом его 2); в Новгородской 1-й летописи под 1156-м г. говорится о клиросе Новгородской св. Софии; в Лаврентьевской летописи говорится под 1230-м г. о клиросе епископа Владимиро-Кляземского, под тем же 1230-м и под 1231-м годами о клиросе Ростовской соборной или кафедральной епископской церкви, под 1257-м г. вообще о соборных епископских клирошанах 3); в Ипатской летописи под 1223-м и 1288-м годами — о клиросе епископии Владимиро-Волынской; в деяниях Владимирского собора 1274-го г. о соборных епископских клирошанах.

Что эти клиросы не были при епископах только штатами их соборных священников, а вместе были при них штатами их епархиальных чиновников, это не может подлежать сомнению. Прежде всего, это показывает их название, перешедшее к нам от Греков. Клирос или клир (κλήρος) у Греков собственно значит вообще духовенство 4), но в частнейшем и так сказать в техническом смысле клириками ν них назывались именно архиерейские чиновники 5): ясно, что и у нас название клирос, принятое для употре-

1) На конце жития, в чудесах: «Паки споведаху, яко един от клироса святыя и великыя церкве София, болящу ему»... Еще о клиросе Киевской св. Софии говорится в похвальном слове неизвестного св. Клименту Римскому, см. у преосв. Макария т. III, изд. 2-го стр. 217 fin.

2) Дополн. к Акт. Истор. т. I, № 4, стр. 5.

3) Еще см. годы 1189-й и 1237-й.

4) И преимущественно духовенство низшее, внеолтарное, Вальсам. у Ралли и П. II, 485.

5) Собственное название архиерейских чиновников: ἐκκλησιαστικοὶ ἄρχοντες — церковные сановники, ἐκκλ. ἀξιωματικοί — церковные чиновники; названия совокупности или корпорации чинов: ὀφφίκια ἐκκλησιασικά (с измененным смыслом сл. ὀφφίκια, см. выше), ἀρχοντίκια, ἀκιώματα, ἐπιτάγματα, λειτουργήματα, διακονήματα, κληρικάτα, — специальные сочинения ο них: Συνταγμάτιον περὶ τῶν ὀφφικίων, κληρικάτων καὶ ἀρχοντικίων.... ἐκκλησίας, патр. Иерусалимск. Хрисанфа, 1-е изд. в Торговище, 1715, 2-е в Венеции, 1778, и Die Synoden und die Episcopal-Aemter in der mor genländischen Kirche, von Jos. Zhishman, Wien, 1867; русские: Рассуждение o чинах Греко-российской церкви митр. Евгения, М. 1817, О должностях и учреждениях по церковному управлению в древней восточной церкви иеромон. Павла, Спб. 1857, О чинах патриаршей Константинопольской церкви в средиие века — статья в Правосл. Собеседн. 1868-го г. В греческих памятниках, соответствующих на-

377

 

 

бления не в общем смысле духовенства, а в частном смысле духовенства соборного архиерейского, может означать в приложении

шему периоду домонгольскому, нам пока не случалось встречать употребления названия κληρικοί — клирики в смысле архиерейских чиновников (по всей вероятности в нашем смысле, но не совершенно ясно, употребляется название в новелле Иоанна Комнина, 1118—1143, которая у Ралли и П. V, 306). Но о сем свидетельствуют известные нам записи и памятники XIII — XIV века и обычай настоящего времени; записи см. в Записках Одесск. Общ. Ист. и Древн. т. V, стрр. 604, 612, 615 и 616, памятники — в Acta Patriarchatus Constantinopolitani, изданных Миклошичем, т. I, стрр. 17 нач., 50 нач., и 575, т. II, стр. 571 fin., а о настоящем времени издатели Пидалиона пишут: την σύμερον κληρικοί ὀνομάζοντα» ὡς ἑπὶ τὸ πλεῖοτον οἱ τὰ ἑκκλησιαοικά ἀρχυντίκια καὶ ὀφφίκια ἔχοντες, τόσον ἱερώμενοι, ὄσον καὶ λαϊκοὶ (в примеч. к Апост. пр. 2); тоже самое Византий, — Κωνσταντινούπ. III, 523 (Относительно XVI и XVII вв. Иерофей Монемвасийский в Хронографе и Афанасий Ипсиланти в Истории Греков от взятия Константинополя Турками. — Κληρικάτα ὁφφίκια, собственно значившее должности, службу низших, внеолтарных клириков, — у Ралли и П. 21, стало потом означать должности чиновников, — у Чишмана в указ. сочин. стр. 90 примеч. 7. Как на Востоке название клирик с течением времени из общего стало частнейшим, вместо духовенства вообще стало употребляться о церковных чиновниках, так на Западе то же самое случилось с canonicus — каноник, которое первоначально значило духовного вообще или совершенно соответствовало названию клирик в его общем значении, — ὁ ἀπὸ κάνονος, κανονικὸς). — Кроме названия лиц в двух указанных смыслах, у нас в России слово клирос, с простонародной евколофонической перестановкой — крылос, употребляется еще как название мест стояния в церкви певцов и чтецов. От названия в котором из двух первых смыслов происходит это второе синекдохическое название, употребляющее имя лиц вместо имени места, на котором они стоят, не можем сказать, но вероятнее — от названия во втором смысле. Если бы производить его от низших клириков (которые преимущественно разумеются под словом клир в общем смысле, см. выше), как место их стояния, то название нужно было бы считать заимствованным из Греции (ибо у нас низшего клира не звали клиром и клиросом), но в Греции, сколько знаем, место стояния для певцов вовсе не называется клиросом. Что же касается до названия клирос в смысле соборных священников, то оно могло быль перенесено на места стояния певцов потому, что в соборах священники (соборные клиросы), как это в некоторых по крайней мере соборах и до настоящего времени, сами пели, стоя вне алтаря на местах, которые называются крылосами, cfr Вивлиоф. VI, 209 и 388, XI, 6 (т. е. мы хотим сказать: название мест стояния певцов и чтецов — клирос от клироса или клирошан в смысле соборных священников. Особые огороженные клиросы, которые в настоящее время есть во всех церквах, в древнейшее время по всей вероятности были только в соборах). — Кроме кафедральных соборов мы встречаем клирошан в монастырях, — под 1175-м г. упоминаются в Лаврентьевской летописи клирошане Боголюбские, т. е. Боголюбского монастыря: это значит, что в монастырях в несобственном смысле назывались клирошанами старшие монахи (позднейшие соборные старцы).

378

 

 

к этому последнему духовенству только ту его особенность, что оно было не просто духовенством, но вместе представляло собой при архиерее и его епархиальных чиновников, — было его каноникатом в том же смысле, в каком на Западе соборные архиерейские каноники суть одновременно и священники и епархиальные чиновники. Летопись, говоря о клиросе, ясно отличает его от простых священников, как корпорацию отдельную и употребляет в применении к нему такие выражения — эпитеты, которые не оставляют сомнения в том, что под ним должна быть разумеема корпорация священников совсем особых, — священников возвышенных над другими и имеющих власть: «игумени и попове и святыя сборныя церкве клирос», говорит она в одном месте; «игумени и попове и черньци и пресветлый клирос сборныя церкве святыя Богородица», говорит она в другом месте 1). В житии св. Аврамия Смоленского протопоп кафедрального архиерейского соборного клироса называется первым от старейших 2). Если протопоп соборного клироса есть первый от старейших, то ясно, что все соборные священники — клирошане суть старейшие; если же они суть старейшие, то очевидно, что они суть корпорация епархиальных чиновников и начальников. В послании неизвестного по имени епископа Владимирского к неизвестному по имени великому князю, сыну Александра Невского († 1263) о неприкосновенности судов церковных говорится, что эти суды даны клирошанам на потребу 3): под судами разумеются судебные пошлины; но если они идут клирошанам, то ясно потому, что последние суть судящие. О митрополите Максиме говорится в летописях, что, перенося кафедру митрополии из Киева во Владимир, он пришел из первого в последний со всем своим клиросом 4). Если бы его клирошане были просто священники, то он не имел бы нужды брать их с собой, ибо таковых он нашел бы и во Владимире; если же он взял их, то ясно, что они были не просто священники, но и епархиальные чиновники. Несомнительно ясные свидетельства о соборных клиросах, как о штатах епархиальных чиновников, к нашему счастью, сохранили для нас позд-

1) Лаврент. лет. под 1230-м и 1231-м гг.

2) «Призва (епископ Смоленский) единого от своего честного крылоса, первого от старейших — протопопа именем Георгия», Правосл. Собеседн. 1858-го г. ч.  3, стр. 385.

3) Опис. Румянц. Муз. Восток. стр. 28.

4) Так называемая Типографск. летоп. стр. 58 нач., также Степенн. кн. I, 378.

379

 

 

нейшие памятники Западно-Русской церкви, в которой эти клиросы не были оттеснены, как то случилось на Москве, светскими архиерейскими чиновниками, так называемыми архиерейскими боярами. В редакции Патерика Печерского так называемой Акакиевской, составленной в Печерском монастыре в половине ХV века, позднейшая приписка влагает в уста умирающему преп. Феодосию слова, обращенные к вел. кн. Святославу: «и се поручаю твоему благочестию святы сий монастырь..., да не обладает им ни архиепископ, ни ин никтоже от клирик Софейских» 1): ясно,, что тут клирик есть чиновник, ибо с какой стати опасаться обладания от простого священника 2)? Виленский собор 1509-го г. постановляет, что если священник дойдет до великих бесчинств, то «нам (епископам) соборне, с нашим крылосом — с священно-иноки и попы, таковому безчиннику не велети священствовати» 3). В 1539-м г. была учреждена епископия Львовская, на место давно закрытой Галичской, и первый епископ Львовский Макарий в том же 1539-м г. созвал священников Львовских и, посоветовавшись с ними, учинил клирос и предоставил ему власть держать, как и у иных епископов 4). В послании архимандрита Уневского Исаии Болобана, имевшего быть постановленным в епископы Львовские на место дяди его Гедеона Болобана, адресованном к будущей пастве от 3 Февраля 1607-го г. читаем: «пришед во Львов усердно во любве Христове собрах священное братство презвитерей и каноник сиречь правильных священник, иже в священнем церкви судилище со епископом председят».... и еще обещание: «каноны (нам) утвердити и чин нам клириков расписати опаства деля судов, на нихже оффекиях духовных мужем лепо быти» 5). Действительно поставленный на место Гедеона Евстафий Тисаровский в своей грамоте к той же пас-

1) См. Исторические чтения о языке и словесности II Отд. Акад. Наук за годы 1856-й и 1857-й, стр. 48.

2) А опасение клириков, как чиновников, значит то, что этим клирикам монастыри отдавались епископами в пользование, как бы в аренду (см. ниже).

3) Акт. Истор. т. I, 289, стр. 527 col. 2.

4) Акты Южной II Западной России т. I, № 103, стр. 106, см. также № 118, «тр. 124 fin. „Созвавши священники Львовские — пишет епископ — и розмовши (sic) з ними, учинили есмо клирос и заставили есьмо им моцно держати и по ных будучим потомком, так как у иньших епископиах есть“.

5) Акты, отводящиеся к истории Южно-Западной Руси, издал A. С. Петрушевич, Львов, 1868 г., стрр. 9 fin. и 13 sub fin.

380

 

 

тве от 22 Января 1608-го г. дает твердое обещание соблюдать права и привилегии клирошан своей кафедры 1).

К сейчас сказанному мы должны сделать одну оговорку. Мы говорим о клириках или клирошанах, составлявших административно-судебные коллегии или соборы при епископах, как о священниках их кафедральных соборных церквей. Так везде говорят о них и так везде представляют их памятники. Но, как кажется и даже весьма вероятно, это нужно понимать особым образом, а именно — что клирошане были соборными священниками и в то же время имели свои приходы, т. е. что в соборах они были главными священниками, имея под собой еще других священников, не принадлежавших к клиросу, и более числились, чем состояли действительными священниками. В этом виде представляет дело памятник XVI в., — запись помянутого выше епископа Львовского Макария 2). Странный факт этот, неизъяснимый в XVI в., изъяснится

1) Галицкий Науковый Сборник 1868-го т., выпуск I и II, стр. 70. — Что касается до Московской Руси послемонгольского периода, то упоминаются клирошане: в междумитрополию между Максимом и Петром, именно — говорится, что после смерти первого отправился в Константинополь искать поставления в митрополиты некий игумен Геронтий, который взял с собой святительскую одежду и утварь, одну икону Богородицы и жезл пастырский „и сановники церковные“ (Степ. кн. I, 414), — эти сановники суть именно клирошане, а название есть пере вод греческ. ἄρχοντες, как титуловались последние; при митр. Феогносте — Акт. Истор. т. I, стр. 1 col. 1, fin.; после Алексея до Киприана, Карамз. V, примм. 57 и 60; при Киприане, Карамз. V, прим. 254 стр. 99 нач. (причем употребляется замечательное выражение: „со всем своим клиросом, бело образующим. У самого Киприана в поучении к духовенству 1395-го г., Акт. Ист. т. I, № 11 стр. 20: „ино гды бывают сборныя церкви, а суть попы крилошане с дьяконы“... В написанном им житии митр. Петра: патриарх прислал судить Петра „единого от клирик церковных“ т. е. одного из чиновников патриархии, Степ. кн. I, 417. Как должно думать, клирошане исчезли или начали исчезать в Московской Руси со времени митр. Ионы. — Из актов юго-западной Руси, говорящих об епископских клирошанах нам известна одна грамота 1366-го г., в которой называется владыка Перемышльский Иларион с своими крылошанами, см. Памятки дипломатического и судебно-делового языка русского, изд. Я. Головацким, Львов, 1867, стр. 7 нач. В позднейшей Киевской Руси клиросы иногда называются по западному капитулами, — Русская  историч. библиотека, изд. Apxeoгp. Комм, т. IV, стр. 64 и Галицкий Науковый Сборник 1868-го г., вып. III и IV, стр. 346).

2) Акты Южной и Западной России т. I, № 103. Что клирошане принадлежали к собору, видно из того, что они имели в нем неделю, что кажется нужно понимать не в смысле службы в продолжение недели, а в смысле службы в воскресенье и заведывания (в продолжение недели) ставленниками; что они

381

 

 

для нас, если мы позволим себе предположить, что так было и в период домонгольский. У Греков действительно было так, что указанные выше чиновники епископские с одной стороны состояли при епископах и их соборах, а с другой стороны были настоятелями приходов. Это произошло таким образом и от того, что когда начали являться в городах особые приходы, то для заведывания ими отряжались от епископских кафедр главные или старшие священники 1). К речи о сем будем иметь случай возвратиться еще после.

Каким образом епархиальные клиросы участвовали у нас в епархиальном управлении архиереев, мы пока не имеем решительно никаких положительных сведений.

Предполагая со всею вероятностью, что наши клиросы соответствовали не позднейшим греческим чиновникам с особыми наименованиями и с особым у каждого кругом деятельности, а древнейшим соборам пресвитеров, иначе сказать — предполагая со всею вероятностью, что в то время, как мы заимствовали от Греков епархиальное управление, оно было у них еще в своей древнейшей, а не позднейшей, форме, следует думать, что наши клиросы представляли собой не вторую, а первую форму греческого епархиального управления, т. е. что они представляли собой не штаты особых чиновников, между которыми под высшим надзором архиерея разделены были епархиальное управление и суд, а безраздельные соборы пресвитеров, которые целыми своими корпорациями составляли по-

имели приходы, видно из того, что в записи они называются по именам и каждый с своим приходом (на конце).

1) Что чиновники из пресвитеров имели свои приходы, см. у Кодина в De officiis (выписка у Дюканжа в Gloss. Graecit. под сл. ἐξωκατάκοιλοι). Но что точно также и ставшие чиновниками диаконы остались настоятелями приходов, это знаем из примера известного кантониста Феодора Вальсамона: состоя в должности патриаршего хартофилакса, он был диаконом великой церкви и в тоже время πρῶτος τῶν Βλαχερνῶν, т. е. настоятелем Влахернской церкви, — у Ралли и П. 1, 31, надписание (точно также в Риме presbyteri и diaconi cardinales, состоящие в коллегии папы, были настоятелями приходов, по которым титулуются и до на стоящего времени). Помянутые греческие чиновники носили особое название — ἐξωκατάκοιλοι (ἐξωκατάκηλοι). Самое вероятное объяснение названия есть то, что ἐξωκατάκοιλοι есть несколько поврежденное или несколько измененное из ἐξωκατάκελοι, что будет означать чиновников, живущих вне кельи, т. е. вне дворца епископского, каковыми были наши чиновники, как состоявшие настоятелями приходов (κατάκελλος из κατά и κέλλη, — чиновник живущий при келье, во дворце епископском; ἐξωκατάκελλος — живущий вне кельи, вне дворца).

382

 

 

стоянные советы епископов в деле управления и суда. Если это так, то за сим следует думать, что каждый член кафедрального клироса, не имея ничего отдельного и определенно назначенного в своем заведывании, имел значение только как член, во всем участвующий вместе с другими, и что в случае необходимости разделения дел между членами или в случае необходимости поручения каких-либо дел отдельным членам, это производилось не по определенному и однажды навсегда назначенному правилу, а каждый раз по особому усмотрению епископа со всем остальным клиросом. Как велико было у нас значение кафедральных клиросов при епископах или насколько велика была их власть в епархиальном управлении совместно с властью сих последних, мы также пока совершенно ничего не знаем. Но если первоначально, что весьма вероятно, клиросы и составляли из себя действительную власть, совместную с властью епископа, то во всяком случае в том обстоятельстве, что ни один из членов клироса не имел ничего определенного в своем заведывании и каждый из них имел значение только как член целого, заключалась причина, чтобы клиросы с течением времени все более и более утрачивали свое значение, а наконец и совсем его потеряли, нисшедши на степень простых соборных причтов или, если предполагать то, что мы сейчас предположили, разрушившись таким образом, что каждый член его нисшел на степень простого настоятеля своей церкви. Отнять у человека определенно принадлежащие ему права будет значить именно отнять или совершить правонарушение, но постепенно отдалять, а наконец и совсем отдалить от себя корпорацию советников, это должно было совершиться мало-помалу и незаметно и даже без намерения и вины отдаляющего. С нашими клиросами должно было случиться то же, что в Греции случилось с соборами пресвитеров, т. е. что с течением времени на их место стали наполнительные чиновники.

Кроме кафедральных клиросов, которые представляли собою пресвитерские советы или соборы при епископах, епархиальное управление еще состояло у нас: из наместников, и именно двух родов — одних, которые находились при самих епископах, и других, которые жили на уездах, заведуя известными частями епархии, и которые в свою очередь также имели при себе свои клиросы или соборы пресвитеров, — из тиунов и, по всей вероятности, из десятинников.

Если предполагать, что должность наместника не была впервые учреждена у нас, а была заимствована нами как готовая из церкви

383

 

 

Греческой, то нелегко будет указать, какой должности в церкви Греческой она соответствовала. Название должности не представляется буквальным переводом ни одной из должностей известных в церкви Греческой и по всей вероятности есть наше собственное, занятое из области гражданской 1). Всего ближе подходит к слову наместник греческое τοποτηρητής— местоблюститель, но у Греков топотиритами или местоблюстителями назывались не постоянные епархиальные чиновники, а временные послы куда-нибудь, имевшие представлять там, куда посланы, лицо пославшего, напр. послы на соборы, посланники для ходатайства о чем-либо к царям и пр. (cfr Вальсам. у Ралли и П. III, 357). После местоблюстителей должность наместника, состоявшая в большей или меньшей замене или представительстве лица епископа в епархиальном управлении и суде, между должностями, бывшими в церкви Греческой, может быть сближаема только с двумя — или хартофилакса или синкелла. Так как относительно должности первого со всею вероятностью следует думать, что в то время, как мы заимствовали от Греков церковное управление, ее еще не было или что она была еще только должностью низшею, исполнительною, то остается думать, что наши наместники соответствовали греческим синкеллам. Синкеллы, явившиеся в церкви Греческой весьма рано, первоначально означали просто пресвитеров или монахов, которые жили при епископах или в одних кельях с ними и которых иметь сожителями, в том или другом числе, требовал от епископов обычай для не укоризненности — prop­ter testimpnium ecclesiasticum, т. е. для свидетельства непорочности жизни и для предотвращения неблагоприятных слухов. Но с течением времени из простых сожителей при епископах синкеллы превратились в настоящих чиновников и притом чиновников весьма важных, что видно из того, что синкеллы патриархов заняли место выше митрополитов 2). В чем именно состояла должность синкеллов,

1) В области гражданской наместники в древнее время обыкновенно назывались (по летописям) посадниками, но cfr так называемый устав Владимиров по списку второй половины XII века, у Карамз. к т. 1 прим. 506 („в котором городе наместник“, — на самом конце) и в Собрании Госуд. Грам. II, 6 sub fin., акт 1284 г. (Артемий наместник).

2) См. у Дюканжа в Gloss. Graecit. под сл. σύτκελλος. За позднейшее время сказанное должно разуметь о протосинкеллах, т. е. первых или старших между многими явившимися синкеллами (которых импер. Ираклий назначает патриарху двоих, у Ралли и П. V, 232). В X веке, по свидетельству Константина Порфирогенита, синкеллы давались патриархам императорами (не ясно, — все

384

 

 

положительно неизвестно; но следует думать, что они были как бы вторыми «я» епископов, т. е. возможно полномочными их викариями или возможно полными представителями и заменителями лица их самих во всей области епархиальных дел. Таким образом, сближение наших наместников с греческими синкеллами, если бы признать это сближение верным, должно было бы вести к тому, чтобы видеть в них викариев и представителей епископов или их наместников в том смысле совершенной замены, как это слово принято понимать. Весьма немногие положительные известия, которые мы имеем о наших наместниках, и при том не из периода домонгольского, а уже последующего времени, не противоречат вероятности указанного предположения. Греческие синкеллы все жили при епископах, напротив наши наместники — один жил при епископе, а другие посылались в уезды для самостоятельного управления отдельными частями епископий. Это различие, если только вообще верно наше сближение наместников с синкеллами, должно было зависеть от того, что у Греков епископии были так малы, что не было нужды разделять их на наместничества, у нас же напротив они были так велики, что подобное разделение оказывалось необходимым 1). Однако, не представляется невероятным думать и того, что должность наместника впервые или самостоятельно была учреждена именно у нас и что она создана была по подобию должности наместников мирских или княжеских (при чем малоупотребительное по отношению к княжеским чиновникам название наместник, может быть, взято именно за тем, чтобы отличить их от последних). Мы положительно знаем, что у нас самостоятельно учреждена была другая церковная должность, тиуна (равно как и должность десятинника); а поэтому может быть предполагаемо таковое же самостоятельное учреждение и должности наместника 2).

или один главный), De ceremm. Lib. II, сар. V, и за столами императорскими занимали место гораздо выше митрополитов, между самыми первыми сановниками империи (за общий стол на обедах после усеченного или собственно императорского, о котором выше стр. 101, прим. 3, садятся: магистр, ректор, синкелл, ibid. Lib. II, сар. 52, τόμ. 3 нач.).

1) Впрочем знаем некоторые примеры, что и у Греков в епархиях обширных, подобно нашим, были синкеллы, жившие в уездах (а не при епископах) и заведовавшие отдельными частями епархии. См. книгу Ἱστορία τῆς ἑπτανήσου et caet., ὑπὸ Π. Χιώτου, μέρος ά, ἐν Κερκύρα, 1863, стр. 241: островом Итакой (Теакой), принадлежавшим к епархии епископа Кефаллинийского (Кефалонийского), заведовал особый протосинкелл последнего.

2) Замечательно, что в Новгородской Судной грамоте архиепископский на

385

 

 

Поскольку наместников было и полагалось быть у каждого епископа и было ли доложено что-нибудь в этом отношении, пока остается совершенно неизвестным. Но частные известные примеры некоторых епископий дают знать, что их было весьма не помногу и что области наместников уездных (не живших при самих архиереях) едва ли не совпадали с областями наместников (посадников) княжеских, т. е. что поскольку и где в княжениях были вторые, постольку и там были в епархиях и первые. Симон, епископ Владимирский, в послании к Поликарпу дает знать, что у него в епархии Владимирской было два наместника — один при нем самом во Владимире, и другой в Суздале; он пишет Поликарпу: «аще бы ты был достоин, не бых тя пустил от себе, но своима рукама наместника тя себе поставил бых во обе епископьи Володимерю и Суздалю», т. е. позволяя себе преувеличение или гиперболу, он хочет сказать: если бы ты был достоин, то я бы поставил тебя наместником не только на одно из двух моих наместничеств, но и на оба. Симон разделяет свою епархию на две части по двум большим гражданским областям, из которых она состояла; есть вся вероятность думать, что и вообще наместники были в епархиях по большим гражданским областям, из которых они состояли.

Наместник, находившийся при самом епископе был епископским или епархиальным судией, как это мы знаем из достаточного количества свидетельств 1). Затем, очень вероятно, что он более или менее заменял и представлял епископа и в делах правления; но насколько и в чем именно, это остается неизвестным. Необходимо думать, что суд был производим нашим наместником не единолично, а коллегиально. при участии или всего собора клирошан или известного количества его членов, ибо даже в весьма позднее время было весьма твердо признаваемо, что святительский суд должен быть соборный (Стоглав). О наместниках, находившихся не при самых епископах, а на отдельных наместничествах,

местник называется один раз владычним посадником, — Акт. Эксп. т. I, № 92, стр. 70, col. 1 нач.

1) См. так называемый Устав Владимира, житие св. Алексея, который был ври Феогносте наместником, в Степенн. кн. 1, 450, Уставную грамоту вел. кн. Василия Димитриевича и митр. Киприана в Акт. Эксп. т. 1 № 9, Судную Новгородскую грамоту ibid. № 92 и запись Новгородскую о церковном суде ibid. № 103.

386

 

 

мы пока не имеем совершенно никаких сведений. Из позднейшего времени, когда на отдельные наместничества начали быть назначаемы лица светские и когда они больше или меньше утратили свое значение против древнейшего времени и потеряли свой первоначальный характер, с этими наместничествами домонгольского периода может быть сравниваемо только Киевское наместничество Московских митрополитов, пока митрополиты владели Киевом. Наместники Киевские, и в позднейшее время всегда назначавшиеся не из светских, а из духовных лиц, обладали самыми обширными полномочиями, вполне представляя собою лидо митрополитов во всем деле церковного управления и суда, за исключением поставления в церковные степени, чего не могли делать по неимению епископского сана и что должны были делать по их грамотам соседние епископы 1). Но таковы ли были по своим полномочиям наместники периода домонгольского, это остается неизвестным. Слишком обширная власть наместника Киевского может быть изъясняема тем исключительным обстоятельством, что Киев находился слишком далеко от Москвы и притом в другом государстве, так что митрополиты по необходимости должны были уволить тамошнее духовенство от всяких обращений к ним самим зачем бы то ни было. Так ли же было, когда этих исключительных обстоятельств не существовало, т. е. так ли было с уездными наместниками периода домонгольского, это пока составляет вопрос. Как бы то ни было, но во всяком случае нам кажется наиболее вероятным думать, что наместники эти в большей или меньшей степени представляли и заменяли лицо епископов. Если они заменяли их вполне, имея полномочие решать дела собственною властью, то в этом случае необходимо предполагать, что духовенству наместничеств предоставлено было право апелляции от них к самим епископам.

При уездных наместниках, так же как при самих епископах, были свои клиросы или свои административно-судебные соборы пресвитеров. Было бы необходимо предполагать это уже само по себе: если сами епископы управляли и судили не единолично, то тем более или, по крайней мере, тем не менее, странным представлялось бы думать, чтобы единоличная и неограниченная власть была предоставлена наместникам. Но во всяком случае мы имеем относительно

1) V     Акты, относящиеся до юридического быта древней России, т. II, № 167, стр. 524.

387

 

 

этого положительные свидетельства, хотя принадлежащие и не периоду до монгольскому, а более позднему времени 1).

Появление тиунов прп епископах относят к позднейшему времени; но несомненно, что они принадлежат к числу чиновников епископских, явившихся с самого первого времени: мы имеем положительное свидетельство об их существовании в начале второй половины XII века 2). Тиуны княжеские и боярские, быв подручниками тех, при ком состояли, были главным образом подручными судьями (представлявшими из себя вместе с тем и людей, специально и нарочито знающих суд и законы, каковым знанием не всегда могли обладать их принципалы). Должно думать, что и епископские тиуны представляли из себя тех же подручных судей, именно — что они состояли в качестве помощников по судебной части при епископских наместниках, обязанные, может быть, судить мирян, насколько эти последние подлежали суду церковному. Затем, сведения, относящиеся к позднейшему времени (к концу XVI — началу XVII века, к правлению патр. Иова), представляют нам их как епископских полицейских надзирателей над духовенством, именно — надзирателей в самых кафедральных городах и над духовенством как местным, так и пришлым или временно проживавшим в них.

1) Клирос во Пскове в конце XIV в., где было наместничество архиепископа Новгородского, — грамота митр. Киприана в Акт. Ист. т. 1, № 8, стр. 17; клирошане в Самборе в начале XV в., где было наместничество епископа Перемышльского, — грамота в Акт. Зап. Росс. т. 1, № 31, стр. 45; крылошане в Вильне в конце XV века, где было наместничество Киевского митрополита, — ibidd. №152, стр. 175. — Высокое общественное положение епископских наместников в древнее время видно из того, что они являются при князьях вместе с их старшими боярами при заключении международных договоров, Собр. Госуд. Грам. II,         6 sub fin. В XVI и XVII веке в Галиции наместников избирали не епископы, а клирошане, первые же только благословляли или утверждали их, см. Акт. Южн. и Западн. Росс. I, 106 и грамоту епископа Львовского Евстафия Тисаровского, указанную выше. Что же касается до древнего времени, то, как кажется, избирали их епископы: слова епископа Владимирского Симона, приведенные выше, к в деяниях Владимирского собора 1273 года замечание, что иногда епископы поставляли наместников на мзде.

2) Сохранилась одна рукопись, написанная в Новгороде при епископе Аркадии, занимавшем кафедру с 1156 г. по 1163 г., и на рукописи записано, что она кончена при нашем епископе „и при тиуне Тупочеле“, — Срезневск. Древние памятники русского письма и языка, стр. 33 col. 1 (затем в 1366 г. упоминается тиун епископа Перемышльского, — Головацкого Памятники дипломатического и судебно-делового языка русского, стр. 7).

388

 

 

Весьма вероятно думать, что с самого древнего времени, как и в позднейшее время, Пуны были из людей светских, а не духовных, — из светских служилых людей при архиереях или так называемых боярских при них детей. Введение у нас в лице тиунов светского элемента в управление и суд церковные находило свое оправдание в примере церкви греческой (если не было прямым его воспроизведением): наши тиуны представляли собою до некоторой степени то же самое, что греческие экдики; но экдики у Греков в позднейшее время, по свидетельству Вальсамона, всегда были из мирян, а не из духовных 1).

(В позднейшее время по всем нашим городам являются соборы с протопопами во главе. Не знаем, когда начали появляться эти соборы. Но если с древнейшего времени, что вероятнее и о чем ниже, то не должно думать, чтобы их протопопы с самого первого появления представляли собою вторую инстанцию уездной власти под наместниками; первоначально они были только первыми священниками в соборах (как теперь), а чиновниками стали в Западной Руси и на Москве в позднейшее время (в Западной Руси не только сделаны были начальниками протопопы городские, но учреждены были протопопии и уездные, как наши теперешние благочиния, что было взято с образца деканатов Римско-католических). Вальсамон дает знать (у Ралли и П. III, 142), что в Греции протопопы заменили собою в малых городах или пригородах и в больших селениях древних хорепископов, но, по его же свидетельству, административное значение хорепископов совершенно уничтожилось (παντελῶς ἠπράκτησεν), следовательно, не перешло на протопопов, (ibid. III, 47, и IV, 277), а Аристин дает знать, что они только в своих селениях первенствуют, т. е. что они суть только начальные иереи (старшие священники или настоятели в приходах многоклирных,—ibid. III, 140. Πρωτοπαπαδίκιον в Греции, ibid, II, 148 нач., не значило административный округ епархии, а малый город или большое селение, принадлежащее епископу).

Итак, у нас органами епархиального управления в период домонгольский были: во-первых, кафедральные клиросы, которые со-

1) У Ралли и П. IV, 531 нач. (В древнейшее время экдики у Греков если не всегда были, то по крайней мере иногда бывали и из духовных: напр. патриарх Константинопольский Иоанн 5-й, † 674, был из пресвитеров и протекдиков великой церкви. Впрочем, из протекдиков по одним известиям, по другим же — из хартофилаксов).

389

 

 

ставляли из себя пресвитерские советы или соборы при епископах, и, во-вторых, наместники этих последних с своими помощниками — тиунами, из коих (наместников) один, состоявший при самой кафедре, был викарием и помощником епископа в самом месте его нахождения, а другие, жившие в уездах на отдельных наместничествах, обладая бóльшими или меньшими полномочиями и также имея при себе свои клиросы, были особыми уездными епархиальными начальниками.

К этим двум категориям чиновников со всею вероятностью должна быть причислена еще третья, которая достоверно известною становится только в последующее время, но которой начало есть все основания относить еще к сему первому периоду. Это — чиновники уездные низшие и, как нужно думать, не из клира или духовенства, а подобно тиунам из мирян.

В Греции, как мы говорили, не было постоянных уездных чиновников в епархиальном управлении, потому что при весьма небольшом пространстве епархий в них не было никакой нужды. Напротив, у нас, при слишком большой обширности епархий, была в таких чиновниках настоятельная и неизбежная нужда. Не знаем точно, каким из чиновников греческих соответствовали наши наместники; во всяком случае, те из них, которые не жили при самих епископах, а находились на особых наместничествах, представляя собою нововведение против церкви Греческой, были чиновниками уездными. Но так как этих наместников, по причине ли их больших полномочий и высокого положения или по чему-нибудь другому, было в епархиях весьма не по многу, то для более действительного надзора над духовенством требовались под ними еще низшие уездные чиновники. В после-монгольское время мы находим таких низших уездных чиновников в так называемых десятинниках, и мы думаем, что эти десятинники явились в качестве уездных епархиальных чиновников еще во время домонгольское. По своему первоначальному происхождению десятинники суть собственно сборщики десятины в пользу епископов с населений епархий. Наши епископы со стороны государственной власти были обеспечены в средствах содержания тем, что князья уступили им десятину или десятую часть с податей, или оброков, которые они собирали с населений, и с некоторых других статей своих доходов, а также предоставили взимать им десятину и со всех частных собственников, о чем обстоятельнее скажем ниже. При этом,

390

 

 

 

что касается именно до десятины или десятой части с казенных податей или оброков, то князья поступали не так, чтобы собирали ее сами вместе с своими девятью десятыми частями и потом выдавали ее епископам гуртом по расчету, а так, что, выключив ее из своих доходов, предоставляли собирать ее у самих плательщиков самим епископам, как отдельную подать. Таким образом, собственное назначение десятинников, как мы сказали, состояло в том, чтобы собирать с населений епархий эту десятину княжеских податей, отделенную в пользу епископов. Эти-то десятинники в период после-монгольский и являются не только сборщиками десятины или податей, но вместе и низшими епархиальными чиновниками, надзирающими над духовенством. Когда совершилось их превращение из простых сборщиков в епархиальных чиновников, пока остается совершенно неизвестным, но, как мы сказали выше, со всею вероятностью надлежит думать, что превращение имело место еще во время домонгольское. Когда бы ни случилось это превращение, во всяком случае его необходимо объяснять нуждой. Епархии наши были слишком обширны, а между тем уездных чиновников, которые бы могли надзирать над духовенством, за исключением наместников, надзор которых простирался еще на слишком большие частные округи, не было учреждено по неимению таких чиновников в церкви Греческой. Десятинники, живя для своих сборов в уездах по участкам или десятинам, представляли собою готовых людей, которыми с полным удобством можно было воспользоваться для целей надзора, т. е. представляли собою готовых людей, к обязанности которых производить сборы с полным удобством могла быть присоединена еще обязанность надзирать над духовенством своих округов или десятин. Так как это было удобно, то и было сделано. Но если сейчас указанным образом необходимо объяснять превращение десятинников из простых сборщиков податей в административных епархиальных чиновников, то и последнее событие необходимо относить еще ко времени домонгольскому. Та нужда, которая заставила превратить десятинников из простых сборщиков в административных чиновников, во время домонгольское столько же существовала и совершенно столько же была настоятельна, как и после. За время домонгольское мы не можем указать никаких препятствий, которые бы помешали совершиться этому превращению еще тогда; предполагать же, что тогда еще не успели догадаться сделать то, что сделали после, очевидно, есть дело нисколько не правдо-

391

 

 

подобное, ибо догадаться было слишком просто, так как на догадку невольно наводило самое дело, и для того, чтобы сделать ее, период домонгольский представлял слишком достаточно времени.

Мы сказали, что десятинники, по всей вероятности, были не из самого клира или духовенства, а из лиц светских. В последующее время они всегда и непременно были из светских, а не из духовных, и вопрос только о древнейшем времени или собственно в том: были ли они светскими с самого начала или же превратились в таковых из духовных только впоследствии, в период после-монгольский или Московский? Для ответа на вопрос мы не имеем никаких положительных данных. Так как мы знаем, что в период Московский случилась замена лиц духовных лицами светскими (так называемыми архиерейскими боярами) в центральном епархиальном управлении: то представлялось бы думать, что имела место та же замена, случившаяся в тот же период Московский, и в нашем случае. Но относительно первой замены мы знаем, чем она изъясняется; в изъяснении же нашей второй замены мы не в состоянии придумать ничего основательного и напротив предположение, что десятинники были из людей светских с самого начала, является необходимым для совершенно удовлетворительного изъяснения первой замены 1). Таким образом, представляется вероятнейшим думать, что десятинники не стали у нас из светских только в период Московский, а были таковыми с самого начала. Но если это так, то мы в сем случае отступили от примера Греков, а равно от примера Болгар и Сербов. У Греков, Болгар и Сербов епископы также взимали подати с мирских населений епархий и также собирали их посредством своих собственных чиновников; но у всех троих чиновники эти были лица духовные, так называемые экзархи, которые, быв посылаемы для сбора податей, имели вместе с тем и визитовать или ревизовать епархии 2). Чем объяснить это наше отступление от примера Греков, Болгар и Сербов, не можем сказать положительным образом. Правда, что у Греков в нашь период домонгольский лица светские уже начали быть принимаемы в число чиновников архиерейских, именно — в число чиновников низших после указанных высших (и за давним исключением между этими последними экдиков, о чем

1) Об этом читатель должен смотреть уже во 2-м томе нашей Истории.

2) См. Вальсамона у Ралли и П. I, 63 sub fin., и II, 592 нач.

392

 

 

мы говорили 1); но так как экзархам главным образом было усвояемо еще то значение, что они, обходя епархии, примечают и исправляют в них все духовное, требующее исправления (см. выше стр. 340): то едва ли были уже посылаемы у них тогда экзархами лица светские. Как случилось у нас, что десятинниками у архиереев стали миряне, само по себе это изъясняется очень просто: при учреждении епархий епископы были снабжены у нас от гражданского правительства для их нужд, как вотчинников и вообще как людей, представлявших из себя больших бояр, светскими служилыми людьми; чтобы не содержать этих служилых людей посредством жалованья, архиереи и назначили в кормление им десятинничество 2). Вопрос однако в том, каким образом случилось, что это простое, вовсе не являвшееся похвальным нововведением в области церковной администрации, сделано было у нас вопреки примеру Греков. Так как наша десятина представляла собою совершенно тоже, что десятина западная, и была, по всей вероятности, взята с примера этой последней, о чем скажем ниже: то подозревается нам, что и десятинниками у нас стали лица светские именно по примеру западному 3). Как бы то ни было, но это наше нововведение против церкви Греческой со всею вероятностью должно быть признано за несчастие для нашего низшего духовенства: светские десятинннки, став административными чиновниками, явились такими грабителями этого духовенства, какими едва ли бы явились десятинники духовные (обстоятельнее об этом во 2-м томе).

Итак, со включением десятинников, общий состав епархиальных чиновников в период домонгольский будет: а) чиновники центральные или находившиеся при самом архиерее: 1) его наместник, представлявший собою его помощника и как бы его викария,

1) Относительно Греков см. у Дюканжа в Gloss. Graecit. под сл. ἔξαρχος, относительно Болгар у Срезневского в Сведениях и заметках о малоизвестных и неизвестных памятниках,—прилож. к 34 т. Записок Акад. Наук, №4, стр. 20, относительно Сербов в нашем Кратком очерке историк православных церквей Болгарской, Сербской и Румынской, стр. 685, § 38.

2) И у Сербов архиереи имели наклонность сделать то же, но были остановлены в сем случае государственною властью, см. наш Краткий очерк, стр. 686, § 38.

3) Какие лица были сборщиками десятины на Западе, этого, к сожалению, мы не могли доискаться в находящихся у нас под руками книгах. Но у Дюканжа в Glossarium’е Latinitatis под сл. decimarii есть выписки, из которых как будто следует, что ими были лица светские.

393

 

 

с своим подручником — тиуном; 2) кафедральный клирос или штат кафедральных священников, составлявший правительственную коллегию при архиерее; б) чиновники уездные: 1) наместники областные с теми же своими подручниками тиунами и также имевшие при себе свои клиросы — более или менее полномочные начальники отдельных округ, на которые разделялись епархии; 2) десятинники — низшие надзиратели над духовенством.

 

III.

Пространство епархиального суда. Церковные законы. Дополнение об епископах (архиепископы).

От представителей или органов епископской власти обращаемся теперь к ее у нас пространству.

Епископ есть духовный начальник над своею паствою и духовный ее судья. Эта власть принадлежит ему по божественному праву; этой власти никто не может ни расширить и ни умалить у него, и в этом отношении епископ всегда и везде один и тот же. Но власть епископов, нерасширимая и несократимая сама в себе, может более или менее расширяться на счет власти гражданской, которая может поступаться и обыкновенно поступается епископам большею или меньшею частью своих прав. Так как это последнее есть дело совершенно свободное, зависящее в каждой стране от доброй воли гражданского правительства, то и власть епископов частных церквей может быть шире или уже, смотря потому, сколько в какой стране уступается гражданским правительством его собственных прав епископам. Следовательно, вопрос о пространстве власти епископов в нашей Русской церкви есть вопрос о том: сколько уступило им своих прав наше гражданское правительство. За тем еще одно ограничение. Власть бывает двоякая — правительственная или административная и судебная; первая есть власть непрерывно действующая и привязанная к известному роду дел (правительственный или административный чиновник непрерывно исполняет известные обязанности), вторая есть власть действующая перерывами и могущая простираться на дела разного рода (судия разбирает дела преемственно одни за другими и может разбирать одни после других дела разных категорий или классов). Так как двух

394

 

 

властей, непрерывно действующих и привязанных к известного рода делам, не может соединять в себе одно и то же лидо без ущерба для одной или другой власти и так как епископы суть уже правители (администраторы) духовные: то на сем основании гражданские правительства не могут уступать им, а они не могут принимать от правительств какой-либо части власти правительственной (административной). В самой церкви, ограждающей духовную правительственную власть от всякого ослабления посредством применения к ней власти правительственной мирской, с самого древнего времени существовало каноническое и твердое постановление, чтобы епископы, пресвитеры и диаконы не принимали на себя никаких мирских попечений, а иначе были извергаемы из сана 1). Таким образом, когда идет речь об уступке епископам гражданскими правительствами большей или меньшей доли своих прав, то всегда должны быть разумеемы права судебные, но не правительственные (административные); а следовательно в частности и в нашей Русской церкви могла получить то или другое расширение только власть епископов первая, а не последняя, которая и у нас, так же как везде, была ни шире, ни уже того, какою она должна быть по своему существу.

Прежде всего, у нас, так же как и в Греции, судебная власть епископов была расширена посредством того, что им предоставлены были в подсудность священники не только как духовные чиновники, но и как граждане, т. е. в подсудность не только по преступлениям против своей должности, но и по всем вообще, за исключением преступлений уголовных самых тяжких. Об этом мы скажем ниже, когда будем говорить о приходском духовенстве.

Другим и важнейшим расширением у нас судебной власти епископов было то, которое случилось прямо на счет мирян, чрез предоставление епископам гражданского суда над сими последними. Об этом втором расширении мы и скажем теперь.

Так как веру и церковь и епископов мы заимствовали от Греков, то естественно было бы ожидать, что и в сейчас указанном отношении епископы будут поставлены у нас совершенно в то же положение, как это было в Греции. Но у нас обстоятельства и условия были иные, а потому и дело вышло значительно иначе. В Греции, где юридические понятия стояли на иной степени развития,

1) Апостт. прр. 6, 81 и 83, 4 всел. соб. прр. 5 и 7, 7 всел. соб. пр. 10, Двукратн. 11 и Карфаг. 19.

395

 

 

чем у нас, государственный суд был делом чисто государственным. Нанятой или каким бы то ни было способом поставленный правительством судия производил судебное разбирательство, постановлял приговор и тем кончалось его отношение к подсудимым — с них самих он не получал себе никакого вознаграждения за свой труд 1). Напротив, у нас в России дело было еще в таком положении, что судей содержали сами судящиеся, именно — с каждого судебного дела гала в пользу первых известная определенная пеня или пошлина. В Греции вмешательство кого-либо постороннего в дело государственного суда не причиняло ни малейшего личного ущерба судьям и разве могло доставлять им одно облегчение, уменьшая количество дел, подлежащих разбирательству; напротив, у нас всякое подобное вмешательство было посягательством на доходы судей, на их содержание. Вследствие этого, совершенно различного, отношения судей к суду в Греции и у нас, очевидно, и пространство юрисдикции епископов не могло явиться у нас совершенным снимком с такового же в Греции. Так как в Греции было совершенно безразлично для судей, судили ли суд они сами или он был предоставлен кому-нибудь другому; так как там правительство, допуская участие в суде сторонних людей, не наносило ни малейшего ущерба личному интересу действительных судей: то там, вследствие высокого понятия о нравственной доброкачественности епископов и в освящение обычая, сложившегося еще в то время, когда церковь находилась под государством языческим, епископам предоставлено было весьма обширное право вмешательства в дело государственного суда. Пока государство было языческим, у христиан установился обычай, в случае тяжб и ссор обращаться не к суду государственных языческих судей, но к суду судей собственных, добровольно избранных и в особенности к суду пред-

1) Новеллы Юстиниана 17 гл. 1 и 124 глл. 1—3, Еклоги Льва Исавра тит. VII, новелла Константина Копронима περὶ ἐκταγιοτικῶν у Цахарие в Ius Graecoroma num III, 267, Царских книг кв. VII, тит. IV гл. V (Арменопула Прохирон кн. IV, глл. 45 и 46, cfr Неволина О пространстве циркового суда в Полном собр. сочинн. VI, 300, sqq. Так называемые спортуллы — σπόρτουλλα, иначе ἐκταγιατικά, ἐκβιβαστικὰ, ἐφόδια, συνήθειαι (пошлины) взимаемы были не судьями, а судебными приставами, и представляли собою то, что у нас было „хоженое“ и „езженое“ недельщиков. Судьям третейским Юстиниан предоставляет брать с обеих тяжущихся сторон некоторое вознаграждение за труд разбирательства гражданских дел, если тяжба не менее как о ста золотых монетах, — новелла 82 гл. 9).

396

 

 

стоятелей общин—епископов. Так как в самом существе суда не было никаких препятствий, чтобы этот до-христианский обычай допустили и христианские императоры; так как, с другой стороны, высокое понятие о нравственных качествах епископов обязывало сделать это, сохранив и подтвердив им преимущество, которым они до той поры пользовались с таким безукоризненным достоинством: то христианские императоры и поспешили сделать это, предоставив епископам сначала неограниченное, а потом несколько ограниченное право третейских судей, т. е. право, чтобы епископы, если бы тяжущиеся по взаимному соглашению не захотели идти к обыкновенным судьями, а захотели обратиться к ним, принимали таковых на суд и чтобы их суд имел совершенно ту же самую· силу, как если бы он был произведен обыкновенными судьями. Это право предоставил епископам первый же христианский император Константин Великий, о чем Созомен пишет: «позволил тяжущимся, чтобы они обращались к суду епископов, если бы они не хотели идти в гражданские суды; приговоры епископов не только имели всю силу, но даже и большую, чем других судей, как бы были постановлены самим императором, и ректоры провинций с их чиновниками обязаны были приводить в исполнение судебные решения епископов» 1). Это узаконение Константина было повторяемо несколько раз и последующими императорами и оставалось в силе до позднейшего времени; только вскоре после Константина сделано было то ограничение, чтобы епископы принимали к своему третейскому суду дела гражданские, но не уголовные 2).

У нас, как мы сказали, было так, что с каждого судебного дела в пользу судей шла известная пошлина. Предоставить кому бы то ни было право третейского суда или право судящимся уклоняться от суда обыкновенных судей у нас значило лишать этих послед-

1) Hist. Eccles. lib. I, с. 9.

2) Cod. Justinian. lib. 1, tit. IV, legg. 7 и 8. Впрочем, и в позднейшее время, как дают знать свидетельства, судили и уголовные легкие преступления, — Вальсам. у Ралли и П. III, 495 fin (узаконения Юстиниана не внесены в Царские книги Льва Мудрого, — Вальсам. ibid. I, 171; но это по всей вероятности должно понимать не так, чтобы они положительным образом были отменены, а так, что книги, не говоря отдельно об епископах, как о третейских судьях, разумеют их вместе с другими в своих общих речах о третейских судьях, которые в кн. VII, тит. II. Что и после издания Царских книг епископы пользовались правом третейского суда, при чем нарочитым судьей в сем случае был у них протекдик, см. у Ралли и П. III, 495, fin).

397

 

 

них принадлежавших им доходов. Таким образом, по сей причине у нас и епископам вовсе не могло быть предоставлено права, усвоенного им в Греции. Напротив, из того обстоятельства, что наш суд представлял собой доход, само собою вытекало то непременное положение, что суд, предоставленный одному, должен быть неприкосновенен для всякого другого, как собственность первого, а следовательно — и по отношению к епископам вытекало то положение, что для них должен быть неприкосновенен суд, предоставленный гражданским судьям.

Однако, и у нас было так, что государство почтило епископов значительной уступкой им своих прав; только у нас это было совсем иначе, чем в Греции, и уступка имела другой смысл и значение, чем там. Не допуская вмешательства епископов в область суда гражданского, предполагая это вмешательство столько же невозможным, сколько вообще невозможно чье бы то ни было посягательство на чужую собственность, государство или князья сделали у нас то, что расширили собственную постоянную область суда епископов на счет суда гражданского, т. е. что, не предоставляя епископам права постоянно вмешиваться во все дела суда гражданского, они предоставили их постоянному ведению некоторые такие дела, которые собственно подлежали сему последнему суду. В Греции чрез предоставление епископам права третейских судей свидетельствовалось уважение к их высокому нравственному характеру; у нас уступкой епископам некоторых предметов суда гражданского делался им денежный дар, предоставлялось им несколько лишних статей дохода.

Относительно истории расширения у нас суда церковного на счет суда гражданского, к сожалению, мы имеем весьма мало положительных д достоверных сведений.

Существуют так-называемые церковные уставы Владимира и Ярослава или их будто бы дарственные грамоты церкви, которые именно делают то, что расширяют суд церковный на счет суда гражданского, предоставляя первому одна одно, другая другое количество дел гражданских. Но если бы который-нибудь из этих уставов, исключающих себя взаимно, и был подлинным, то во всяком случае оставалось бы несомненным, что ни один известный в настоящее время список того и другого не представляет их в подлинном виде, а все представляют в большей или меньшей позднейшей переделке, и что, таким образом, мы лишены возможности знать,

398

 

 

что в том и другом уставе есть подлинное. Так или иначе, больше или меньше, расширен был у нас суд церковный на счет суда гражданского в самом начале, но необходимо принимать, что впоследствии с ним не случилось того, чтобы его пространство временно сокращалось, а было то, что он постепенно все более и более расширялся. Между тем из половины XII века мы имеем документальное свидетельство о пространстве у нас церковного суда, из которого оказывается, что даже и в то время он еще имел иные и более узкие пределы, чем по какому бы ни было из списков того или другого устава. Такое документальное свидетельство составляет жалованная грамота Смоленского князя Ростислава Мстиславича, данная им новооткрытой Смоленской епископии 1150-м г. (о ней ниже).

Затем, вопреки нынешним горячим и не горячим защитникам подлинности уставов, с совершенною решительностью должно возвратиться к мнению Карамзина, что они суть не подлинные уставы или грамоты, а позднейшие поддельные произведения.

Устав Владимира, дошедший до нас в нескольких редакциях 1) и множестве списков, начинается кратким введением о принятии Владимиром христианства от Греков и о взятии им у них первого митрополита, и потом содержит запись о дарствованиях великого князя, которые суть: пожалование десятины Киевской церкви св. Богородицы; предоставление в подсудность епископам — во-первых, всех мирян по некоторым делам гражданским, во-вторых — некоторых классов мирян и духовенства по всем делам гражданским; поручение заведыванию епископов богоугодных заведений и их надзору торговых мер и весов. «Се аз князь Василий, нарицаемый Володимер, сын Святославль, внук Игорев (и) блаженныя княгнни Ольги, въсприял есмь святое крещение от Грецьского царя и от Фотия патриарха Царегородьского (и) взях первого митрополита Леона Киеву, иже крьсти всю землю Русьскую святым крщением. Потом же летом многым минувшем создах церковь святыя Богородица Десятиньную, и дах ей десятину по всей земли Рустей из княжения в сборьную церковь, от всего княжа суда,... из торгу,... из домов на всяко лето от всякого стада и от всякого жита... Потом разверзше Грецьскыи Номоканон и обретох

1) В трех редакциях: древней, которая должна быть принимаема за оригинальную автора, и в двух позднейших. См. в приложении к этой главе.

399

 

 

в нем, оже не подобает сих судов и тяжь князю судити ни бояром его ни судьям,... а се церковнии суды: роспуст, смилное, заставанье... (перечисляются дела гражданские, по которым все миряне должны быть подведомы суду епископов). Се же искони установлено· есть и поручено святым пискупьям (епископам) городские и торговыя всякия мерила и спуды и звесы... А се церковные люди: игумен, поп, дьякон... (перечисляются люди, предоставленные епископам в подсудность по всем делам гражданским), монастыреве, больнице»... (богоугодные заведения).

Все, что находится в уставе не только по всем известным редакциям, но и по всем без изъятия многочисленным спискам всех редакций, конечно, есть в нем подлинное и первоначальное, принадлежащее самому его автору. С этим совершенно согласны и защитники подлинности устава. Итак, во-первых, по всем спискам устав сначала говорит о даровании Владимиром десятины Киевской церкви Богородицы, а потом о предоставлении известной части гражданского суда и пр. всем Русским епископам. Если читатель припомнит себе, что десятина была дана не одной Киевской церкви Богородицы и не одной митрополии, но и всем епископиям, то он поймет всю несообразность того, как имеет себя дело в уставе. Устав говорит о пространстве суда, предоставленного всем Русским епископам; но и десятина была дана всем им: ясно, что и о предоставлении последней он должен был говорить не одной Киевской церкви Богородицы, а и всем епископиям. Эта совершенная и в подлинном Владимировом уставе невозможная несообразность, очевидно, должна быть объясняема так, что позднейшие составители устава не знали о даровании Владимиром десятины всем епископиям, — что, читав в летописи о десятине только Киевской церкви Белгородцы, они и даруют последнюю только ей одной и ставят частное распоряжение о ней во главе тех общих узаконений, которые сочиняют сами.

Во-вторых, по всем спискам устава Владимир дает десятину Киевской церкви Белгородцы «во всей земли Русской». Но это невозможно и совсем нелепо; Владимир дал и мог дать десятину Киевской церкви Богородицы только в области великого княжения, десятина же с прочих областей или уделов долженствовала быть дана и дана была их собственным епископиям 1).

1) Нам, конечно, поспешат возразить, что так говорит о даровании десятины и летопись. Однако это не так; в летописи Владимир говорит: «даю

400

 

 

В третьих, по всем спискам устава Владимир говорит, что он предоставляет суду епископов известное количество дел гражданских на основании греческого Номоканона. Но это неправда, и следовательно — сам Владимир не мог этого сказать.

В-четвертых, по всем спискам устава Владимир предоставляет суду епископов «смилное» или тяжбы из-за брачных контрактов (рядных грамот) и тяжбы о «заднице» или о наследстве («дети тяжутся о задницю»). Но относительно тяжб о наследстве мы имеем положительное свидетельство, что при Ярославе они подлежали суду князя 1), а затем — ни одних, ни других тяжб не находим подлежащими суду епископов даже в половине XII века (грамота Ростислава Смоленского).

В-пятых, по всем спискам устава предоставляются в нем заведыванию епископов больницы, гостиницы, страпноприимницы, с судом над паломниками, лечцами и сторонниками. Но несомненно, что при Владимире, как и после, у нас вовсе не было помянутых богоугодных заведений (cfr 2-й половины тома стр. 749 по 1 изд.).

В наибольшей части списков устава во вступлении говорится о том, что Владимир после крещения взял у патриарха первого митрополита Киеву, так что это место (о взятии митрополита у патриарха) со всею вероятностью должно быть относимо к местам, принадлежащим оригиналу. Но во всех тех списках, которые, говоря о сем, называют патриарха по имени, — а таких списков в своей категории решительное большинство, — он есть Фотий, умерший до Владимира за сто лет 2).

церкви сей святей Богородицы от именья моего и от град моих десятую часть». Летопись говорит, будто Владимир «дал бе десятину к церкви той по всей Русской земли» только под 1169-м г. (Лавр., — Ипатск. под 1172-м г.), когда уже плохо разумелось, что такое десятина (а как это последнее могло случиться, ясно будет из следующих ниже речей о десятине).

1) В Правде Ярославовой: „Аже братья ростяжуться перед князем о задннцю“... то... Толковать образ выражения: „аже ростяжутся“ так, что тяжущимся предоставляется обращаться к суду князя, если они не хотят идти на суд епископа, натянуто и неосновательно. По характеру нашего суда, о чем мы говорили немного выше, у нас не могло быть того, чтобы тяжущимся было предоставлено по произволу обращаться к тому или другому суду. Словом „аже“, которое в данном случае действительно сообщает речи некоторую неопределенность, начинается в Правде чуть не каждый параграф или каждая статья.

2) Имени патр. Фотия нет в некоторых списках устава позднейшего времени, когда было узнано, что он не современник Владимира. Но вместе с решительным большинством позднейших списков оно стоит в списке древней-

401

 

 

Как нахождение чего-нибудь во всех списках устава свидетельствует о принадлежности этого чего-нибудь самому автору, так, наоборот, отсутствие чего-нибудь во всех списках устава должно, конечно, свидетельствовать о небытии этого последнего в самом оригинале. Между делами, поручаемыми ведению епископов, ни в одном списке устава не читается: «аще кто водит две жене». Между тем со всею необходимостью должно предполагать, что это преступление предоставлено суду епископов с самого начала и самим св. Владимиром. Отсутствие его в уставе дает знать, что последний явился в то время, когда языческий обычай двоеженства совсем вывелся или, по крайней мере, стал так редок и незаметен, что не напомнил о себе его авторам.

Если бы Владимир действительно дал церкви свой писанный или письменный устав, то подобный чрезвычайно важный для церкви законодательный памятник, конечно, был бы сохранен духовенством не только северной Руси, но и южной, и ожидать его сохранения в южной Руси были бы гораздо большие основания, чем в северной. Между тем позднейшая южная Русь вовсе не знала никакого устава Владимирова 1).

шем, так что несомнительно должно быть принимаемо за принадлежащее оригиналу устава.

1) В позднейшей южной Руси известен только устав Ярославов, со всем отличный от устава Ярославова северного, который мы разумеем в самом тексте, — Акты Западн. России т. I, №№43, 82 и 166. Этот последний устав, также подложный, несомненно свидетельствует о подложности устава Владимирова, ибо он дает видеть, что в позднейшей южной Руси пространство церковного суда было не то, каким бы оно должно было быть по уставу Владимирову (в некоторых позднейших Кормчих, списанных с древних списков южного происхождения, читается устав Владимиров, напр. в списке Кормчей XVI века» Румянцевского Музея по описанию Востокова № 235. Это должно понимать не так, чтобы устав читался в самых оригиналах, а так, что писцы списков помещают его у себя сверх последних, или в дополнение к последним). — „Чтобы сохранить подлинность устава Владимирова, — говорит Неволин, — можно предполагать, что по какой-нибудь причине устав Владимиров не был известен Ростиславу Мстиславичу (Смоленскому)“, — О пространстве церковного суда в Полном собрании сочинений т. VI, стр. 291. Но предполагать это совершенно невозможно и было бы в высшей степени странно. Да если бы Ростислав и не знал устава Владимирова, то он знал бы, какое пространство на основании устава имел суд церковный в действительности и конечно, предоставил бы его епископу Смоленскому в том объеме, который он имел (между тем как он предоставляет его совсем не в том объеме, какой дается ему уставом).

402

 

 

Со всякими усилиями можно еще пожалуй доказывать подлинность устава Владимирова; но никакими усилиями нельзя доказать подлинности устава Ярославова, так что самая попытка делать это была бы оригинальным упорством и более ничего.

Устав этот, дошедший до нас, также как и устав Владимиров, в немалом количестве списков и также не совсем в одной редакции 1), представляет собою список преступлений против нравственного христианского закона, которые вместе признаются и преступлениями государственно-уголовными и по которым все миряне предоставляются суду церковному, — митрополита и епископов, не только как по преступлениям нравственным, подлежащим духовным епитимиям, что само собою разумеется, но и как по преступлениям государственно уголовным, подлежащим мирским наказаниям; при этом точно обозначаются размеры денежных штрафов, которые должны быть взимаемы епископами с виновных. «Се аз князь великий Ярослав, сын Володимерь, по данью (в других списках — по записи) отца своего, сгадал есмь с митрополитом с Ларионом, сложил есми с греческим Номоканоном, аже не подобает сих тяж судити князю и бояром; дал есмь митрополиту и епископом те суды, что писаны в правилех в Номоканоне, по всем градом и по всей области, где крестьянство есть. Аже кто умчит девку или насилит, за сором ей»... столько-то, епископу столько-то. «Аже кто пошибает (бьет) боярскую дщерь или боярскую жену»..., за сором ей столько-то, а епископу столько-то, и т. д.

По всем спискам устава Ярослав говорит, что он сложил его по данью или по записи отца. Но если Владимир имел намерение написать устав, то с какой стати он не сделал бы этого сам, а поручил устно или письменно (!) Ярославу (которого он вовсе не прочил в свои преемники)? И почему Ярослав исполнил бы волю отца не в начале правления, а только под самый конец его? Вообще непонятные в подлинном Ярославовом уставе слова показывают только то, что составители его не знали о существовании мнимого устава Владимирова, что вполне подтверждается и взаимным счислением их содержания (А митрополит Иларион, поставленный под самый конец правления Ярослава, конечно, потому, что составители не знали другого митрополита времени Ярослава).

По всем спискам устава Ярослав говорит, что он предо-

1) См. также в приложении к этой главе.

403

 

 

ставляет епископам те суды, которые писаны в правилах в Номоканоне. Но это совершенная неправда.

По всем спискам устава размеры штрафов за преступления отличаются несообразностями.

По всем спискам устава в нем есть такие речи, которые вовсе не идут в жалованную грамоту князя митрополиту и епископам и превращают его из сей последней в нечто другое, в церковное каноническое сочинение; именно, во-первых, говорится о таких правах митрополитов и епископов над священниками и монахами и о таких взаимных правах священников между собой, которые вовсе не касаются князя; во-вторых, говорится не только о преступлениях гражданских, подлежащих гражданским наказаниям, но и о преступлениях духовных, подлежащих духовным наказаниям — епитимиям.

После этих признаков подложности устава не совсем решительных есть в нем признаки подложности совершенно и безусловно решительные.

Во-первых, суд митрополита и епископов над мирянами по преступлениям уголовным расширяется в уставе до такой степени, как у нас этого не только не могло быть и не было во времена Ярослава, но несомненно не было и никогда после (разного вида кражи). А если автор устава предоставляет суду митрополита и епископов даже поджигательство, то доходит уже до совершенного абсурда. В сем весьма важном уголовном преступлении не только миряне всегда судились судом гражданским, но, по всей вероятности, всегда подлежали ему и лица духовные 1).

Во-вторых, наибольшую часть преступлений устав облагает двойным наказанием, — денежным штрафом в пользу епископа и казнью в собственном смысле со стороны князя. Не допуская того, чтобы наше древнее законодательство представляло собою нечто противное разуму человеческому и нечто немыслимым образом выдававшееся из всех других законодательств, конечно, нельзя допустить и того, чтобы у нас в древнее время преступления могли быть обложены двойным наказанием 2).

1) То же должно разуметь об убийствах и душегубстве, которые предоставляются суду митрополита и епископов некоторыми списками устава. — Относительно времени Ярославова сравнивай его «Русскую Правду».

2) В объяснение этой несообразности Неволин ссылается на пример государств западных, в которых церковные преступления, признававшиеся и граж-

404

 

 

Неизвестный автор устава Владимирова, заставляя Владимира предоставлять суду митрополита и епископов по известным делам гражданским и по известным преступлениям уголовным всех мирян, ссылается на греческий Номоканон: «разверзше греческий Номоканон, обретохом в нем, оже не подобает сих судов и тяжь князю судити ни бояром его ни судьям». То же делает и автор устава Ярославова. В греческом Номоканоне вовсе нет того, чтобы дела гражданские и преступления уголовные, которые предоставляются нашими уставами суду митрополита и епископов, предоставлялись суду последних 1). Однако, ссылка уставов на греческий Номоканон оказывается сделанною не совсем без всякого основания или не совсем простою фальшью и ложью. В Номоканоне или Кормчей книге после канонов церковных и после гражданских законов, относящихся к церкви 2), еще помещено несколько кратких общих руководств к последним законам, из коих одни представляют собою официальные памятники законодательства, а другие произведения частных юристов; эти руководства суть: выписка из ветхозаветного законодательства Могсеева 3), устав о наказаниях неизвест-

данскими преступлениями, были обложены двойной денежною пенею, — в пользу князя и епископа, — О пространстве церк. суда в Полн. собр. сочинн. VI, 302. Но ссылка совершено неосновательна. На Западе помянутые преступления подлежали суду смесному (†orum mixtum) и они не были обложены двойною пенею, а одна пеня с них разделялась между двумя судьями на две части. Действительное объяснение дела не это: в наших Кормчих, о чем говорим сейчас ниже, находятся статьи, относящиеся к греческому гражданскому законодательству, в которых назначаются телесные наказания за разные преступления; усвояя суд по многим из этих преступлений церковной власти, составитель устава Ярославова и присоединяет к своим денежным пеням в пользу епископов эти телесные наказания со стороны гражданской власти (тогда как у нас, как и на Западе, гражданская власть наказывала не телесными наказаниями, а теми же пенями). — Доказывающие подлинность устава Ярославова желают заставить верить тому, чему не находила возможным верить даже старая Русь: хотя устав писался и переписывался частными людьми, но на него вовсе нет прямых официальных ссылок, как на устав Владимиров.

1) Желающий может смотреть Неволина О пространстве церк. суда, стр. 277.

2) Собрания сих законов, сделанного Иоанном Схоластиком: в Никоновской печатной Кормчей гл. 42, и извлечения из собрания сих законов, представляемого так называемым Κείμενονοм Ноноканона Фотиева: в Никоновск. Кормчей гл. 44.

3) В Никон. Кормч. гл. 45, надписание: „Избрание от закона Богом данного Израильтяном Моисеом“..., состоит из 50 глав.

405

 

 

ного частного юриста, названный «Законом судным» 1), Еклога Льва Исавра 2) и Прохирон Василия Македонянина 3). Сейчас указанные руководства к гражданским законам помещены в Кормчей книге вовсе не потому, чтобы дела гражданские и преступления уголовные, о которых в них говорится, предоставлены были императорами в Греции суду церковному, а совсем по другой причине. В Греции, как мы говорили, епископам предоставлено было право третейских судей, т. е. право принимать к себе на суд всех мирян и во всяких делах, если бы они не пожелали судиться у обыкновенных судей. По этой причине в Греции судьи церковные имели такую же нужду в знании законов гражданских, как и судьи гражданские. А поэтому-то руководства к гражданским законам и внесены в Кормчую книгу 4). Но у нас это было понято иначе: законы гражданские, внесенные в Кормчую книгу по сейчас указанной причине, у нас были поняты как законы, трактующие о власти епископов (предоставляющие в исключительную подсудность последних дела и преступления, о которых в них говорится). И вот эти-то руководства к гражданским законам, помещенные в Кормчей и вовсе не думающие предоставлять в (исключительную) подсудность епископам дел и преступлений, о которых говорят, и составляют тот греческий Номоканон, по которому будто бы не подобает известных тяж гражданских и преступлений уголовных князю судити ни боя-

1) В Никон. Кормч. гл. 46, надписание: „Закон судный людем царя Константина Великого“. В древнейших списках статья называется просто „Законом судным“ (Восток. Опис. Рум. Муз. стр. 275 col. 2 и наша Академич. ркп. № 54, л. 38), а в позднейших списках усвоена Константину Великому потому, что в начале ее читается: „Прежде всякия правды достойно о Божии правде глаголати, темже и святый Константин, первый закон списав, предаде сице глаголя“... (С учеными примечаниями статья напечатана во 2. т. Русскк. Достопп).

2) В Никон. Кормч. гл. 50; усвояемая Льву Мудрому надписывается: „Леона, царя премудрого, и Константина, верною царю, главизны о совещании обручений и образех и о иных различных винах“ (О том, что Еклога принадлежит не Льву Мудрому, а Льву Исавру, см. Геймбаха в Энциклопедии Эрша и Грубера, т. 86, S. 214).

3) В Никон. Кормч. гл. 49; надп.: „Закона градского главы различны в четыредесятих гранех“ (О Прохироне в Энцикл. Эрша и Гр. ibid. S. 303).

4) Греческих Номоканонов, имеющих такой же состав, как наша славянская Кормчая книга, как будто неизвестно. Поэтому, может быть, что последняя получила тот состав, который она имеет, и не у Греков, а уже у Болгар, которые могли соединить церковные законы с греческими гражданскими законами для того, чтобы иметь те и другие в одном месте.

406

 

 

ром его ни судьям. Этот-то мнимый Номоканон и служит для составителей уставов источником, на основании которого они составляют свои списки преступлений уголовных и дел гражданских, предоставляемых ими суду митрополитов и епископов 1). При сем составитель устава Владимирова обнаруживает в пользовании источником меру и благоразумие, составляя свой список таким образом, чтобы против него не могло быть сделано серьёзных возражений; напротив, составитель устава Ярославова, одушевляемый желанием создать епископам из суда церковного возможно солидную статью доходов, не хочет знать никакой меры и благоразумия, делая почти весь суд гражданский общим достоянием князя и епископа (предоставляя первому казнить, а второму усвояя взимание денежных штрафов).

Но с совершенною вероятностью, и даже более чем с вероятностью, надлежит думать, что составители уставов Владимирова и Ярославова, расширяя наш суд церковный один так, другой иначе, делают это не только на сейчас нами указанном основании, но еще и на другом основании, более так сказать прямом и действительном, хотя и столько же произвольном; это именно на основании примера церкви западной. Относительно устава Владимирова мы видим положительное доказательство сего в том, что он предоставляет суду епископов тяжбы о наследстве. Греческие законы положительно предоставляют эти тяжбы суду гражданскому и положительно и строго воспрещают мешаться в них судьям духовным 2). По нашей Ярославовой правде они также принадлежат суду граж-

1) Один из позднейших, ХVII века, читателей устава Владимирова усмотрел, подобно нам, что должно разуметь под «греческим Номоканоном», на который ссылается устав, и сделал на поле заметку: «зри царский устав», под которым разумеет статьи по гражданскому законодательству, помещенные в Кормчей (см. в Вивиоф. VI, 5, где заметка внесена уже в самый текст устава). — В одной из статей по гражданскому законодательству, помещенных в Кормчей, именно — в «Законе судном» (Никон. Кормч. гл. 46) говорится о двух наказаниях за преступления — гражданском, состоящем в разных казнях, и церковном, состоящем в духовных епитимиях: может быть, эта речь о двух наказаниях и подала автору устава Ярославова мысль обложить преступления двумя гражданскими наказаниями.

2) Номокан. Фотиев тит. 8 гл. 13, — у Ралли и П. I, 157. Хотя узаконение Юстинианово не внесено в Царские книги, — ibid. 158 нач., но неизвестно и положительного закона, который бы предоставлял тяжбы по духовым завещаниям церковному суду (cfr ibid. 159).

407

 

 

данскому. Но на Западе они действительно подлежали суду духовному. Затем, указанные нами выше мирские лица, которые устав предоставляет суду епископов и которые у нас никогда не подлежали ему, на Западе действительно были подсудны епископам; это так называвшиеся там miserabiles personae. Что касается до устава Ярославова, то предоставление им смесному суду митрополита и князя почти всех гражданских преступлений есть именно западное, ибо на Западе принималось, что delicta, quae utraque lege puniuntur, cano­nica scilicet et civili, sunt mixti fori; там действительно было преступлением смешанного суда даже и поджигательство 1). Надлежит со всею вероятностью думать, что уставы сочинены были в. Новгороде; но в Новгороде западные церковные порядки могли стать известными сначала от явившихся в нем с заморскими купцами католических священников, что случилось не позднее половины XII века (2-й полов. тома стр. 706 по 1-му изд.), а потом от Немцев, поселившихся в соседней с Новгородскою областью Ливонии, что случилось во второй половине того же XII века и при чем в ближайшем к Новгородской епархии Дерпте была открыта католическая епархия в 1219-м г. (ibid. стр. 705 по 1-му изд. 2).

1) См. Неволина О пространстве церковного суда в Полн. собр. сочинн. VI, 286 sqq. Кроме Вальтера мы не имели под руками других новых книг, указываемых автором; но взамен их у нас под руками старая книга: Jo. Caroli Antonelli Tractatus de regimine ecclesiae episcopalis, Venet., 1723. A когда Hеволин утверждает, будто при Владимире церковный суд мог иметь у нас то же пространство, что и на Западе, то мы положительно знаем, что он не имел сего пространства (и смотри тут у него прилежно об единственной возможности сохранить подлинность устава). — Что касается до больших и малых бояр устава Ярославова, то весьма нам думается, что зто западные barones majores и minores (Дюканжа Gloss. Latinit., сл. Baro, Т. I, pp. 1031, 1032, 1038).

2) Если бы устав Владимиров был сочинен в южной, Киевской Руси, то он был бы известен в ней; но, как мы сказали, он вовсе не был известен в ней. В северной Руси он мог быть сочинен в двух главных центрах церковной жизни — Владимире или Новгороде (сочинен до появления третьего центра — Москвы). Но он сочинен не во Владимире, ибо неизвестный Владимирский епископ в своем послании к неназываемому по имени сыну Александра Невского не признает его подлинности во всем его объеме, так как не приводит из него сполна всего, предоставляемого в нем суду епископов, — Памятники древне-русск. канонич. права, изд. Павлов., col. 117. Относительно устава Ярославова мы не можем представить более или менее положительных доводов, чтобы в пределах северной Руси он был сочинен именно в Новгороде; но вообще эта великая свобода, которую позволяет себе автор в распоряжении с гражданским судом, указывает именно на Новгород (Много-

408

 

 

После мнимых уставов Владимира и Ярослава, которые, как мы сказали, в своем теперешнем виде мало принесли бы нам пользы и в том случае, если бы тот или другой из них был подлинным, мы остаемся и всего с одним достоверным актом из периода домонгольского, который говорит о пространстве у нас церковного суда или юрисдикции епископов. Акт этот есть упомянутая нами выше грамота Смоленского князя Ростислава Мстиславича, данная им Смоленской епископии вскоре после основания сей последней, в 1150-м году. Предоставляемая этой грамотой князя епископам Смоленским область суда является значительно расширенною на счет суда гражданского. Грамота ясно дает знать, что князь Смоленский не первый делает это расширение суда церковного на счет суда гражданского, но что он уступает его своим епископам в том объеме, в каком в его время он принадлежал всем епископам 1). Таким образом, из находящегося в нашем распоряжении единственного достоверного документа мы узнаем о начале расширения у нас суда церковного на счет суда гражданского только то, что это случилось когда-то до половины XII века.

Необходимо думать, что первое начало расширения суда церковного на счет суда гражданского восходит ко времени самого св. Владимира. Он ввел в России церковное управление и учредил впервые епископии. Каким-нибудь образом он должен был определить область церковного суда, чтобы власть епископов не сталкивалась со властью гражданскою. Но если бы он определил область церковного суда так, чтобы епископам не вмешиваться ни во что собственно гражданское, то весьма невероятно было бы предполагать, чтобы это его узаконение могло быть отменено в пользу епископов кем-либо из последующих великих князей. Суду епископов, как увидим ниже, были предоставлены большею частью такие гражданские преступления 2), которые не считались преступлениями в языческой

ученый и основательный Неволин, желающий доказать подлинность устава Владимирова, — иногда впрочем говорит так, что как будто смеется над желанием, — в некоторых случаях аргументирует таким образом, что показывает и свою собственную крайнюю наивность и рассчитывает на таковую же наивность читателя, напр. по Полн. изд. сочннн. стр. 292). Оба устава с примечаниями см. в приложениях к этой главе.

1) «А тяж епископлих, пишет князь, не судити никому же, судить их сам епископ», т. е. тех тяж или дел судебных, которые подлежат суду епископов.

2) Употребляем слово гражданский, очевидно, не в противоположность уголовный, а церковный.

409

 

 

Руси, и необходимо думать, что дело началось именно с них. Так как при Владимире представители суда гражданского, только что превратившиеся в христиан из язычников, не могли считаться надежными преследователями и карателями сих преступлений, то естественно было, чтобы Владимир отдал их ведению и суду епископов. Так как преступления эти, не быв прежде преступлениями, вместе с сим не составляли прежде и статей дохода для гражданских судей, то не могло быть препятствия и протеста против отдачи их ведению епископов и с той стороны, что сею отдачею нарушались права гражданских судей: отдачею не отнимались у кого-нибудь прежде бывшие статьи дохода, а только создавались для епископов новые. Но если бы суд по тем преступлениям, которые мы находим после подсудными епископам, не был предоставлен последним уже самим Владимиром и находился некоторое время в ведении судей гражданских: то весьма трудно предполагать, чтобы созданные и находившиеся некоторое время в обладании гражданских судей статьи дохода могли быть потом уступлены епископам.

Какие именно преступления гражданские были предоставлены Владимиром суду епископов или как первоначально была определена им область суда последних, вопрос этот, за отсутствием положительных известий, конечно, навсегда должен остаться вопросом. Сейчас выше мы сказали, что впоследствии были подсудными епископам большею частью такие преступления, которые в языческой Руси не были преступлениями. Поелику этого рода преступления Владимир имел все побуждения предоставить ведению епископов, ибо только они могли с надлежащим знанием судить и с надлежащим усердием преследовать их; поелику, с другой стороны, тех преступлений, которые были таковыми уже в языческой Руси, Владимир не имел побуждений отдавать епископам, а в финансовой стороне дела были и положительные к тому препятствия: то вообще необходимо думать, что Владимир первоначально предоставил епископам то или другое количество дел первой, а не второй категории. Владимир не давал письменного узаконения, которым бы определялась область суда церковного, и мы думаем, т. е. нам представляется вероятным думать, что первоначально дело было установлено только в принципе — что может и что не может принадлежать к области церковного суда, но что подробности, более или менее определенные границы сего суда установили только время и обычай. Когда Русские приняли христианство, то оказались преступлениями многие такие дела,

410

 

 

которые прежде не считались преступлениями. Все такие преступления прежде всего были преступлениями церковными или духовными, преступлениями против христианского закона и уже потом стали преступлениями гражданскими, потому что гражданская власть, став на христианскую точку зрения, должна была признать их таковыми. Как преступления церковные епископы должны были начать преследовать их с самого начала и никого не спрашиваясь, своею собственной властью. Но вот и гражданская власть, укрепляясь в христианских взглядах, мало-по-малу начала признавать их преступлениями и с свой точки зрения и облагать их соответствующими гражданскими наказаниями. Так как гражданская власть усвоила и заимствовала свой взгляд от церкви, то совершенно естественно было, чтобы и гражданский суд с гражданскими наказаниями по помянутым преступлениям, по мере того, как она признавала их преступлениями гражданскими, она предоставила тем же епископам, которые уже ведали и преследовали их, как преступления церковные. Она должна была сделать это тем более, что сама, не теряя ничего из принадлежавшего ей, она создавала для епископов новые статьи дохода. Гражданский суд отказывался только от вновь явившихся статей дохода, но эти новые статьи явились благодаря именно взглядам церкви, а с другой стороны на гражданском правительстве лежала забота о возможно более удовлетворительном обеспечении церкви: естественно поэтому было случиться, чтобы князья, в таковой заботе об этом обеспечении церкви и в своем усердии к сему, решились сделать помянутую, не особенно большую с их стороны, жертву.

Итак, повторяем, всего вероятнее думать, что первоначально только в принципе было установлено, какая именно область преступлений гражданских может поступить в юрисдикцию епископов, но что потом частнейшим образом область этой юрисдикции расширялась и слагалась постепенно. Об ответе на вопрос: в какой именно постепенности и как именно шло дело, очевидно, не может быть и речи, когда мы ничего положительного не можем отвечать и на все другие вопросы, впереди его стоящие. Естественно предполагать, что власть гражданская скорее признала преступлениями гражданскими преступления церковные наиболее важные, и следовательно вообще нужно предполагать, что в признании последних первыми она шла, основываясь на сем начале бóльшей важности.

Грамота Ростислава Мстиславича Смоленского, которая сообщает нам сведения о пространстве у нас суда епископского в половине

411

 

 

XII в., к сожалению, пока известна нам в списке не совсем исправном, так что пока мы узнаем из нее не совершенно все то, что нам надлежало бы в данном случае знать 1). Следующие преступления предоставляет она суду епископов Смоленских не только как преступления церковные, подлежащие духовным наказаниям, что само собою подразумевается, но и преступления гражданские, подлежащие гражданским наказаниям — бóльшим или меньшим, денежным штрафам: 1) «роспуст» или роспуск, т. е. как суд по делам о роспуске, законно вчиняемым, так и преследование роспусков, совершенных своевольно и неправильно; 2) «аж водит кто две жоне», т. е. если кто, не довольствуясь одною женою, как требует христианство, позволить себе по-язычески многоженство; 3) «аще кто поимется чрез закон», т. е. браки в недозволенных степенях родства; 4) «(тяжа) уволочская, аще уволочет кто девку»; об этом преступлении сказано, что его судит князь или посадник и только выдает епископу половину штрафа: «што возьмет князь, с епископом на полы, или посадник что возьмет свои тяжи, то с епископом на полы»; 5) «зелья и душегубства», т. е. все виды волшебства и колдовства и происходящий от сего всякий вред; 6) «аще бьетася две жене», т. е. если подерутся и будут искать суда (выйдут на поединок?) две женщины. За сим остаются еще две тяжи или два судебные дела, но в чем они состоят, понять нельзя; о первой тяже сказано: «а пятое (пятая тяжа) — аж ту женку, то епископу»; о второй: «девятая (тяжа) — аж кого Бог отведет церковных людей, а не будет зла ничего церкви» Таким образом, в половине XII века суду епископов не только духовному, но и гражданскому подлежали: во-первых, три вида дел брачных: многоженство, браки в недозволенных степенях родства и роспуски; во-вторых, зелейничество и волшебство; в-третьих, бои между женщинами, и наконец, два вида преступлений, остающиеся неизвестными. Почему предоставлены были суду епископов преступления брачные и волшебство, это ясно из того, что сказано нами выше: в языческой Руси эти преступления не считались преступлениями, т. е. они предоставлены были полному ведению епископов за тем, чтобы могли

1) Напечатана в Дополнениях к Актам Историческим, т. I, № 4, стр. 5; нужное нам место в грамоте—стр. 7, col. 1 нач.

2) Еще об одной тяже сказано так, что, может быть, разумеются две тяжи, причем речь об одной непонятная: «шестая (тяжа) вопрос, а то епископу, зелья и душегубства — тяжа (та же шестая, ибо седьмая далее) епископля».

412

 

 

быть преследуемы с тою надлежащею неукоснительностью и строгостью, которых правительство вовсе не могло ожидать от гражданских судей. Что касается в частности до дел брачных, то они имеют некоторые специальные свойства, которые заставляли, чтобы они предоставлены были ведению епископов. Для суждения об одних из этих дел судия должен иметь специальные канонические сведения, при разбирательстве других судья должен быть не только судьей, но и нравственным увещателем; то и другое, будучи невозможно для гражданских судей, так сказать необходимо отдавало эти дела в руки епископов. И в самой Греции суд по делам брачным до такой степени почитался наиболее приличествующим епископам и они до такой степени считались по этим делам судьями наиболее компетентными и наиболее соответствующими, что если не обязательно предписывалось, то настоятельно рекомендовалось, чтобы эти дела производились разбирательством не иначе, как у епископов 1). Почему предоставляются суду епископов бои между женщинами, на этот вопрос мы не можем ничего сказать удовлетворительного. Может быть, предоставлявшие их суду епископов имели в виду то, чтобы суд по этим боям, имевшим причинять больший соблазн, чем бои мужчин, не ограничивался наложением одних наказаний, но и сопровождался нравственными увещаниями, или может быть с другой стороны имели в виду то, чтобы избавить виновных женщин от позора стоять и давать свои показания на суде у обыкновенных судей. Преступление уволока или умыкания, т. е. увоза или похищения девиц для брака не предоставляется суду епископов, но им уступается только половина штрафа, который возьмут с виновных имеющие судить князь или его посадник. Преступление это, как мы думаем, не было предоставлено суду епископов потому, что оно было преступлением уже в языческой Руси и что, как таковое, оно уже до христианства принадлежало гражданским судьям. Предполагать это дает нам право летописец. Он сообщает, что обычай умыкания девиц, бывший у многих Славян, — у Древлян, Вятичей, Радимичей и Северян, не существовал у

1) Новелла Алексея Комнина у Ралли и П. V, 281, самый конец новеллы (дела брачные имеют две стороны — церковную и гражданскую; что по церковной стороне они подлежали суду церкви, это само собой разумеется, но император, как кажется, предоставляет их суду церкви и по гражданской стороне, cfr послание Константинопольского патриарха Германа II к нашему митр. Кириллу II, в Памятнн. канонич. права Павлова col. 83 нач.).

413

 

 

Полян или Славян Киевских, у которых, по его свидетельству, были настоящие браки. Так как гражданское правительство, водворившись среди сих последних Славян, естественно должно было усвоить и их взгляды на вещи, то отсюда весьма вероятно предполагать, что оно начало смотреть на умыкание, как на преступление и начало преследовать его как таковое еще во времена языческие 1). Почему, не предоставляя умыкания суду епископов, предоставили им половину штрафа за это преступление, положительно сказать не можем. Может быть потому, чтобы епископов, имевших в сем случае большую возможность надзора, чем гражданская власть, побудить бдительно надзирать и неупустительно указывать случаи преступления.

Мы сказали выше, что в древней Руси со всех дел судебных гражданских шла в пользу судей известная пошлина и что большая часть преступлений уголовных, за исключением самых тяжких, были наказуемы денежным штрафом в пользу тех же судей. Вследствие этого гражданская власть, уступив суду епископов известное количество дел гражданских, пожертвовала им, как мы сказали, известное количество статей своих доходов. Как именно велика была жертва правительства в предоставлении суду епископов указанных нами выше дел гражданских или, иначе сказать, как велики были денежные штрафы, которые шли епископам с суда за указанные преступления, пока остается нам неизвестным, ибо пока вовсе не известно таких актов, в которых бы определялся размер этих штрафов. Есть основание только вообще предполагать, что эти судебные доходи епископов были довольно значительны, что они не только окупали труд суда, но и приносили такую выгоду, которою стоило дорожить и которую стоило отстаивать. Это ясно из тех дошедших до нас сочинений, которые были писаны в защиту церковного суда от посягательства судей гражданских и которые, защищая неприкосновенность этого суда, говорят, что он дан на потребу клирошанам и на вспомоществование всем ищущим помощи церкви 2).

1) Техническое название законной жены в древней Руси было „водимая“ (Летоп. о женах Владимира под 980 г.), т. е. ставшая сожительницею по брачному обряду Киевскому или Полянскому, о котором летописец говорить: „не хожаше зять (жених) по невесту, но привожаху вечер, а заутра приношаху по ней что вдадуче“.

2) «Суды церковные даны законом Божиим и прежними цари и великими нашими князи; князю и боярам и судиям в те суды нельзе вступатися..., то

414

 

 

Грамота Смоленского князя Ростислава Мстиславича, как мы сказали выше, пока есть единственный, известный в настоящее время, достоверный акт из всего периода домонгольского, который сообщает нам сведения о пространстве области церковного суда. Таким образом мы знаем о сем пространстве только за половину XII века, и за тем прямо переносимся в период Московский.

Сравнивая пространство области церковного суда, какое она имела в половине XII века, с ее пространством в позднейшее Московское время, мы находим, что когда-то впоследствии, после половины XII века, эта область значительно расширилась. Кроме всего указанного выше, впоследствии времени суду епископов подлежали еще: 1) тяжбы по рядным грамотам или брачным контрактам; 2) дела по духовным грамотам или завещаниям, по разделу наследств и о душеприкащиках, злоупотребляющих своими правами; 3) дела по кабалам и по жалобам рабов на господ и наоборот; 4) жалобы родителей на детей в непослушании или в каких иных неистовствах; 5) жалобы мужей на жен и жен на мужей в прелюбодеянии и в иных делах; 6) дела о браках детей против воли родителей; 7) дела о незаконных детях, от которых отказываются родители; 8) дела о насилии жен и детей; 9) тяжбы из-за так называемых поклажаев или отдачи вещей на сохранение; 10) дела об усыновлении и о наследстве детям усыновленным; 11) некоторые виды бесчестия (кто кого назовет выблядком или прелюбодеем или иным каким словом; кто дерзнет рукою за тайные уды или кто чью жену опростоволосит 1).

Когда случилось это расширение суда церковного, — еще в период домонгольский или уже в период Московский?

Представляется гораздо вероятнейшим думать, что еще в период домонгольский с тем промежуточным временем от нашествия Монголов до возвышения Москвы, которое можно назвать периодом Владимирским. Князья Московские были весьма благочестивы, весьма уважали епископов и вообще сан духовный, но в то же

дано клирошаном на потребу, и старости и немощи и в недуг впадших чад мног кормление, нищих кормление, обидимых помогание»... и пр., Памятнн. канонич. права Павлова, col. 118.

1) Стоглавн. гл. 68, соборные статьи 28 Мая 1667 г., — в Акт. Экспед. т. IV, №155, стр. 205, статьи о святительских судах патр. Адриана, — в приложении к диссертации Калачова о Кормчей, в Чтен. Общ. Ист. и Древн. 1847 г. №4, стр. 11, докладные пункты Синода 12 Апреля 1722 г., — в Собр. Закон. т. VI, № 3963.

415

 

 

время весьма крепко и ревниво оберегали свои исстаринныя права, и полагать, чтобы они захотели поступиться ими епископам, есть дело весьма сомнительное и маловероятное. То же самое оказывается наиболее вероятным и по другим сторонам дела: невозможно предположить, чтобы границы между судами гражданским и церковным все еще оставались нетвердыми и неопределенными до самого начала XIV века, откуда начинается период Московский; необходима думать, что время неопределенности прекратилось и твердое установление границ имело место ранее указанного времени; а следоват. необходимо за сим думать, что и расширение суда церковного, каким мы находим его в позднейшее время против XII века, произошло когда-то ранее Москвы. Время Московское можно назвать временем юридической ясности или юридического уяснения: подведены были обстоятельные счеты всему предшествующему, каждый остался на будущее время с тем, с чем оказался, но тут же был и конец всякому дальнейшему расширению чих-либо прав на счет прав великого князя. То, что князья Московские при своем появлении нашли исстари принадлежащим епископам, они оставили им, не посягая на установленные временем границы их области, но в то же время не дозволяли им нарушать и своих также установленных временем границ. Так представляется самым вероятным разуметь дело относительно князей Московских, а следовательно к расширение границ области суда церковного относить ко времени до-московскому.

Каким образом первоначально произошло расширение суда церковного на счет суда гражданского, это мы объясняли выше и это объясняется довольно легко. Но значительно иное дело — то новое или последующее расширение, о котором мы говорим теперь. Первоначально расширение произошло не вследствие того, что гражданская власть поступилась церкви известным количеством дел и преступлений, бывших дотоле в ее ведении, а вследствие того, что под влиянием новых взглядов церкви создались в гражданской области новые преступления, которые и были предоставлены ей — церкви. Но дальнейшее расширение области суда церковного или το, о котором мы говорим сейчас, должно было совершаться уже положительным образом на счет суда гражданского или в прямой и положительный ему ущерб, ибо должно было совершаться тем путем, чтобы дела, прежде бывшие подсудными суду гражданскому, перешли в область суда церковного. Каким же образом могло случиться, что

416

 

 

гражданская власть, по финансовой стороне дела решительно заинтересованная в том, чтобы не дозволять области суда церковного расширяться на счет его собственной области, однако дозволила, чтобы таковое расширение имело место?

Если расширение действительно имело место, то, значит, была возможность ему случиться и, значит, были причины, вследствие которых оно на самом деле случилось. Вопрос, следовательно, только в том: как же можно объяснить дело наиболее вероятным образом?

Все указанные нами выше дела и преступления, которые позднее, после половины XII века, вошли в область суда церковного, имеют то особенное, всем им общее, свойство, что для удовлетворительного решения их не достаточен суд по форме, но желателен суд по совести, для которого требуется, чтобы судия представлял из себя не только просто судию, но и имеющего авторитет нравственного увещателя, ибо одни из них таковы, что могут считаться удовлетворительно оконченными только тогда, когда вместе с рассуждением самой тяжбы будет восстановлен добрый мир между судящимися, а другие таковы, что самое это рассуждение может быть удовлетворительно произведено только тогда, когда, не довольствуясь ответами по форме, судия сделает обращение к искренней совести судящихся и из этого обращения вынесет для себя то или другое убеждение. Такими судьями не были обыкновенные судьи гражданские, но могли быть только судьи духовные — священники, и, следовательно, все эти дела заключали в себе, в своих свойствах, естественное тяготение к церкви. Мы сказали, что у нас в России, по той причине, что суд был доход для судей, никому, а в том числе и епископам, не было и не могло быть предоставлено право третейского суда, потому что всякое уклонение судящихся от обыкновенных подлежащих судей лишало бы сих последних их доходов. Но в деле суда легко предписывать, чтобы никто помимо установленных судей не смел обращаться к третейским судьям, но трудно и совершенно невозможно следить за точным исполнением предписания, если почему-нибудь сами судящиеся найдут более выгодным для себя и вообще предпочтительным суд вторых, а не первых, судей. Таким образом, если могли быть причины, чтобы судящиеся предпочитали в помянутых судебных делах суд епископов ιι вообще суд духовных судей суду гражданских судей, то они и имели полную возможность, не смотря на существовавшее запрещение, обращаться по своему желанию к суду первых, а не последних. Но

417

 

 

помянутые причины, как мы сказали, были: все указанные выше дела именно такого рода, что судящиеся всегда должны были желать, чтобы они разбирались не просто судьями, а именно пастырями и духовными отцами. В объяснение последних слов мы должны напомнить читателю, что сказали о церковном суде периода домонгольского выше. Впоследствии на Москве судьями духовными стали лица мирские, — так-называемые светские чиновники архиереев, и суд духовный пользовался репутацией нисколько не лучшей, если только не гораздо худшей, суда гражданского. Но в период домонгольский судьями были именно лица духовные — священники, составлявшие кафедральные клиросы архиереев. Мы не имеем совершенно никаких положительных свидетельств об их доброкачественности, но, во всяком случае, необходимо думать, что они были не хуже судей гражданских и что во всяком случае за ними сполна оставалось преимущество духовного сана. Таким образом, по указанным нами обстоятельствам, совершенно естественно было случиться тому, чтобы судящиеся во всех указанных выше делах, обходя суд обыкновенных или гражданских судей, обращались к суду епископов или вообще судей духовных. Но если это долженствовало быть так, то за сим естественно было случиться тому, чтобы дела, с которыми первоначально обращались к суду епископов добровольно, потом стали им подсудными совсем и официально или совершенно вошли в область суда церковного. Всякая давность, по употреблению или по злоупотреблению, создает право. Долговременное обращение в помянутых выше делах к третейскому суду епископов создало для них (епископов) право притязать на эти дела, как на полную собственность, и вследствие этого должна была возникнуть у них тяжба с судьями гражданскими. Кто же должен был остаться победителем и кто должен был уступить? Для государства быть обидчиком церкви есть роль весьма неблагодарная, и всякий государь всегда предпочтет слыть ее благодетелем, чем обидчиком, если только для этого не требуется какая-нибудь жертва, превышающая меру. Епископы, защищая свои притязания, могли говорить, что те суды «клирошаном на потребу, нищих кормление, сиротам и убогим промышление» и пр.; но что подобное могли говорить князья? Уступить спорные дела церкви значило оказать ей благодеяние, не уступить — значило не хотеть сделать ей благодеяния: так как церкви естественно жить благодеяниями от государей, а государям естественно оказывать благодеяния церкви, то поэтому и

418

 

 

должно было случиться, чтобы в споре о суде князья уступили епископам 1).

Когда после половины XII века государство официально признало помянутые дела и преступления подлежащими суду церковному и когда таким образом последний получил тот объем, какой он имел в позднейшее время, это остается неизвестным. Вероятно, что дело происходило не вдруг и что суд церковный достиг своего окончательного расширения только в самое последнее время периода домонгольского или, что едва ли даже не вероятнее, в промежуток между периодами домонгольским и Московским.

К сожалению, мы не имеем точных сведений о пространстве церковного суда в позднейшей южной или Киевской Руси. Но если ему подлежало только то, что указывается в так называемом Ярославовом уставе южно-русской редакции 2): то позднейшее расширение суда церковного, о котором сейчас говорим, имело место в одной северной Руси. В этом случае нужно будет думать, что оно началось в Новгороде и из него распространилось по остальной северной Руси. В Новгороде действительно существовали особенные обстоятельства, которые могли содействовать тому, чтобы суд церковный расширился на счет суда гражданского: князья были здесь переменные и не могли пользоваться особенным уважением народа, напротив владыки скоро приобрели в глазах последнего очень большой авторитет, а поэтому и естественно было случиться здесь тому, чтобы суд церковный начал быть предпочитаем суду гражданскому; с другой стороны, и прямое стремление здешних епископов расширить свой суд на счет суда гражданского не могло встретить здесь такого решительного отпора, как в других местах.

1) Имеем однако некоторые указания, что расширение суда церковного совершилось не без борьбы между властью церковной и государственной: в житии преп. Аврамия Смоленского говорится об епископе Смоленском Лазаре, занимавшем кафедру в первой четверти XIII века и оставившем ее в 1225 г. или перед сим годом: «сей бо беяше ради Бога оставил епископью свою и за многие обидения святих церквей, иже обидят властели, отъимающе чюжая без правды», — Правосл. Собеседн. 1858 г., ч. 3, стр. 376 нач.; патриарх Константинопольский Герман в своем послании к митр. Кириллу и приказывает всем нашим князьям, под угрозою неразрешимого отлучения, огребаться отнюдь от святительских судов, — в Памятнн. Павлова col. 82 fin.

2) Именно: разводы, браки на другой жене при жизни первой, явный блуд и еретичество, под которым должно разуметь волшебство и колдовство, — Акты Западн. России т. I № 166, стр. 191.

419

 

 

Говоря об окончательном расширении церковного суда, должно возвратиться с речами к так-называемому церковному уставу Владимира. Не будучи подлинной грамотой этого государя, устав тем не менее не был просто литературным памятником, а имел несомненное и важное практическое значение. Не знаем, насколько он помог и помог ли сколько-нибудь церковному суду в самом его расширении, но то несомненно, что он весьма много ему помог прочно и навсегда утвердиться в приобретенных им границах. Явившись около того времени, как совершилось окончательное расширение церковного суда или когда этот последний достиг наибольшего своего объема, во второй половине XII века или по крайней мере не ранее, устав этот скоро приобрел себе всеобщую веру. Но он назначает суду церковному почти те же самые широкие границы, которые получил последний на наибольшей степени своего расширения. Таким образом, достигнув этого наибольшего расширения, церковный суд стал под охрану и защиту такого узаконения, как завет первого крестителя Руси. Насколько стала твердою общая вера в то, что устав есть подлинное и действительное узаконение Владимира, настолько же суд церковный стал безопасен от посягательства власти гражданской. В этом мнимом уставе следующее пишется от лица Владимира о судах церковных или имеющих подлежать ведению епископов: «растворивше греческий Номоканон, обретохом, еже не подобает сих судов и тяж князю судити, ни бояром его, ни тиуном, (и) дал есмь те суды церквам Божиим — митрополиту и всем епископам по (всей) Руской земли: роспуск, смильное (тяжбы о приданом), заставание (в блуде), умычки (невест), пошибание (ссоры и тяжбы) между мужем и женою о животе (об имении), в племени или в сватовстве поймутся (т. е. заключат браки), ведьство (ведовство), потвори, чародеяния, волхвования, зелейничество, урекания (оскорбление словами) три: бляднею, зелии и еретичеством, зубояжа (т. е. вероятно более или менее сильное укушение противника в драке), или сын отца биет или матерь дочка биет или сноха свекровь, или кто уречется (т. е. будет браниться) скверными словы и прилагая отца и матерь, или сестры или дети, а любо племя тяжутся о задници (т. е. о наследстве), церковная татьба, мертвецы сволочат (т. е. вынимают из могил для обкрадывания), крест (придорожный) посекут или на стенах трески (щепы) емлют из креста, скот или псы или птицы без всякия нужды введет в церковь или что неподобно церкви сдеет, или два друга

420

 

 

иметася бити (и) единого жена другого имет за лоно и раздавит, или кого застанут с четвероножиною, или кто под овином молится или во ржи или под рощением или у воды, или девка дитя повержет. Ты вси суды, — заключает устав свое перечисление, — церквам Божиим даны суть законом Божиим, по правилом святых отец, христианскими цари и князи во всех христианских людех».

Устав не вполне обнимает все то, что в позднейшее время действительно начало принадлежать суду епископов 1), но он предоставляет этому суду, если не на деле, то на словах, так многое и общий, если не действительный, то видимый итог его так велик, что впоследствии, в защиту принадлежности какого бы то ни было дела суду церковному, можно было ссылаться на него с полною уверенностью и не боясь встретить возражений, просто глухим образом или огулом 2).

1) Из вышеуказанного нет дел по кабалам, о незаконных детях и из-за поклажаев.

2) Ни в подлинных актах ни в мнимом уставе Владимировом мы не находим присвоенным суду церковному одного разряда дел, присвоения которого ему по примеру Греции надлежало бы ожидать: это тяжеб между господами и их временными или так называемыми кабальными холопами (из-за срока житья, из-за размеров платы и пр.), которые в Греции из всех гражданских дел обязательно подлежали суду церковному (в том, думаем, смысле, что если одна тяжущаяся сторона хотела этого именно суда, а не гражданского, то другая не имела права отказываться от нею, — Вальсам. у Ралли и П. III, 495 fin., который усвояет право нашего суда одному только судилищу патриарха Константинопольского в лице его протекдика). Необходимо объяснять это так, что суд по данным тяжбам существовал у нас уже до принятия нами христианства и что как уже прежде сего принадлежавший гражданским судьям он и не отдан был епископам (Стоглавый собор усвояет суду епископов тяжбы по кабалам, но Судебник Грозного, равно как и Ивана III, тяжбы по кабалам холопьим или о холопсте предоставляет суду боярскому, так что в Стоглавнике должны быть разумеемы другие кабалы, — какия, впрочем, не можем сказать, ибо и кабалы денежные, по Судебнику, как будто подлежат тому же суду бояр, — § 36). Древние наши „кулаки“ создали себе из отдачи денег под кабальное холопство отвратительно-жидовский промысел, состоявший в том, чтобы с закабалявших им себя брать в отработке натурою самые бессовестные проценты и чтобы самым нечестным образом рассчитываться с ними относительно уплаты капитала и процентов (это кулачество —„имание изгойства“, что можно перевести: снимание с человека последней рубашки, дранье с живого кожи, „прасоленье (ростовщичество) живыми душами“; „закабалить себя“ — войти в неоплатный долг): по некоторым указаниям следует думать, что это была настоящая торговля нег-

421

 

 

Всем доселе сказанным мы не вполне кончили речь о расширении области суда церковного на счет суда гражданского. В указанных выше делах и преступлениях все без исключения миряне подлежали суду епископов, а не гражданских судей. Но кроме сего, отчасти мы имеем положительные сведения, отчасти со всею или по крайней мере с большою вероятностью можем предполагать, что существовали такие разряды мирян, которые были предоставлены суду епископов не только по указанным выше, но и вообще по всем делам и преступлениям, т. е. которые были предоставлены епископам в полную подсудность и которые были как бы причислены к духовному сословию и к духовному ведомству. Мнимый устав Владимира насчитывает таких разрядов довольно много 1). Для времени Владимира, которому устав не принадлежит, его свидетельство не может иметь никакого значения. Можно было бы подумать, что он списывает современную себе действительность; но и этого в полном объеме вовсе нельзя принять 2). Что касается до известий относительно сего положительных и несомненных, то в грамоте Смоленского князя Ростислава мы находим, что он предоставляет в полную подсудность своего епископа разряд людей, называемых прощениками, К сожалению, из грамоты Ростислава вовсе не видно, была ли эта полная подсудность прощеников епископам всеобщею в его времена или только он сам предоставил их своему епископу; «а се даю святей Богородици и епископу — пишет он в грамоте — прощеники с медом и с кунами и с вирою и с продажами, и не надобе их судити никакому же человеку». Что за разряд и людей составляли прощеники или что такое они были, это тоже дело далеко неясное. В памятниках письменности несколько позднейшего, послемонгольского, времени выражения: быть прощену, получить прощение, употребляются в смысле получить чудесное исцеление от болезни при мощах или от иконы; следовательно, по этим памятникам, под прощениками должно было бы разуметь людей чудесно исцеленных. Но упомянутых выражений не встречается в памятниках письменности периода домонгольского. Самое слово

рами): древние наши духовники приглашались действовать на русских жидов мерами нравственными и епитимиями церковными.

1) «А се церковнии люди: игумен, поп..., паломник, лечец, прощеник, баба вдовида, задушный человек, слепец, хромец..., больницы, гостинницы, странноприимницы, — то люди церковные, богадельные“.

2) См. в приложении.

422

 

 

прощеник, обозначающее людей прощенных и — как весьма вероятно предполагать — прощенных в смысле духовном, конечно, делает весьма вероятным предположение, что должно разуметь именно помянутых выше людей. Но так как в период домонгольский, мощи были в одном Киеве и о чудотворных иконах не встречается известий, то весьма возможно, что прощеники домонгольского периода были что-нибудь и иное 1). В сказаниях позднейшего времени встречаем еще прощеников, несколько отличных от указанных выше. Известный иностранец Маржерет, писавший о нашем отечестве в начале ХVII века, говорит, что «в России есть особенный орден, состоящий из людей, которые, предчувствуя приближение смерти, были соборованы маслом, однако не умирали. Такие люди обязываются носить до самой кончины платье, похожее на монашеское, что считается очень благоугодным делом. Жены их имеют право выйти за другого мужа» 2). Начало этого разряда прощеников с большою вероятностью может быть относимо к периоду домонгольскому. Ростислав отдает прощеников своему епископу с медом, с кунами, с вирою и продажами; под вирою и продажами разумеются пошлины с дел судных и денежные штрафы за преступления; под кунами или деньгами могут быть разумеемы или ежегодный оброк или право наследования имения после смерти; но что такое разуметь под медом, это остается темным. Возможно предполагать, что прощеники выбывали из сословий, к которым они принадлежали, и поступали в свой особый разряд или как бы в свой особый орден при совершении особого церковного молебствия, на котором употреблялся сыченый и не сыченый мед, и может быть в грамоте именно и разумеется этот мед со всем доходом от молебствия (т. е. со всем, чти» бы положили на молебен все присутствующие и чтó при существовавшем обычае могло быть и очень значительным).

1) В XVI в., как видно из слов Герберштейна, разумели под прощениками в уставе Владимира именно прощеников сейчас указанного рода; он пишет: Volodimerus potestati spiritualium subjecit.... et eos, qui miraculum ab aliquo sanctorum acceperint.

2) В сказаниях современников o Димитрии Самозванце ч. 1, изд. 3 стр. 261 нач., в особой книжке Исторические записки, сочиненные Маржеретом, Москва, 1830, стр. 42 fin. И в настоящее время, в некоторых по крайней мере местах России, люди соборованные маслом и потом выздоровевшие считаются как бы умиравшими и воскресшими и поэтому обязанными жить не как другие люди и по возможности отказаться от житейской суеты (в особенности людям брачным вменяется в обязанность отказаться от брачного сожития).

423

 

 

Итак, в половине XII в. так называемые прощеники или вообще во всей России и всех ее епархиях находились в полной подсудности епископам или по крайней мере они были отданы в такую подсудность епископу в епархии Смоленской. Было ли это вообще или в частности, во всяком случае необходимо будет понимать дело так, что причиной тут было исключительное общественное положение прощеников, т. е. что неизвестно в чем состоявшее прощение как бы выделяло их из числа прочих мирян и делало их как бы людьми Божиими, на каковом основании мирская власть и отдала их в полное ведение епископов или пожертвовала церкви.

Этими прощениками епархии Смоленской ограничиваются все наши положительные сведения о лицах, принадлежавших в полную подсудность епископам. Не имея положительных сведений, но заключая от последующего времени, можно с большою вероятностью предполагать, что подобным же образом был вполне подсуден епископам еще один разряд мирян, не вследствие своего особого общественного положения, а на другом основании, именно — по земле. Это именно жившие на церковных землях нищие. Относительно последующего времени мы знаем, что нищие для удобства сбора милостыни имели обычай жить при церквах, вместе с причтами последних, на церковных или на погостных землях; они жили в домах или в кельях, которые отчасти, вероятно, строили они сами, арендуя землю у причтов, а отчасти, вероятно, были строимы людьми благотворительными, или приобретавшими у причтов право поселять нищих бесплатно или предоставлявшими им право взимать плату 1). Все такие нищие, жившие на церковных землях, в последующее время были вполне подсудны епископам или составляли как бы церковных людей, за теми исключениями, которые были общи для всех вообще церковных людей и о которых скажем ниже 2). Можно с

1) См. Новгородские писцовые книги, напечатанные в приложениях к сочинению Неволина „О пятинах и погостах Новгородских“, стрр. 136, 140, 146, 151, 153 и многие другие. Что это было так уже и в древнее домонгольское время, см. в житии Бориса и Глеба монаха Иакова, чудо 6-е (Христ. Чтен. 1849-го г. кн. 11, стр. 406).

2) См. в Актах Экспед. т. III № 67, стр. 104 col 1 fin и Судебники Ивана III и Грозного, — в первом по изд. в Акт. Историч. т. I, стр. 155 col 1 fin., во втором по тому же изд. § 91 (в Судебниках собственно старая вдовица, которая питается от церкви Божией и под которою по всей вероятности должно разуметь и бабу вдовицу мнимого устава Владимирова).

424

 

 

вероятностью предполагать, что эта полная подсудность указанных нищих епископам началась еще в период домонгольский. Не имея положительных о сем сведений, мы однако находим некоторые на это указания. Митрополит Кирилл 3-й в деяниях Владимирского собора 1274-го г. между другими злоупотреблениями епископов указывает то, что они делают насилия нищим, заставляя их жать на себя или «сено сечи или провоз деяти» 1). Можно конечно разуметь тут и вообще нищих, которых епископы заставляли работать на себя потому, что они собирали милостыню у церквей. Но вероятнее разуметь именно тех между ними, которые и жили при самых церквах и на которых епископы имели действительные права, как на людей себе подсудных 2).

Итак, расширение области суда церковного на счет суда гражданского у нас произошло трояким образом: во-первых, священники были отданы в подсудность епископам не только как священники, но и как граждане; во-вторых, по некоторым гражданским делам и преступлениям были предоставлены их суду все миряне; в-третьих, некоторые разряды мирян были отданы им в полную подсудность подобно священникам.

В заключение наших речей о пространстве у нас церковного суда скажем о наказаниях, употреблявшихся у нас церковною властью.

Так как церковная или духовная власть есть власть не от мира сего, то каноны воспрещают ей употребление наказаний мирских и предоставляют употребление наказаний только духовных, которые суть — по отношению к мирянам: поучения и вразумления (δίδασκαλίαι καὶ

1) Памятнн. канонич. права Павлова, col. 92.

2) Если не везде в России, то по крайней мере в Новгороде, как кажется, были еще миряне особого класса, предоставленные суду церковному, это — изгои, под которыми должно разуметь кабальных холопов, вышедших на волю. Изгоев причисляет к церковным людям устав князя Всеволода Новгородскому владыке; и хотя устав этот есть простое сочинение, но можно думать, что в данном случае он не сочиняет, а берет с действительности, ибо в Ярославовом уставе Новгороду о мостах (о мощении улиц) изгои поставляются в связь с епископом чрез то, что им назначается мостить участок вместе с последним, — Карамз. II, прим. 108. Если предположение справедливо, то мы не можем сказать, с какою целью изгои были предоставлены суду церковному, — с тою ли, чтобы увеличить доходы епископов или, наоборот, чтобы поставить изгоев под их особое покровительство (а также останется для нас вопросом и то, — все ли вообще изгои, или только какая-либо особая часть их).

425

 

 

νουθεσίαι), епитимии (состоявшие в лишении св. причастия на то или другое время), отлучение от церкви, предание анафеме, совершенное извержение из церкви; по отношению к клирикам: те же поучения и вразумления, временное запрещение, совершенное извержение из клира 1). В случае если бы виновный, не смотря на церковные наказания, остался непокорным и продолжал возмущать мир церкви, епископам предоставляется, не употребляя мирских наказаний самим, предавать виновного гражданской власти 2). Но скоро проникли в церковь и мирские наказания: епископы начали облагать клириков денежными штрафами, что было им дозволено гражданскими законами импер. Юстиниана 3), подвергать их заключению, для чего явились при епископских кафедрах нарочитые темницы (см. выше стр. 375 нач.), и подвергать телесному наказанию в собственном смысле этого слова 4). В позднейшее время формально признал за епископами право подвергать клириков мирским наказаниям импер. Алексей Комнин (1081—1118) в одной из своих новелл 5). Не знаем положительным образом, употреблялись ли наши наказания в отношении к мирянам церковно согрешавшим; но считаем это более чем вероятным, ибо положительно знаем, что они были употребляемы в отношении к мирянам, подлежавшим суду церковной власти по делам гражданским 6). Как было у нас в период домонгольский, не имеем прямых сведений; но в позднейшее время у нас было так, что были подвергаемы церковною властью мирским наказаниям как клирики, так и миряне, и весьма вероятно думать, что это началось еще в период домонгольский 7). В вышеприведенных ре-

1) Антиохийск. соб. пр. 5, двукратн. соб. пр. 9, cfr Номоканон Фотиев титл. 9, гл. 10 sqq. В толковании на 5 правило Антиохийского собора Зонара говорит: Σημειωτέων έκ τούτου κανόνος, ὄτι ἀπητόρευται ἐπισκόκοις κολάζειν ὅλως τινάς ἐπιτιμίοις δε μόνοις σωφρονιζειν αὐτούς, — у Ралли и П. III, 137 нач.

2) Сейчас указанными соборными правилами.

3) Новелла 123, гл. 6.

4) Двукратн. соб. пр. 9.

5) У Ралли и П. V, 281: виновные клирики ἤ χρήματα ἀπαιτώνται ἤ καὶ κολάζωνται.

6) Вальсамон свидетельствует, что подвергаемы были телесному наказанию (посредством батога, палки, — διά σκυτάλης) судившиеся у протекдика по делам относительно рабства миряне рабы и свободные, — у Ралли и П. II, 681 fin.

7) В Греции запрещалось подвергать телесному наказанию μετὰ θυμοῦ καὶ μανίας, — у Ралли и П. II, 682 нач., у нас в позднейшее время обыкновенно назначалось бить плетьми или шелепами нещадно.

426

 

 

чах мы разумеем употребление епископами мирских наказаний за такие преступления, подвергать за которые этим наказаниям запрещено канонами, именно — по отношению к клирикам за преступления церковные или за согрешения духовные и за преступления по должности; по отношению к мирянам — за первые из них. Но в Греции и у нас клирики были предоставлены суду епископов не только как вообще христиане и как чиновники церковные, но и как граждане; a у нас кроме того была предоставлена суду епископов некоторая часть преступлений гражданских, совершаемых и мирянами. Из этого выходит, что за те преступления церковные, которые признавались гражданскою властью и за преступления гражданские, клирики и миряне, насколько они подлежали гражданскому суду епископов, должны были облагаться двойным мирским наказанием. Как это было на самом деле, не знаем: относительно клириков вероятно имели силу именно в отношении к ним постановленные каноны, что не отмстиши дважды за едино 1); но что касается до мирян, то не невозможно, что они действительно были подвергаемы двойному наказанию, напр. денежному штрафу и телесному наказанию или же удвоенному денежному штрафу (и в позднейшее время это как будто действительно так и бывало 2). В Греции с древнего времени епископы позволяли себе злоупотреблять одним церковным наказанием, именно отлучением от церкви, употребляя его как средство для вымогательства денег или же как средство личного мщения 3). В позднейшее время это злоупотребление и у нас также было сильно, как в Греции; быв или не быв столько же сильным уже и в период домонгольский, во всяком случае, оно началось у нас еще в этот период, как свидетельствуют деяния Владимирского собора 1274-го г. 4).

Церковное управление предполагает церковные законы, к которым мы теперь по порядку и обратимся.

1) Апост. пр. 25, Василия Вел. пр. 32.

2) Сейчас сказанное нами не противоречит тому, что выше мы сказали в отношении к мнимому уставу Ярославову: там разумеем мы обложение преступлений двумя мирскими наказаниями по одной их гражданской стороне или в качестве преступлений только гражданских.

3) Новелла Юстиниана 123, гл. 11, всел. 7 соб. пр. 4.

4) В Памятнн. Павлов. сol 92 fin. („угодья некоего деля“, вероятно, есть перевод греческого διὰ τινα ἰδίαν ἐμπάθειαν, как это стоит в 4 пр. 7 всел. соб.).

427

 

 

Так как каждая частная церковь есть нераздельная и органическая часть церкви вселенской, а эта последняя имеет свои общие и общеобязательные для всех ее частей законы, то прежде всего само собою предполагается, что каждая частная церковь должна иметь и принимать эти общие законы или так называемые каноны. Затем, каждая частная церковь может иметь законы частные или местные, которые имеют значение только для ней самой и ни для кого более и которые, в пределах права, может издавать или ее собственная высшая власть или же власть государственная, под которою она (церковь) состоит.

Что Русская церковь признала и приняла общие законы церковные или каноны с самого своего начала, это само собою разумеется, ибо без того она не могла бы быть церковью, и здесь речь может быть только о переводах сих канонов на славянский язык. В Греческой церкви в X веке, когда мы приняли христианство, было в практическом употреблении издание канонов так-называемое Фотиево. Это издание, впервые сделанное неизвестно кем около половины VI века, после не один раз неизвестными лицами дополнявшееся и окончательно дополненное патр. Фотием в 883-м году, состоит из двух частей — первая представляет собою систематический указатель к канонам, сопровождаемый указанием и краткою передачею касающихся церкви гражданских законов, разделенный по содержанию на 14 титл или отделений, из некоторых каждое подразделяется на большее или меньшее количество глав; вторая часть содержит самый текст канонов, расположенный в порядке соборов и отцов, их написавших. Так как мы приняли христианство спустя много времени после патриарха Фотия, то следовало бы ожидать, что у нас явится в славянском переводе его окончательная редакция. На самом деле было однако не так — в период домонгольский мы имели в славянском переводе номоканон, носящий его имя, не в его окончательной редакции, а в последней, сделанной перед ним и представляющей собрание канонов еще не в совершенной и окончательной полноте, как это у него самого, именно—в этой редакции, бывшей у нас в славянском переводе, недостает правил двух соборов, бывших при самом Фотии — так называемого двукратного или перво-второго 861-го г. и бывшего в храме Софии 879-го г. 1).

1) Первоначальный Славяно-русский номоканон, A. С. Павлова. Казань, 1869.

428

 

 

Странность эту необходимо объяснять тем, что мы не взяли на себя труда самим перевести для себя номоканон с греческого языка, а воспользовались готовым переводом его, сделанным в Болгарии. Болгары приняли христианство до 883-го года, когда Фотий издал свою редакцию, а потому и номоканон они, очевидно, должны были перевести для себя с редакции более ранней. Таким образом, не взяв на себя труда самим перевести номоканон, мы имели в период домонгольский в славянском переводе не совершенно полное собрание канонов церковных, хотя не достававшее, как мы указали сейчас выше, и было весьма незначительно. Кроме собрания канонов по номоканону так-называемому Фотиеву, мы имели в период домонгольский в славянском переводе еще другое, но уже весьма значительно неполное, их собрание, сделанное Иоанном Схоластиком или адвокатом Антиохийским, после патриархом Константинопольским (565—578), в половине VI века, и представляющее собою систематический, разделенный по содержанию на 50 титл, свод текста 1) канонов апостольских, четырех вселенских и шести поместных соборов и Василия Великого. Это собрание Схоластика (Συναγωγὴ κανόνων), долгое время у Греков бывшее в общем употреблении одновременно с номоканоном, получившим в окончательной редакции название Фотиева, по всей вероятности, переведено было на славянский язык, Мефодием первоучителем для Моравов 2); заимствованное от них Болгарами, оно потом одновременно с первым или подобно первому было взято от последних и нами 3).

1) Не только указатель канонов, как в первой части номоканона Фотиева, а самые каноны в полном виде. Index, какие каноны в каждом титле, см. в статье И. И. Срезневского: Греческая Иверская Кормчая XI—X в, с собраниями канонов и законов Иоанна Схоластика, Спб. 1871.

2) В так-называемом Паннонском житии Мефодия говорится, что не задолго до своей смерти в 885 г. он озаботился перевести между другими книгами и «номоканон рекше закону правила».

3) В славянском переводе первой части номоканона так называемого Фотиева опущено указание гражданских законов, так что она представляет в переводе только указатель к канонам; что же касается до указания (носящего на греческом особое название κείμενον’а), то не сполна, а в извлечении оно переведено было особо (в Иосифовско-Никоновской печатной Кормчей оно составляет 44-ю главу). — Иоанн Схоластик вместе с сводом канонов составил извлечение из новелл Юстиниана касающихся церкви гражданских законов, относительно которого полагают, что оно переведено одновременно с сводом канонов (в печатной Кормчей оно составляет главу 42-ю. Свод и извлече-

429

 

 

Таким образом, Русь домонгольская имела каноны церковные в славянском переводе, хотя и не в совершенно полном составе. Но на какой степени находилось знание этих канонов? Всегда само собою предполагается, что каждое духовное лицо (священники и епископы) обязано совершенно знать каноны церковные, как основные законы церкви, и однако с этим знанием всегда бывает то же, что с нашим русским обязательным для всякого знанием законов Российской Империи, т. е. что мало кто обладает им и мало кто о нем заботится. Никто не отрицает обязательной силы канонов церковных; но в практической жизни действуют не они непосредственно, а заведенный на основании их (а отчасти и помимо их и вопреки им) обычай; в практической жизни требуется знание и соблюдение сего последнего и нисколько не первых, знание которых представляется излишним и ненужным и простою ученою роскошью. На этом основании даже в настоящее время мы не найдем ни одного священника, который бы порядочно знал каноны церковные и имел бы сколько-нибудь удовлетворительное понятие о книге, называемой Кормчею (кроме того, что она есть книга весьма толстая), и между самими епископами совершенно основательное знание канонов церковных еще вовсе не составляет обычного дела. Если таково знание канонов церковных даже в настоящее время, то само собою предполагается, что в период домонгольский оно имело быть еще несравненно ниже. Но в этот период были и особенные причины, по которым дело долженствовало быть так, чтобы священники не имели о канонах ни малейшего понятия и чтобы некоторое знание их составляло только исключительную специальность епископов. В настоящее время, когда существует книгопечатание, каждая церковь без труда может приобрести печатную Кормчую, но в период домонгольский было рукописание и тогда еще было оно,

вие кто-то позднейший соединил в одно место и это соединение известно под именем номоканона Схоластикова). — Номоканон Фотиев и свод канонов Схоластиков неизвестны на славянском языке в отдельном виде, но обыкновенно составляют первую или начальную часть юридического сборника, который называется Номоканоном или Кормчей книгой. О статьях сборника после канонов см. в приложении. Что касается до названия Кормчая книга, которое, если не ошибаемся, не было известно старым Грекам (Кормчая по-гречески Πηδάλιον), το, можно думать, оно произошло у нас таким образом, что в славянском переводе греческого νομοκάνων (νομοκάνονον) «закову правила» последнее слово было принято вместо прáвила за правила.

430

 

 

как говорили мы выше, до такой степени дорого и до такой степени мастерство скудное мастерами, что приобретение каждой книги стоило если не дороже, то едва ли не затруднительнее для приходов чем построение самих церквей. По этой причине необходимо думать, что собрания канонов церковных или Кормчей книги, далеко не неизбежно нужной, а между тем при ее огромности долженствовавшей быть чрезвычайно дорогою, в период домонгольский вовсе не имели приходские церкви (за исключением может быть приходов в любимых имениях княжеских, куда могли прикладывать книгу князья) и что она исключительно находилась только по епископиям 1). Нельзя ручаться за то, чтобы и в этих последних она была непременно во всех; но если и предполагать это, то об ее употреблении нужно думать то же, что в настоящее время мы знаем об ее употреблении по селам, т. е. что она составляла книгу, лежащую и чрезвычайно мало употребляемую, — книгу, в которой неведомо что писано. Тогдашние епископы наши, как и все тогдашние люди (о чем будем говорить ниже), не имели настоящего образования и были не более, как простые грамотники. Но чтобы простой грамотник стал читать каноны церковные и в состоянии был справиться с ними, т. е. надлежащим образом уразумевать и понимать их, это весьма сомнительно. Для чтения канонов церковных требуется какое-нибудь руководство, которое бы помогло ознакомиться с ними вообще и которое бы помогало разумению каждого из них в частности, но такого руководства, пока не написаны были известные толкования на каноны — Зонарино, Вальсамоново и Аристиново, явившиеся позднее, вовсе не было. Неистолкованные каноны церковные, переведенные буквально, а вследствие этого и не особенно вразумительно, с греческого, представлялись архиереям у других православных Славян «помраченными облаком мудрости эллинского языка» 2); нет сомнения, что такими находили их и наши архиереи и что как таковые их весьма уважали, но весьма мало читали и изучали.

Частные или местные законы каждой частной церкви, обязательные только для ней самой и ни для кого более, как мы сказали,

1) Имеем свидетельство, что в Болгарии прямо запрещено было иметь Кормчую книгу в приходских церквах (см. у Восток. в Опис. Румянц. Муз. стр. 291 col. 1), по всей вероятности из опасения, чтобы она не была в них с искаженными правилами. Не невозможно предполагать, что такое запрещение существовало и у нас.

2) У Сербов; точное указание ниже.

431

 

 

составляют узаконения или указы — во-первых, ее собственной высшей власти, во-вторых, власти государственной, под которою каждая частная церковь находится. Само по себе совершенно ясно, что должно разуметь под частными законами каждой частной церкви. Но довольно хитрый вопрос, что должна была разуметь под своими частными законами Русская церковь. Дело в том, что она была в таком особенном положении, что и составляла и не составляла из себя частную церковь. Как церковь совсем особого государства и как церковь совсем отдельная, она, конечно, составляла особую частную церковь; но в то же время в административном отношении она не составляла самостоятельной частной церкви, а была только частью другой таковой же церкви — митрополией Константинопольского патриарха, совершенно такою же, как все прочие его митрополии. Как особая частная церковь она должна была признавать своими местными законами только узаконения и указы своих собственных митрополитов и великих князей (а каждая из ее епископий еще своих удельных князей); но как административная часть церкви Греческой, как митрополия патриарха Константинопольского, она должна была признавать таковыми и узаконения и указы патриархов Константинопольских и императоров греческих. Что она должна была признавать первые, это ясно, ибо патриархи Константинопольские были высшие административные начальники Русской церкви и их власть в сей последней была совершенно такова же, как во всех других подчиненных им митрополиях. Не столько ясно, чтобы Русская церковь должна была признавать своими законами относящиеся до дел церковных узаконения и указы императоров греческих; но и это так. Помянутые узаконения и указы императоров, очевидно, должны были простираться на всю административную Греческую церковь, ибо будучи адресуемы патриархам и будучи для них обязательны, они вместе с тем, очевидно, были обязательны и для всех подчиненных им митрополитов, а Русская церковь была частью административной церкви Греческой, была митрополией Константинопольского патриарха, через которого подчинялась и императору греческому. Однако, для Русской церкви признать все местные законы церкви Греческой и своими таковыми же законами было бы несовершенно удобно. Во-первых, признавать обязательными для себя указы императоров греческих Русские не могли не находить обидным для своей национальной чести. Во-вторых, не все местные греческие узаконения могли быть применимы к России по различию местных условий. Как ре-

432

 

 

шали Русские домонгольского периода этот запутанный и хитрый вопрос, остается неизвестным. Как общий вопрос, они по всей вероятности вовсе не ставили его и не решали; а что касается до практики, то, сколько достает наших сведений для того, чтобы судить о деле, они относились к этим законам так, что ответ выходил и да и нет, что и признавали они их и не признавали. Они вовсе не заботились о том, чтобы привести эти законы в полную для себя известность и чтобы все их иметь в славянском переводе, но переводы, деланные другими, они заимствовали от этих других, а кое-что, может быть, перевели и сами. Затем, что касается до самого употребления законов, то Русские, ни положительно отрицая, ни положительно признавая их, с одной стороны вовсе не пользовались ими непосредственным образом, а с другой стороны приняли из них все то, что перешло к ним из Греческой церкви путем обычая. Вообще, как в канонической, так и в этой неканонической части мы приняли от Греков не законы церковные с тем, чтобы по этим законам самим устроить церковь, а готовый образец сей последней, на сколько в своих несущественных частностях он мог быть принят нами и как она (церковь) по тем и другим законам (каноническим и неканоническим) была устроена у Греков. Как, признав обязательную силу канонов церковных, мы однако не исправили по ним у себя тех отступлений отних, которые дозволили Греки, а оставили дело в том виде, как получили от них 1); так, признавая или не признавая обязательное значение местных греческих законов, мы без размышлений и без критики и без различения канонического от неканонического приняли обычаи, основанные на сих законах, совершенно так же, как и обычаи, основанные на канонах. Перенимая образец, мы принимали при этом законы просто на веру и вовсе не заботились о том, чтобы доискиваться к решать, что в принятых нами обычаях основывается на канонах, что на местных узаконениях, и на сколько последние имеют для нас обязательную силу 2).

1) Напр. заимствовали от них антиканонический обычай взимания платы за поставление в церковные степени, допустили у себя антиканоническое стяжательное монашество.

2) До начала X века действующее гражданское законодательство Греков составляли Кодекс Юстинианов и Новеллы или новые после Кодекса указы императоров. Извлечения из Кодекса и Новелл относящихся к церкви законов, сделанные патриархами Иоанном Схоластиком и Фотием, были переведены на

433

 

 

Сколько имеем сведений и сколько можем предполагать и заключать, странным и не совсем обычным образом вела себя и церковь Греческая по отношению к церкви Русской в деле этих местных законов. Так как церковь Русская была митрополией Константинопольского патриархата, то следовало бы ожидать, что все вновь выходившие узаконения патриархов и императоров или по крайней мере одних первых будут официально сообщаемы ей к сведению и исполнению наравне со всеми прочими митрополиями, и однако этого вовсе не было, как следует думать на основании того, что подобных узаконений известно на славянском языке в наших русских Кормчих только весьма небольшое количество 1). Таким образом, сами патриархи Константинопольские как бы и не признавали и признавали Русскую церковь за особую частную церковь.

Бесспорно обязательными для Русской церкви частными законами со стороны церкви Греческой были указы патриархов Константинопольских, специально касавшиеся ее самой и именно к ней самой адресованные. Таких указов за весь период домонгольский пока известно и всего два, эго именно — грамота патр. Луки Хризоверга к Андрею Боголюбскому с отказом учредить митрополию во Владимире, с решением по делу епископа Ростовского, которого гнал князь и предписанием относительно постов в дни праздничные, что составляло тогда в России предмет споров, и грамота патриарха Германа 2-го к митрополиту Кириллу 2-му от 1228-го года о непоставлении во священники рабов, предварительно не отпущенных на свободу (к обеим грамотам возвратимся ниже) 2).

Частные законы Русской церкви в строгом и тесном смысле слова местные, как мы сказали, должны были составлять законода-

славянский язык и вошли в нашу Кормчую (в Иосифовско-Никоновской печатной Кормчей гл. 42 и 44; извлечение Фотиево или его так называемый Κείμενον, — последняя глава, только в сокращении). Но в начале X века импер. Лев Мудрый сделал новое издание законов под именем Царских книг, при чем все из прежних законов, что не вошло в новое издание, потеряло свою силу. Царские книги Льва остались совершенно неизвестными нашим предкам.

  1) Из патриарших узаконений находятся в нашей Кормчей: соборные постановления относительно брака патриархов Сисинния, 996—999, Алексея, 1025— 1043, и неизвестного (в Никоновской печатной Кормчей гл. 52), и соборные ответы на разные, предложенные от некоторых монахов, вопросы патр. Николая Грамматика, 1084—1111 (в Никоновск. Кормчей гл. 54); из императорских узаконений — три Новеллы импер. Алексея Комнина, 1081—1118 (ibid. гл. 43).

2) Обе грамоты в Памятнн. канонич. права Павлова, №№ 3 и 5.

434

 

 

тельные акты, т. е. сего рода грамоты или указы, ее собственных митрополитов и ее собственных великих князей. Так как период домонгольский был временем введения и водворения христианства в России, иначе сказать — временем, когда естественно должны были возникать всякого рода недоумения и вопросы, требовавшие разрешения и разъяснения путем законодательным, то, по-видимому, нужно смотреть на него как на период законодательной деятельности наиболее усиленной. Как было дело в действительности, мы не знаем, но пока в настоящее время от периода домонгольского неизвестно совершенно ни одного указанного рода законодательного акта, что могло погибнуть безвозвратно или может оставаться доселе неизвестным даже множество актов, в этом нет совершенно ничего невероятного; вот один совершенно убедительный на это пример: летописи дают знать, что в период домонгольский было писано весьма много так-называемых крестных или договорных грамот между князьями, и однако в настоящее время пока неизвестно из них совершенно ни одной. Таким образом, могли быть законодательные акты помянутого рода даже в целом множестве, хотя мы вовсе их и не знаем 1). Но с другой стороны, как кажется, вероятнее думать, что актов не было множества, и именно — что Русская церковь домонгольского периода законодательствовала не столько путем письменным, который в то время был по многому путь весьма затруднительный, сколько путем устным. Епископы собирались на соборы к митрополиту, если не ежегодно в определенные сроки, то все-таки довольно часто: на этих соборах и могли митрополиты законодательствовать в виде наставлений епископам. Приходское духовенство каждой епархии собиралось ежегодно, если не всё каждый раз, то по очереди, к своим епископам на так-называемые «сборы», о которых скажем ниже: на этих сборах епископы в свою очередь и могли законодательствовать по своим епархиям. Так представляется вероятнейшим думать, но так ли было дело в действительности, это в конце концов составляет вопрос.

1) Еще один пример уже из области самой церкви. До недавнего времени почти совсем ничего не было известно письменного из административно судебной деятельности патриархов Константинопольских XIII—XV века, так что можно было думать, что они правительствовали бесписьменно. Но вдруг сделано открытие — и найдено в сем отношении весьма многое (Acta Patriarchatus Constantinopolitani МСССХV—МССССII, ediderunt Fr. Micklosich et Jos. Müller, Vindobonae, два тома. 1850—52).

435

 

 

По тогдашнему политическому строю Руси не только вся Русская церковь имела своего государственного главу в великом князе, но и каждая епископия имела своего особенного такового же главу в своем удельном князе. Бак великий князь мог законодательствовать во всей Русской церкви, так каждый удельный князь мог законодательствовать в своей епископии. Из памятников этого частнейшего местно-русского законодательства от периода домонгольского сохранились до настоящего времени два, — именно: грамота Новгородского князя Святослава Ольговича, написанная в 1137 году и содержащая в себе распоряжения относительно епископской десятины в Новгородской епархии 1), и грамота Смоленского князя Ростислава, о которой много раз мы говорили выше 2).

Не имея от периода домонгольского, за исключением весьма не многого сейчас указанного, памятников церковного местно-русского законодательства в собственном и строгом смысле, мы имеем от него несколько частных сочинений канонического содержания, неофициальная цель и задача которых — преподать наставления относительно тех или других предметов церковной практики. Таковые сочинения в настоящее время известны:

Упоминаемое в памятниках домонгольского периода под именем «Устава белеческого» (мирского) и «некоторой заповеди», в позднейших рукописях, называемое «Заповедью святых отец к исповедающимся сыном и дщерем» сочинение митрополита Георгия 3).

1) Напеч. в Русских Достопамм. 1, 82.

2) Есть еще грамота Всеволода — Гавриила Мстиславича Новгородскому Софийскому собору (напеч. преосв. Макарием в Ист. т. 2, изд. 2, стр. 380). Но она очевидно подложна. Об этой грамоте Всеволода, равно как и об его грамоте церкви Иоанна Предтечи на Опоках (Русск. Достопамм. 1, 77), которая большею частью не считается подложною, но которая по всей вероятности есть таковая же, см. в приложениях к настоящей главе.

3) Кирик в своем Вопрошании пишет: «рех (епископу Нифонту): написано, владыко, есть в уставе белеческом, яко добро бы блюстися (мужам от жен в великий пост), яко Христов пост есть, аще ли не могут, а (по крайней мере) преднюю неделю и последнюю» (в Памятнн. Павлова col. 38, § 57); еще: «прочтох ему (Нифонту) из некоторой заповеди: оже в неделю и в суботу и в пяток лежит человек, а зачнет детя, будет любо тать, любо разбойник, любо блудник, любо трепетник, а родителема опитемья два лета» (ibid col. 44, § 74); и еще: «прашах и сего: аже дают сорокоустье служити за упокой, и еще живи суще? Не может, рече, того взборонити, аже приносят спасения хотяче души своей, еже творишь и митрополита Георгия Рускаго написавша, а нету того нигде же» (ibid. col. 51, § 101). Первое и второе написано, а третье запре-

436

 

 

Содержание сочинения, имеющего целью преподать новым в христианстве Русским наставления наиболее для них нужные, весьма разнообразно, а по изложению оно не отличается последовательностью. Сначала идут в нем уставы о поклонах и о пище в разные времена года, потом устав относительно плотского сожития с женами в великий пост и о причастии, а затем смешанно — правила и наставления относительно брака, отцов духовных, лиц поставляемых во священники и другие церковные степени, о плотском супружеском сожитии вообще, о пострижении в монашество, о родильницах, об епитимиях за разные согрешения и пр. и пр. Странную судьбу имело сочинение митрополита Георгия в период домонгольский. Как написанное митрополитом, оно, по-видимому, должно было получить всеобщую распространенность и всеобщую известность и стать до некоторой степени как бы официальным уставом Русской церкви. Однако этого вовсе не случилось. Спустя 50 лет лосле смерти митрополита Георгия, а может быть и менее, о существовании его сочинения вовсе не знали даже епископы и оно было известно только некоторым 1).

2) Послание преп. Феодосия Печерского к вел. кн. Изяславу Ярославичу, написанное в ответ на его вопрос и поэтому называемое в списках «Вопрошание Изяславле» 2). В кратком послании этом преп. Феодосий, во-первых, отвечает на вопрос великого князя — можно ли резать скот для пищи в воскресенье; во-вторых, говорит, вероятно тоже по поводу спроса великого князя или бывшей беседы с ним, о посте в среду и пяток.

3) «Правило церковное вкратце» митр. Иоанна 2-го, написанное к некоему черноризцу Иакову в ответ на предложенные им митрополиту вопросы 3).

щается именно в нашей Заповеди, из чего и следует, что она есть то сочинение, которое Кирик называет уставом белеческим и некоторой заповедью и которое он усвояет митр. Георгию. О списках Заповеди, по которым она нам известна, см. в 1-м издании этой половины тома стр. 507.

1) Как показывает одна из сейчас сделанных выписок из Кирика.

2) Напечатано преосвящ. Макарием в Ученых Записках II Отд. Акад. Наук, кн. II, выпуск 11, стр. 213 и в Истории т. 2, изд. 2, стр. 335.

3) Напечатано в Русских Достопамм. 1, 89, преосв. Макарием в Истор. т. 2, изд. 2 стр. 369, и Павловым в Памятниках канонического права, № 1. Отрывки греческого текста, найденные последним, — в Записках Академии Наук, т. XXII, кн. 2.

437

 

 

Так называемое «Вопрошание Кириково», именно—собрание ответов, полученных иеромонахом и доместиком Новгородского Антониева монастыря Кириком от разных лиц, к которым он обращался с своими вопросами, преимущественно от трех епископов — Новгородских: Нифонта (1129—1156) и или (1165—1185) и неизвестной епархии Саввы 1).

Оба сочинения по содержанию крайне разнообразны, а по изложению совершенно смешаны. Черноризец Иаков обращался к митрополиту Иоанну, а Кирик к нескольким лицам с разными, недоуменными для них, вопросами из обширной области церковной практики, и в обоих сочинениях ответы изложены совершенно без всякого систематического порядка, просто в случайной связи. Так, в Правиле митр. Иоанна: о времени крещения младенцев, достоит ли матери кормить дитя до 40 дней, о неядении давленины и звероядины, о служащих на опресноках или латинянах, о едящих мясо в великое говение, об имеющих по две жены, о волхвовании, и пр. В Вопрошании Кириковом: о молитве осквернявшимся сосудам, о заупокойной литургии, о лихве, о пострижении чернеца в схиму, о принятии в православие латинян, достоит ли резати скот в воскресенье, о поклонниках, ходящих в Иерусалим, и пр. Правило митрополита Иоанна и Вопрошание Кириково важны для нас в том отношении, что показывают, какими вопросами церковной практики наиболее интересовались Русские люди домонгольского периода и насколько встречали они затруднений и недоумений в ее области. К этой стороне дела мы возвратимся после. Мы не будем подробно передавать здесь содержания обоих сочинений, равно как и Устава белеческого митр. Георгия, а воспользуемся одними и другим по частям в соответствующих местах.

5) Поучение Новгородского епископа (архиепископа) Илии, адресованное им к подведомому духовенству вскоре по занятии кафедры и вместе с различными нравственными увещаниями содержащее и несколько канонических предписаний 2).

1) Напечатано с довольным количеством пропусков в Памятниках Российской Словесности XII века Калайдовича, стр. 173 sqq, и в полном виде Павловым в Памятнн. канонич. права, № 2.

2) Весьма интересное поучение это открыто Павловым в одной рукописи Московского Публичного Музея (из собрания покойного A. Н. Попова) и напечатано им в Журнале Министерства Народного Просвещения, в Октябрьской книжке 1890-го года.

438

 

 

6) Наставление священникам того же архиепископа Илии, написанное им вместе с неизвестным по имени епископом Белгородским, относительно двух особенных случаев, могущих иметь место при совершении литургии 1).

Упоминается еще какой-то Феодос, написавший что-то каноническое 2). Но какой и что — пока остается неизвестным. В позднейших сборниках не мало статей канонического содержания, из которых многие вероятно русского происхождения и некоторые может быть из домонгольского периода. Но последние опять тоже не могут быть отделены и указаны. (О новонайденном указанном поучении Новгородского архиепископа Илии, которое было предложено им священникам своей епархии в первое «сборное» воскресение по занятии им кафедры, см. ниже между приложениями к этой главе).

Докончим речь об епископах домонгольского периода.

Мы сказали выше, что Андрей Боголюбский потерпел неудачу в своих стараниях учредить у себя во Владимире особую митрополию. Кандидатом в будущие митрополиты, как мы тоже говорили, у него был предназначен некий Феодор или, как ругательно называют его летописи, Федорец, по одним не вполне достоверным известиям — Русский из знатного боярского рода и постриженик Печерского монастыря 3), по другим таким же известиям — Грек, племянник Смоленского епископа Мануила 4). Об этом Феодоре или Федорце, после несостоявшегося дела об учреждении митрополии во Владимире, летописи 5) рассказывают следующее: Андрей Боголюбский решил поставить его в епископы Ростовские, но он, не смотря на все увещания великого князя, не хотел пойти на поставление к митрополиту в Киев, а пошел в Константинополь, где и был посвящен патриархом; сев на кафедре, он оказался неистовым тираном и совершенным злодеем: «мнози, — говорят летописи, — пострадаша человецы от него, в держаньи его, и сёл изнебывши

1) Напечатано в Памятниках Российск. Словесности, стр. 223, и перепечатано Павловым в Памятнн. канонич. права, № 4, col. 75.

2) У Кирика, по Павл. col. 38, § 57. У него же приводятся наибольшие выдержки из одной или нескольких безыменных «некоторых заповедей»; но русские или переводные эти заповеди, остается неизвестным.

3) Никоновской летописи, 206 нач. (и Татищева Ш, 160, 161, 167 и 168).

4) Послания патр. Луки Хризоверга к Боголюбскому по списку в Никон. лет. II, 184.

5) Лаврент. под 1169 г., Ипатск. под 1172 г., Никоновск. под 1170 и 1171 гг.

439

 

 

и оружья и конь, друзии же и работы добыша, заточенья и грабленья; не токмо простцем, но и мнихом, игуменом и ереем безмилостив сый мучитель, другим человеком головы порезывая и бороды, иным же очи выжигая и язык урезая, а иныя распиная на стене и муча немилостивне, хотя исхитити от всех именье, именья бо бы не сыт, аки ад»; наконец он кончил тем, что повелел затворить во Владимире все церкви, со включением и своего кафедрального собора, так что «не бысть звоненья ни пенья по всему городу»; после всего Андрей Боголюбский послал его в Киев к митрополиту, которым он и был казнен, как злодей и еретик.

Представлять дело так, как представляют нам его летописец, было бы совершенно без смысла. Боголюбский настоятельно увещевает Феодора идти на поставление в Киев; последний, не слушая его, идет в Константинополь, и, однако, когда возвращается, князь принимает его. Седши на кафедру, Феодор начинает неистово злодействовать, — князь все его злодейства терпит; наконец, он затворяет во Владимире все церкви, князь и это терпит и только уже после сего отправляет его на суд к митрополиту. Возможно ли такое терпение от какого бы то ни было князя и тем более от Андрея Боголюбского, который гонял епископов без малейшего стеснения? Каким образом епископ мог неистовствовать не только над духовенством, но и над мирянами, и притом над последними даже более, чем над первыми? что будет значить и какой смысл будет иметь затворение всех церквей? Наконец, каким образом совершенно из ряду вон выходящий злодей не казнен без дальнего суда в самом Владимире, а послан на суд к митрополиту в Киев? Само собою разумеется, что дело, представляемое летописцами бессмысленно, должно иметь какой-нибудь смысл. Если Феодор поставился в епископы не в Киеве, а в Константинополе, то, нет сомнения, с согласия Боголюбского; если Боголюбский терпел злодейства Феодора, таких или не таких размеров, как они изображаются в летописях, если он позволил ему затворить во Владимире все церкви, то, очевидно, были всего этого причины, — что епископ действовал с попущения и дозволения князя. В чем же могло быть дело? Феодор с дозволения князя мог отправиться для посвящения в епископы не к митрополиту в Киев, а в Константинополь к патриарху, только по той причине, что хотел приобрести себе от патриарха особые права, и именно — единственно возможное для епископа право автокефалии или независимости от митрополита,

440

 

 

с непосредственным подчинением самому патриарху. Необходимо думать, что в этом праве автокефалии и было все дело. Андрей Боголюбский, не успев получить для своего Владимира отдельного митрополита, хотел, по крайней мере, чтобы его епископ Ростовский был автокефальным или независимым от Киевского митрополита епископом и с этою целью отправил Феодора в Константинополь. Последний был посвящен патриархом в епископы Ростовские, но получил ли при сем право автокефалии, это остается неизвестным и, судя по последующему, гораздо вероятнее думать — нет, чем да 1). Как бы то ни было, необходимо думать затем, что Феодор, по возвращении из Константинополя, с согласия князя, объявил себя автокефальным епископом, ибо только этим предположением может быть со смыслом объяснено то, что повествуют летописи о неистовствах Феодора далее. Эти неистовства должны значить, что между епископом Ростовским, который объявил себя автокефальным, и между митрополитом Киевским, который не хотел признавать его автокефалии, завязалась ожесточенная борьба, — что в этой борьбе духовенство и граждане Владимирские разделились на две враждебные партии, из которых одна держала сторону епископа, а другая сторону митрополита, и что епископ с князем и воздвигли беспощадное гонение на сторону с ними несогласную, хотя весьма может быть, что, изображая эту беспощадность гонения и представляя ее беспричинным неистовством Феодора, летописцы и впадают в большее или меньшее преувеличение. Могло дело доходить и до затворения всех храмов Владимирских, — этот поступок со стороны епископа мог значить то, что он хотел подействовать на сторону ему враждебную посредством церковного отлучения. Конец борьбы был тот, что Боголюбский выдал своего епископа митрополиту. Что принудило к этому князя и при том такого, вовсе не имевшего охоты уступать кому бы то ни было, князя, как Боголюбский, остается неизвестным; но вероятно то, что Феодор, не успев добыть автокефалии в Константинополе, объявил себя автокефальным самозвано, что митрополит успел доказать это и что таким образом

1) Никоновская летопись уверяет, будто патриарх потому поставил Феодора в епископы, что поверил уверениям, «яко несть ныне в Киеве митрополита». На самом деле, нет сомнения, было не так: патриарх не мог не знать, был или не был в Киеве митрополит, а если, нарушая канонические правила, взял на себя поставить, то, конечно, потому, что или ему или его приближенным щедро было заплачено.

 441

 

 

он успел вооружить против него, как против наглого обманщика, все общественное мнение России, которому и не нашел возможным или благоразумным сопротивляться Боголюбский 1). Митрополит, получив в свои руки Феодора, предал его, если верить летописям, жесточайшей казни, именно: ему урезали язык. отсекли правую руку, вынули очи и затем — если не сам он после всего этого умер — так или иначе совсем его казнили. Приводит в невольное изумление эта нисколько не духовная, выходящая из всяких пределов по своей жестокости и беспримерная в нашей истории, казнь; но сказать что-либо о ней мы поставлены недостатком сведений в совершенную невозможность: вероятно, вражда между митрополитом и епископом доходила до самой крайней степени (затворение епископом храмов Владимирских, как мера карательная против сторонников митрополита, позволяет думать, что дело доходило до взаимных проклятий), так что первый, получив в руки последнего, по своему против него ожесточению и снедаемый единственно чувством и жаждою мщения, не в состоянии был соблюсти в казни никакой меры 2).

1) В проложном житии св. Кирилла епископа Туровского читаем, что он «Феодорца, за укоризну тако нарицаемого, ересь обличи и проклят его». Можно думать, что и все епископы Юга, возбуждаемые своими князьями, конечно, весьма не сочувствовавшими стремлениям Андрея Боголюбского, были против притязаний Феодора. А борьбу со всеми епископами Боголюбский не мог находить благоразумною (Кирилл Т., как уверяет его проложное житие, «многа послания написа Андрею Боголюбскому от евангельских и пророческих указаний». Очень может быть, что эти послания касались дела Феодорова; но, к сожалению, пока ни одного из них неизвестно).

2) Удел Суздальский, только что открытый перед Боголюбским, был один из самых младших и следовательно один из самых ничтожных; не составляя части собственной Руси, а обнимая территорию инородческую, он был к тому же не собственная Русь, а нечто только добавочное к ней, — нечто в роде нынешнего Туркестана. И вдруг князь этого как бы уже внерусского и только полурусского удела изъявляет притязание на то, чтобы заменить собою великого князя Киевского, чтобы стать распорядителем судеб всей Руси и всех ее князей. Само собою предполагается, что такое совершенно необычайное и совершенно невероятное притязание было встречено всеми князьями русскими не е благодушием и не с равнодушием, а с самым крайним негодованием. Но самому Боголюбскому князья ничего не могли сделать и с какими бы ни худыми чувствами должны были преклоняться перед силой. Тем с большим ожесточением они должны были выместить свой гнев и свою злобу на орудии его замыслов, когда представился им случай. Против самозваного архиепископа поднял борьбу митрополит, и необходимо думать, что князья с жаром и рвением бросились на сторону митрополита, что посредством своих епископов они употребили все

442

 

 

Нет сомнения, что этот эпизод борьбы Феодора с митрополитом не принадлежит к числу лучших страниц Русской церковной истории, но нельзя до крайности не пожалеть, что летописцы наши намеренно или тенденциозно передают его до последней степени неудовлетворительно: более чем вероятно, что в своем полном и настоящем виде он весьма много послужил бы к характеристике времени. Во всяком случае, на той и на другой стороне мы видим между борющимися беспощадную жестокость, из которой следует то заключение, что время вовсе не должно быть представляемо таким мягким, как это наклонны делать иные.

Епископы автокефальные или непосредственно зависимые от патриарха назывались у Греков архиепископами. Одновременно с тем, как епископ Ростовский добивался получить себе значение автокефального епископа, другой епископ, именно — Новгородский, получил его титло, но без его значения, т. е. название архиепископа без соединенной с ним автокефалии. Настоящее автокефальное архиепископство мог дать только патриарх, освобождая епископа от власти митрополита и подчиняя непосредственно себе, но епископу Новгородскому дал архиепископство как простое титло Киевский митрополит. В 1165-м г., в Марте месяце, посвящен в епископы Новгородские митрополитом Иоанном 4-м Илия, выбранный из священников одной из Новгородских церквей; в том же году, спустя то или другое время после посвящения Илии, ходил из Новгорода в Киев к митрополиту игумен Юрьева монастыря Дионисий, и «повелено бысть (с этим Дионисием) владыце архиепископство митрополитом» — так передают дело Новгородские летописи 1). С какой стати епископ Новгородский возведен был митрополитом в титулярные архиепископы, каковых в Греции вовсе не было, летописи нисколько не объясняют, но дело довольно понятно само по себе. Выше мы говорили, что епископ Новгородский Нифонт, не признавая законности митр. Климента, взят был патриархом в свою непосредственную власть и что таким образом он был сделан и сталь автокефальным архиепископом. Преемник Нифонта († 1156), когда

усилия возбудить против Боголюбского в лице Феодора возможно сильную бурю общего гнева... Так представлять дело необходимо; а при таком представлении дела станет до некоторой степени понятною и совсем необычайная по своей жестокости казнь, которой подвергся Феодор. До последней степени возбужденная вражда князей к патрону хотела выместить и показать себя на клиенте...

1) Новгор. 1-я лет.

443

 

 

после Климента снова явились на кафедре митрополичьей законные митрополиты, опять стал простым епископом, ибо опять подчинился митрополиту. Но после архиепископа, что по названию более и важнее, чем епископ, Новгородцам не хотелось иметь простого епископа, — и вот они и придумали доставить своему епископу не значение архиепископа (автокефалию), а его имя, как почетный титул (быв с своим изобретением далекими предтечами Петербургского периода). Митрополит, давая епископу имя или титло архиепископа, нововводил тут такую затею, которой совсем не знала церковь Греческая. Но так как затея была совершенно невинная, ибо все дело было в одном и простом имени, и притом такая, о которой можно было и не доводить до сведения патриарха, что по всей вероятности митрополит и сделал 1): то, получив от богатых Новгородцев или от их богатого владыки приличные дары, он и мог охотно согласиться ее допустить. Что касается до епископов Новгородских, то титул архиепископа, не дав им никаких правь, прибавил им нравственного авторитета, как людям, почтённым особым титлом, и бесспорно возвысил их над другими епископами, потому что имя архиепископа значит если не начальника над епископами, то во всяком случае начального епископа 2).

 

IV.

Приходское духовенство и приходы.

Обращаемся к низшему или приходскому духовенству.

О том, как нужно думать относительно самого первого появления у нас священников, с запасом которых Владимир приступил к общему крещению народа, мы уже говорили выше. Прежде всего, он имел то или другое некоторое число их уже готовым в священниках тех Варягов-христиан, которые были в Киеве перед его крещением. Затем, из похода Корсунского он при-

1) Патриархи называют архиепископов Новгородских епископами в половине XIV в. (Миклош. Acta Patriarch. Constantinop. I, 347).

2) T. е. по словопроизводству; в приложении к автокефальным епископам оно вовсе не значило начального епископа, а значило епископа, непосредственно подчиненного патриарху. В наших Азбуковниках: «архиепископ — начало епископом, рекше начальствуяй (над епископы), архиепископи (бо) учинени, яко да назирают над епископы»...

444

 

 

вел с собою священников греческих. Так как одних и других не могло быть достаточным для того, чтобы приступить к общему крещению народа и так как последние из них, по незнанию русского языка, имели быть более общими руководителями дела крещения, чем принимать на себя действительное пастырство над крещенными: то со всею вероятностью следует думать еще, что было выписано и получено большее или меньшее количество священников из Болгарии и, может быть, также из Венгерской Руси. Так или иначе, создав необходимый запас священников, Владимир приступил к общему крещению народа. Но с минуты приступа к сему последнему открывалась нужда уже не во временном только большем или меньшем их запасе, а в том, чтобы дать их в возможно достаточном количестве всей стране, чтобы представить и поставить то огромное их количество, при котором бы все новокрещенные не по имени только, а на самом деле оказались с своими пастырями и при котором бы могли быть образованы приходы более или менее в обыкновенном смысле этого слова. Как ведено было правительством эго дело создания первых священников для всей страны, в летописи, к сожалению, не находим известий. Она сообщает, что Владимир сейчас или вскоре после возвращения из похода под Корсунь «послав нача поимати у нарочитыя чади дети и даяти нача на ученье книжное»; но, как уже мы говорили выше, это известие нужно понимать так, что дети нарочитой чади или бояр были собраны и розданы на ученье книгам не с тою специальною целью, чтобы приготовить в них будущих священников, а с тою общею целью, чтобы сделать их просвещенными людьми, чтобы с их генерации ввести в сословии боярском образованность и просвещение, о чем, как это необходимо думать, заботился Владимир. Дети бояр необходимы были для великокняжеской службы и нельзя думать, чтобы правительство решилось пожертвовать ими церкви, тем более, что в жертве этой не было никакой нужды, ибо для церкви совершенно было безразлично — будут ли ее священники из детей боярских или из кого бы то ни было. С другой стороны, и сами бояре не могли иметь ни малейшей охоты на то, чтобы отпустить детей своих в священники, ибо это значило бы то же, что иметь охоту отдать своих детей на низведение из бояр в пролетарии.

Не имея положительных известий, остается делать предположения. Единственное предположение, которое может быть здесь делаемо, есть следующее: крестив каждую большую область, Владимир оста-

445

 

 

влял везде некоторое количество священников из того общего запаса их, который имел, и одновременно с сим было приступаемо в каждой области к набору кандидатов в священники из ее новокрещенных или новообращенных. Если бы кому-нибудь некстати вспомнилось, что апостол и за ним отеческие правила запрещают ставить во священники новокрещенных, то ответ этому кому-нибудь тот, что нарушить запрещение была неизбежная нужда, что причина, по которой оно сделано: да не разгордевся в суд впадет диавол, у нас вовсе не имела приложения и что по нужде бывало нарушение канонов и в самой древней церкви, как свидетельствуют те же каноны 1). Сейчас мы сказали, что дети боярские набраны были в ученье книгам не для приготовления во священники; но и вообще думать, будто первые кандидаты во священники были набираемы из детей, значит предполагать то, что из всего есть наименее вероятное. Набрать детей значило — обречь себя на продолжительное ожидание, между тем как в священниках была настоятельная нужда: с какой же бы непостижимой стати набрали детей, а не взрослых? Очень может быть, что не вполне строго сообразовались с предписанием канонов церковных, требующим, чтобы во священники были поставляемы люди не моложе 30-летнего возраста, как не со всею строгостью наблюдалось у нас это предписание ιι во все последующее время, но совершенно необходимо предполагать, что были набираемы в кандидаты не дети, а люди взрослые, которые, после возможно скорого и беглого приготовления (о котором скажем вслед за сим ниже), тотчас же могли бы быть поставляемы во священники.

Один раз сделанным набором кандидатов во священники вовсе не могли кончиться заботы правительства по приготовлению сих последних. Напротив, после первого набора должен был иметь место целый период таковых правительственных наборов, который, как нужно думать, в одних местах окончился ранее, в других позднее, но который вообще продолжался не менее как до половины княжения Ярослава, а может быть и значительно далее: летописи свидетельствуют, что такой правительственный набор сделан был по приказанию Ярослава в Новгороде в 1030 году 2). Нет сомнения, что самый первый набор кандидатов во священники во всех областях был набором чисто и буквально принудительным, что,

1) 1 всел. соб. пр. 2.

2) Софийск. лет. в Полн. собр. летт. т. V и Никон. лет. под сим годом.

446

 

 

при отсутствии добровольных охотников, кандидаты были набираемы или вербуемы силой, при чем сейчас помянутый пример Новгородского набора 1030 года дает основания предполагать, что вербовка и доставка или поставка нужного количества кандидатов была возлагаема на старост крестьянских обществ 1). С первого взгляда представлялось бы вероятным предполагать, что не один первый набор был принудительным, но что и несколькие или даже многие последующие были таковыми же, так что нужно было бы думать, что священство довольно долгое время было своего рода военною повинностью, имевшею причинять правительству не мало забот и хлопот. Едва ли, однако, следует предполагать это на самом деле. Глубоко искренняя и настоящая привязанность к христианству явилась не вдруг, но предубеждение против него должно было пройти довольно скоро, а вместе с сим столько же скоро должны были явиться и добровольные охотники идти в священники. Совершенно естественно стремиться человеку перейти из худшего положения в лучшее; если правительству окажется нужда призвать людей к новому роду деятельности и если для него при этом безразлично, из кого бы эти люди ни были, то оно всегда найдет желающих поспешить на его призыв из числа тех людей, для которых новое положение будет большим или меньшим улучшением против прежнего. Положение нашего приходского духовенства, собственно говоря, с самого начала было вовсе и далеко не блистательным. Но все же был весьма немалочисленный класс людей, для которых оно должно было представляться значительно лучше их собственного положения. А так как для правительства было совершенно безразлично — пойдут ли во священники эти люди или другие, то и представляется не мало вероятным думать, что после первого же набора из числа сих людей явились добровольные охотники идти во священники и что таким образом последующие правительственные наборы после самого первого были не столько принудительными вербовками, сколько вызыванием и набиранием добровольных охотников.

Когда этих добровольных охотников явилось столько, что ими несомненно ужо имело быть обеспечено дальнейшее пополнение священников, правительство должно было прекратить свои наборы и

1) «Приде (Ярослав) к Новугороду (и) собра от старост и поповых детей 300 учити книгам». От старост, как уже мы говорили выше, нужно понимать не так, что детей их, а так, что им, как представителям крестьянских обществ, приказано было набрать кандидатов из сих последних.

447

 

 

священство начало существовать, так сказать, само о себе, помимо его забот.

Вовсе не из детей бояр было составлено наше духовенство первоначально посредством правительственных наборов: вовсе не дети бояр шли у нас во священники и в последующее время. Никто не пойдет из лучшего положения в худшее и всякий пойдет только из худшего положения в лучшее, — вот общий закон, который, в приложении к нашему священству, должен был действовать так же, как и везде, и по силе этого закона оно должно было составиться и составляться из людей снизу. Положение нашего приходского духовенства в период домонгольский и материально и нравственно было так незавидно, что охотники идти во священники могли быть ни из бояр, ни из купцов, ни вообще из зажиточных людей, хотя бы то и крестьян, а только из людей беднейших, были они горожане или крестьяне, вообще из людей городских или сельских настолько бедных, что священство было бы для них приобретением. Очень может быть, что в период домонгольский еще и не существовало у нас никакого ограничения относительно поступления мирян во священники, как существовало это ограничение в Греции и как после находим его и у нас 1). Но и без положи-

1) Миряне, поступавшие во священники, переставали нести государственные повинности, следовательно, так сказать, пропадали для государства и переставали для него существовать: чтобы уменьшить ущерб для государства от поступления мирян в священники и делаемы были ограничения относительно этого поступления. В Греции в древнейшее время, начиная с Константина Великого, существовали следующие ограничения: 1) в городах запрещено было принимать в клир так называемых декуриалов или курионов (decurio, curialis, βουλευτής), обязанных нести разные общественные повинности, и вообще более состоятельных граждан (называвшихся плебеями, — plebeji divites), а равным образом средне-низшего разряда государственных чиновников (adparitor, cohortalinus, ταξεώτης); 2) в деревнях выбирать священников только из жителей самых деревень, а в поместьях только из состоящих в них крестьян, (ἐναπόγραφος),— Cod. Theod. lib. XVI, tit. II, legg. 3, 6 (законы Константина Великого, в которых прямо объясняются побуждения к ограничению), 17 и 33; Cod. Justinian. lib. I, tit. III, leg 11, Novell. 6 cap. 4 и 123 cap. 15, cfr y Ралли и П. I, 74 sqq (Никон. Кормч. гл. 42, § 47 и 51). В позднейшее время из числа этих ограничений как будто не существовало ограничения относительно состоятельных городских граждан (декурионов и плебеев), — Царские книги lib. III, tit. 1, §§ 28 и 32,. tit. III, § 6, cfr у Ралли и П. ibid. Что касается до того, как было у нас в России в позднейшее время, то в договорной грамоте вел. кн. Василия Дмитриевича и митр. Киприана постановляется: «а слуг моих князя великого и моих данных людей в диаконы и в попы митрополиту не ставити»,—Акт.

448

 

 

тельного ограничения, на основании одного лишь указанного нами общего социального закона, что никто не пойдет из лучшего положения в худшее (а также и того закона, что никто не пойдет из худшего положения едва в несколько лучшее, но с трудом приобретаемое, ибо для искания священства нужно было учиться грамоте) должно было случиться, чтобы между мирянами стал поставлять кандидатов во священники только один беднейший их класс, — тот класс, который в старое время носил общее название бобылей и казаков, а в настоящее время носит общее название пролетариев.

Но как никогда не бывает правила без исключения, так весьма возможно думать, что в виде исключения поступали иногда во священники и люди богатые, имевшие внутреннее расположение к священству и желавшие посвятить себя Богу несколько иначе, чем те, которые постригались в монахи. Это тем более должно было случаться в период домонгольский, что тогда священство и монашество еще были, так-сказать, довольно в одной цене и что последнее еще не заслоняло до такой степени первого, как это случилось после 1).

Необходимо впрочем думать, что главный контингент священства составляли не миряне, а дети самих священников. Те, которые полагают, что наследственность духовенства есть у нас вещь очень недавняя, весьма ошибаются. В старое время не было у нас наследственности, узаконенной в том смысле, чтобы мирянам совершенно загражден был доступ к священству, как это было в новейшее время до недавних пор; но в старое время была наследственность не только обычная, но даже и узаконенная в том смысле, что детям священников, желавшим идти по стопам отцов, предоставлены были некоторые важные льготы. Обычай, чтобы дети

Эксп. I, № 9, стр. 5 col. 2. Но представляется вероятным думать, что в период Домонгольский еще не было этого ограничения на основании следующего: во-первых, митр. Кирилл в деяниях Владимирского собора 1274 г. между прочим предписывает дознаваться относительно ищущего священства, не бегает ли он даней, — в Памятнн. Павл. col. 91, из чего должно заключать, что данных людей дозволялось ставить во священники; во вторых, ханы монгольские в своих ярлыках дозволяют митрополитам принимать в клир кого бы то ни было; во если бы прежде существовало ограничение, то едва ли бы ханы отменили его.

1) Митр. Кирилл в деяниях Владимирского собора 1274-го г. дает звать, что иногда поступали в священники люди, имевшие челядь (предписывает смотреть, чтобы ищущий священства не томил своей челяди голодом и наготой), — в Памятнн. Павлов. col. 91.

449

 

 

священников шли также во священники, должен был установиться очень просто и естественно и совершенно необходимым образом. Всякий человек приготовляет своих детей к тому, что есть он сам по своему положению или по своим занятиям, — иначе этого не может быть; натурально, что и священники готовили своих детей именно к священству, а не к чему-нибудь другому. Для поступления во священники требовались грамотность и уменье священствовать в смысле уменья совершать церковные службы и исправлять церковные требы: кому было естественнее учиться первой и кому было удобнее и сподручнее учиться второму, как не детям священников, которые учителями грамоты могли иметь своих отцов, а учиться священству в помянутом смысле должны были в продолжение всего своего детства? Сын священника, не хотевший идти во священники, должен был выбыть в разряд тяглых людей; так как это выбытие не могло сделать его богатым, то остаться бедняком нетяглым все-таки было предпочтительнее, чем стать бедняком тяглым. Таким образом, по всему сказанному, сам собою должен был установиться обычай, чтобы дети священников шли преимущественно в те же священники. Обычай этот до того был естествен и явиться и установиться ему до того казалось всем натуральным и. необходимым, что попов сын, не умеющий грамоте и следовательно не хотящий идти во священники, считался каким-то выродком и уродом, — он назывался изгоем, что означало как бы заштатный класс людей потерявших и как бы промотавших право принадлежать к тому сословию, к которому они дотоле принадлежали 1). Гражданское правительство с своей стороны предоставляло льготы детям священников в тех своих узаконениях, что, во-первых, сын священника, пока он жил при отце, не был делаем тяглым человеком, — во-вторых, что если бы он сам отделился от отца и добровольно поступил в тяглые люди, то и после этого он все-таки мог, если бы хотел, быть поставлен во священники 2). Смысл второго узаконения ясен; что касается до первого, то правительство, не привлекая к отбыванию государственных повинностей сына священника,

1) В подложной грамоте Всеволода Новгородской св. Софии: «изгои три: попов сын грамоте не умеет“... (у преосв. Макария в Ист. т. 2, изд. 2, стр. 383).

2) В помянутой Уставной грамоте вел. кн. Василия Димитриевича и митр. Киприана: „который попович будет писан в мою (великого князя) службу, а восхочет стати в попы или диаконы, ино ему волно стати; а попович, который живет у отца, а хлеб ест отцов, ино той митрополич“.

450

 

 

который еще не избрал рода жизни, конечно, хотело дать ему чрез это возможность готовиться к священству. Наследственность духовного звания, совершенно естественная по существу дела, несомненно ведет свое начало от самого первого времени: в 1030-м году Ярослав приказывает в Новгороде набрать кандидатов во священники «от старост», т. е. чрез старост у крестьян, и «от поповых детей» 1).

Из сказанного нами выше следует, что у нас явились священники в более или менее достаточном количестве в весьма непродолжительном времени после того, как, приступив к общему крещению страны, вместе с тем приступили и к образованию их сословия. Что это было действительно так, имеем мы и положительные доказательства. Под 1051-м г., по поводу поставления Илариона в митрополиты, летопись рассказывает, что у Ярослава было под Киевом село или имение (мыза, ферма) Берестовое, в котором была церковь святых апостолов, и что в этом селе при сейчас названной церкви он набдел или содержал многих попов («попы многы»). Если совершенно без всякой нужды, а потому только, что «попы любяше до велику», Ярослав содержал многих священников при церкви, находившейся в его имении, то ясно, что в последних вовсе не чувствовалось недостатка. Что касается до всего последующего времени периода домонгольского, то следует вообще думать, что священников у нас был не недостаток, а избыток, превышавший более или менее действительную нужду.

Кандидатами во священники были, как мы сказали, во-первых — дети священников, во-вторых — желавшие миряне. Так как между последними нужно предполагать желавших идти во священники лишь в одном беднейшим их классе, то может казаться с первого

1) В Греции с этою наследственностью священства доходило даже до того, что некоторые старые священнические роды получали от императоров наследственное право священства (имев быть ставимы епископами, хотя бы и были недостойны или, если не хотели идти во священники, имев право на места, которые сдавали в аренду другим), см. Валсамона у Ралли и П. II, 380 (о наследственности священства у Армян — Трульск. соб. пр. 33. О наследственности священства у Сербов см. нашу книгу Краткий очерк истории православных церквей болгарской, сербской и румынской, стр. 692 fin.: «да се поп от попа стави». В одной статье о Кавказе, — «В Сванетии», помещ. в Вестнике Европы 1886 г., Август, стр. 579, мы встретили, что там была и есть наследственность священства. Вообще, необходимо принимать, что наследственность священства была везде, где были женатые священники).

451

 

 

взгляда, что вообще кандидаты во священники были не особенно многочисленны. На самом деле это не так. Во-первых, уже одни дети священников, из коих бóльшая часть несомненно предпочитала стремиться к священству, чем выходить в тяглые люди — в крестьяне, представляли собою такой контингент, который должен был вполне обеспечивать нужду, ибо с каждым поколением их число, естественно, все более и более должно было увеличиваться. Во-вторых, хотя между мирянами могли иметь охоту идти во священники только люди из класса беднейшего, однако не должно представлять себе класс этот малочисленным, ибо известно, что класс бедных людей нигде не бывает малочислен. Необходимо думать, как уже мы говорили, что ни материально, ни нравственно духовенство наше не было поставлено в период домонгольский особенно или сколько-нибудь хорошо; но для бедных людей возможность попасть во священники все-таки должна была представляться значительным приобретением, все-таки значительною переменою худшего на лучшее, и если не совсем выходом из пролетариев, то по крайней мере переходом в аристократы между сими последними. По всему этому необходимо думать, что для нашего класса мирян священство составляло предмет самых горячих желаний, что оно было целью их заветных стремлений, подобно тому, как для людей всех классов целью таковых стремлений служит то самое высшее, чего они могут достигнуть. А следовательно необходимо думать, что миряне эти не только шли во священники, когда их звали туда, но и сами из всех сил добивались священства, употребляя все старания о том, чтобы приготовить себя к нему со стороны грамотности или вообще способности совершать с грехом пополам церковные службы 1). Но если таким образом не только не было недостатка в кандидатах во священники, но и было их изобилие, то вместе с сим до тогдашним обстоятельствам должны были явиться почти в таком же изобилии и священники.

В период домонгольский, как и после до новейшего времени, не было чего-нибудь похожего на штаты приходских священников, напротив приходы пользовались совершенно неограниченной свободой иметь священников столько, сколько сами хотели. Так как

1) В древнее время довольно дорого стоило поставиться во священники, о чем скажем ниже. Со всею вероятностью нужно предполагать, что у нас, как это было в Греции, бедные люди, желавшие поставиться во священники, собирали деньги на посвящение по миру.

452

 

 

приходы обязаны были содержать священников, то, разумеется, долженствовала быть какая-нибудь норма, свыше которой и сами прихожане не могли желать иметь священников 1). Но поелику, с одной стороны, содержание крайне невзыскательных священников тогда было совсем не то, что в настоящее время, а с другой стороны — для прихожан было тем лучше, чем было их более, то необходимо думать, что тогдашняя норма, определявшаяся не кем-нибудь сверху, а просто самими прихожанами, относилась к нынешней никак не менее как 10 к 1, т. е. что считавшееся тогда нормальным число священников было, по крайней мере, в 10 раз более нынешнего. Если не было препятствий со стороны прихожан, чтобы священников было множество, то тем менее они могли быть со стороны епископов. Какого бы множества священников ни желали себе прихожане, епископы не имели никакого права отказывать им, ибо норма количества, как мы сказали, могла определяться только желанием прихожан и более ничем. С другой стороны, обстоятельства дела имели себя так, что епископы не только не должны были останавливать прихожан, когда они желали себе через-чур много священников, а напротив только должны были с охотою удовлетворять их желанием, как бы они ни были неумеренны и неблагоразумны. За каждое поставление во священники в то время епископы взимали определенную, довольно высокую, плату, которую еще сами возвышали произвольно и незаконно. Чем более приходилось им ставить священников, тем более для них было выгодно. В виду этого, епископы не только не должны были унимать прихожан, когда они желали себе священников через-чур много, а напротив должны были всевозможно поощрять их к тому, чтобы они желали их как можно более. Если мы допустим весьма возможное предположение, что у нас люди не были более совершенны, чем в Греции, то, судя по тамошним порядкам, не невероятно предположить, что с этим размножением священников епископы позволяли себе даже злоупотребления. В Греции епископы до такой степени обратили поставление священников в простую статью дохода, что ставят решительно всякого желающего, кто, желая поставиться, в состоянии приличным образом заплатить. Но так как, с одной стороны,

1) В позднейшее время норма эта доходила до того крайнего, что при 15 дворах прихода бывало при церкви по два священника, см. Правосл. Собеседн. 1863-го г., кн. III, стр. 54.

453

 

 

правила канонические решительно требуют, чтобы священники были рукополагаемы не иначе, как в известные приходы 1), а с другой стороны, прихожане не могут же содержать стольких священников, сколько бы им ни наставили епископы, то в Греции выдумано ставить священников номинально-приходских или приписных, которые только причисляются к известным приходам, но нисколько не состоят в них действительными священниками, и которые, будучи в сущности бесприходными, представляют собою только кандидатов на имеющие открыться места 2). Нет ничего невозможного, что это злоупотребление существовало и у нас в России. Под 1159-м г. в летописях читаем, что в этом году Ростовцы и Суздальцы выгнали от себя епископа своего Леона, «зане умножил бяше церкви, грабяй попы». В не совсем вразумительных словах летописей, по всей вероятности, разумеется один из видов того злоупотребления, о котором мы говорили сейчас, именно — что Леон умножил количество приходов с тем, чтобы иметь возможность как можно более ставить священников, с которых он брал весьма высокую плату за поставление 3).

Итак, что касается до количества приходских священников в период домонгольский, то, повторяем, необходимо представлять дело так, что не только не чувствовалось в них недостатка, а напротив было их великое изобилие, — что тогдашняя норма превышала нынешнюю приблизительно, по крайней мере, раз в десять.

Пока продолжался период правительственных наборов, забота о замещении приходов священниками лежала на правительстве, которое или само непосредственно вело дело, назначая кандидата на каждый приход из имевшегося у него запаса или предоставляя этот свой запас кандидатов гуртом в распоряжение епископов. После того как правительство устранилось от приготовления кандидатов, забота о замещении приходов священниками не стала делом епископов, которые вовсе не имели в своем распоряжении людей, которых бы они могли ставить, а сполна и исключительно легла на самих прихожан. Умирал или выбывал священник: прихожане

1) 4 всел. соб. пр. 6.

2) Обь этих священниках номинальных и приписных см. новеллу Алексея Комнина у Ралли и П. V, 295: ἀπογεγραμμένοι μεν ὑπάρχουσι καὶ δουλίυούσι τῆ ἐκκλησίᾳ, οὐ λαμβάνουσι δὲ τι, ἀλλἐλπίδι καὶ μόνη τρέφονται προκοπῆς.

3) В Петровском дополнении к архиерейской присяге: „попов (мне архиерею) для прибытку не умножать“.

454

 

 

сами обязаны были найти ему преемника и привести его к епископу; последний же только посвящал его или, если уже он был посвященный, только благословлял. Может показаться с первого взгляда, что эта обязанность приискивать священников составляла в древнее время весьма трудную заботу для прихожан. Но из того, что сейчас выше сказали мы о множестве желавших тогда поступить во священники, следует, что это было вовсе не так. Прихожане разве в крайне редких случаях могли быть поставляемы в необходимость приискивать кандидатов, большею же частью долженствовало быть так, что кандидаты сами являлись к ним в том или другом множестве и им оставалось только выбирать 1). Само собою разумеется, что чем богаче был приход, тем большее должно было являться и число кандидатов. Но и приходы наибеднейшие не должны были оставаться совсем без охотников занять их. Мы сказали выше, что у нас, как и в Греции, вероятно существовал обычай ставить священников только приписных, священников только in spe. Для подобных священников и приходы самые худые составляли все-таки нечто; а так как в древнее время была для священников совершенно полная свобода переходить с прихода на приход, то они охотно должны были занимать и худые приходы на время до приискания лучших, на которые могли перемещаться при первой открывшейся возможности. Судя по последующему, после-монгольскому, старому времени, нужно думать, что если не всегда, то иногда прихожане заключали со священниками контракты, в которых, с одной стороны, давалось обязательство доставлять приличное содержание, а с другой добросовестно и неукоснительно исполнять обязанности 1). Так как с приходов бедных священники могли уйти во всякое время и таким образом прихожане этих приходов подвергались опасности внезапно оказаться совсем без священника, то по сей нет сомнения, причине иногда назначался и прописывался в контракте срок, на который нанимался священник к приходу 3) и ранее которого, подразумевается, он не мог его оставить (А так как в богатых приходах прихожане могли наоборот отказывать священникам от мест по истечении договоренного или контрактного

1) Малорусская пословица говорит: „А бы люде, а поп буде“.

2) Образец позднейших таковых контрактов или „порядных“ см. в Актах. Юридич. 1838-го г. № 185.

3) Ibid.

455

 

 

времени: тο в этих приходах уже не прихожане были в зависимости от священников, а напротив священники становились в зависимость от прихожан, cfr в Акт. Ист. т. V, № 122).

Сейчас помянутое нами право перехода состояло в том, что священник, поставленный на один приход, во всякое время (поскольку не связан был договором), по своей доброй воле, мог оставить его и пойти искать себе другой не только в пределах своей собственной епархии, но и где бы то ни было в чужих епархиях. Для этого требовалось только, чтобы священник запасся от архиерея так называемой отпускной грамотой, из которой бы явствовало, что он есть не самозванец, а действительно поставленный священник и что он не состоит под запрещением. С этой грамотой он искал себе нового прихода, и когда находил, то утверждаем был архиереем на новом месте посредством грамоты благословенной. Так как всякому человеку естественно желать лучшего, то само собою разумеется, что священники не упускали пользоваться правом перехода, стремясь с худших приходов на лучшие, а из этого следует, что они представляли собой людей более или менее бродячих, были пастырями, которые как можно чаще старались менять своих овец 1).

Со всею вероятностью или, лучше сказать, с совершенною несомнительностью должно предполагать, что у нас в период домонгольский, по подобию Греков, были ставлены в приходские священники не только белые священники, но и монахи или иеромонахи. В империи Греческой с весьма древнего времени, с самого Константина Великого, сделано было значительное ограничение относительно принятия в клир мирян (см. выше стр. 448), так что иные епископы должны были нуждаться в клириках. Пред епископами были монахи, которые представляли собою мирян, отказавшихся от мира, которые освобождены были от всех обязательств мирских (ибо это так было) и которые отданы были в подчинение им — епископам: ясно, что ничего не было легче, как прийти последним к мысли брать необходимых клириков из них. Так это и случилось: соборы дозволили епископам «по необходимой надобности» брать

1) В древнем святительском поучении новопоставленному священнику со держится между прочим предписание последнему от лица епископа: „а к ней же церкви поставлен еси, не оставити (ти) ея во все дни живота своего“, — в Памятнн. Павлов. col. 108. Но это предписание у нас, как и в Греции, оставалось совершенно мертвой буквой.

456

 

 

клириков из монахов 1), а гражданская власть с своей стороны и еще значительно ранее соборов прямо предписала это 2). В древнейшее время, как это необходимо думать, ставили в приходские священники не иеромонахов, а белых священников, взятых из монахов, в чем есть существенное различие, ибо последние переставали быть монахами и освобождались от тех обетов монашеских, которые несовместимы с пастырством, а первые не перестают быть ими и не освобождаются ни от каких обетов и как таковые, собственно говоря, не могут быть пастырями 3). Но между теми и другими не было никакого видимого различия, ибо монахи, поставлявшиеся в белые священники, не освобождались от данного ими и совместимого с пастырством обета целомудрия и поставлялись без предварительной женитьбы, которая вовсе не составляет необходимого условия священства, а различие невидимое, то различие, что монах есть ученик, а не учитель, повинующийся, а не начальствующий (собора в храме Софии пр. 2), в позднейшее время, с потемнением и потускнением истинного взгляда на монашество, с утратою живого и отчетливого представления о том, что составляет его сущность, перестало быть помнимо и примечаемо. Вследствие этого иеромонахи явились тем же или пошли за то же, что и белые священники из монахов, т. е. за настоящих священников с полною правоспособностью пастырства. После этого смешения иеромонашества с настоящим священством, в Греции начали замещать места приходских священников монахами таким образом, что не ставили белых священников из монахов, а назначали на места иеромонахов, что продолжается и до настоящего времени. Брать приходских священников из монахов первоначально заставила нужда. Но впоследствии к нужде присоединились еще две причины. Во-первых, многие иеромонахи предпочитали свободную жизнь на приходах жизни в монастырях, и вследствие этого постарались достигнуть того, чтобы дело нужды превратить в дело обычное. Во-вторых, особый, водворившийся в церкви Греческой, а точнее говоря — созданный монахами, обычай. Право исповеди не принадлежало в Гре-

1) 4 всел. соб. пр. 4

2) Закон 398 года: Si quos forte episcopi deesse sibi clericos arbitrantur, ex monachorum numero rectius ordinabunt: non obnoxios publicis privatisque rationibus cum invidia teneant (поясняет закон свой мотив), sed habeant jam probatos,—Cod. Theod. lib. XVI, tit, II, leg. 32, cfr Новеллы Юстиниана 5, гл. 8, и 123, M. 15.

3) Cfr в Πηδάλιον’е к 4 пр. 4-го всел. соб. прим. 2.

457

 

 

ческой церкви eo ipso каждому священнику, а давалось архиереями только некоторым священникам, более способным к ее совершению. Монахи успели достигнуть того, чтобы это право исключительно сосредоточилось в их руках, т. е. чтобы духовничество исключительно было поручаемо иеромонахам (обстоятельно см. ниже). Так как не везде и не во всех местностях было столько монастырей, чтобы миряне без затруднения могли ходить в них на исповедь, то ввелся обычай, чтобы иеромонахами духовниками были снабжаемы приходы. У нас не было никакой нужды ставить иеромонахов в приходские священники, потому что никогда и нигде у нас не могло чувствоваться недостатка кандидатов из мирян; но о второй, указанной выше, причине (стремление иеромонахов на приходы), заключая по последующему времени, нужно думать, что она была сильна у нас столько же, как и в Греции. Относительно духовничества мы не доходили до такой совершенной крайности, как Греки, однако есть вся вероятность принимать, что и у нас иеромонахи были предпочтительными духовниками перед белыми священниками. Таким образом, необходимо думать, что у нас в период домонгольский, как в современной ему Греции и как у нас самих в последующее время, были приходскими священниками не только белые священники, но и монахи или иеромонахи. В настоящее время приходские священники из иеромонахов называются у Греков игуменами; ниже увидим, что в позднейшее время они и у нас назывались так же; из этого следует то заключение, что так назывались они у Греков и у нас и в древнее время. Когда мы встречаем в летописях наших известия, что какое либо дело сделали «вси игуменн и попове», то более чем вероятно, что каждый раз должно разуметь не одних только игуменов монастырей, но и иеромонахов, игуменивших у приходских церквей.

Мы Русские не можем представить себе мирского или приходского священника иначе, как человеком женатым. Между тем женитьба или супружество нисколько не необходимо для священства и священником может быть совершенно безразлично как человек женатый, так и холостой, в последнем случае с тем ограничением, что не может жениться после посвящения или что женившись должен оставить священство (и не только безразлично, но по идее и столько же бы предпочтительно, сколько девство предпочтительнее супружества) 1). Обязательный (и весьма благоразумный) закон, чтобы

1) Правила канонические, запрещающие клирикам брак после посвящения, исключая чтецов и певцов: Апост. 26, Трульск. соб. 6.

458

 

 

священники были непременно женаты (ибо идея и практика иногда вещи совсем различные) явился у нас весьма давно: не позднее как со времени св. митрополита Петра у нас было требуемо, чтобы вдовые священники шли в монахи или оставляли священство. Но так как в сем случае мы не последовали примеру Греков, которые допускали и допускают холостых священников 1), а установили закон сами собой, то необходимо думать, что мы дошли до него не сразу и что таким образом в период домонгольский его еще не существовало. Митрополит Георгий, повторяющий в своем уставе 1-е правило Неокесарийского собора: «поп, аще женится, преставити от чину...» дает знать, что случаи поставления холостых в священники бывали. Впрочем, вообще необходимо думать, что случаи бывали очень редко и представляли собой не более, как только исключения, ибо желавшие девствовать должны были предпочитать священству монашество.

В Западной Руси в XVI в., перед введением унии, как известно, было не малое количество священников двоеженцев (что должно понимать отчасти так, что они были ставимы из двоеженцев, а отчасти и так, что уже, будучи священниками, вступали во второй брак, — относительно последнего имеем совершенно ясные свидетельства). Так как эти священники были у нас в XIV — ХV веке (свидетельства, относящиеся ко времени митр. Киприана) и так как они были у Греков и в древнее время и во время, соответствующее нашему периоду домонгольскому 2): то более чем с вероятностью надлежит думать, что они были у нас и в продолжение периода домонгольского.

Существовало и допускалось у нас в период домонгольский замечательное злоупотребление относительно поставления во священ-

1) Относительно древнего времени см. новеллу Юстиниана 123, гл. 14, и Царские книги, кн. III, тит. I, § 27; относительно ХVII века у Арсения Суханова в Проскинитарии, в беседе с патриархом Александрийским Иоанникием, читаем: «Арсений рек: мощноль неженатого в попы поставити? И патриарх рек: мощно, и указал на своих предстоящих, и те неженаты поставлены в попы, и паки рек патриарх: мощно поставить и неженатаго, только ему не мощно будет после поставления жениться, а если женится, не будет поп» (Синод. ркп. № 574, л. 59. Впрочем, относительно настоящего времени в Афинах уверяли нас, что в священники ставятся непременно женатые и притом только уже более или менее достаточно пожившие в браке и имеющие детей).

2) Трульск. соб. пр. 3, указ патр. Алексея († 1043) у Ралли и П. V, 28, Вальсамон ibid. II, 23.

459

 

 

ники, объясняемое нуждой времени. Бедные и вообще простые люди довольно долгое время после принятия христианства чуждались у нас церковного венчания браков, находя его нужным только для бояр, а сами довольствуясь браком мирским, наследованным от язычества (обстоятельнее ниже). Но в священники набольшею частью ставились люди бедные и простые. Нет сомнения, за невозможностью находить достаточного количества кандидатов во священники, венчанных по христиански, в период домонгольский допускалось, чтобы ставимы были во священники и не венчанные, а вступившие в брачное сожитие посредством мирских браков, с тем только условием, чтобы они венчались пред посвящением, при чем, если были дети, то привенчивались (также ниже). В Уставе белеческом митр. Георгия читается: «аще (кто) не венчался будет, не достоин поповства, да венчався с женою станет попом, достоин бо ся венчати, аще и дети будут» 1).

В том же уставе митр. Георгия читаем еще правила относительно поставления во священники:

«Аще в поганстве грехи будет сотворил, развее душегубства, а по крещении будет не согрешил, станет попом».

«Аще кто научится грамоте, а будет души не погубил, а жену понял девою и в татьбе будет не вязан, а ин грех сотворил будет, да покается о них ко отцю (духовному) и схранит епитемью, и будет поп».

«Аще обручена жена будет дьяку, а умрет, не совокупився с нею, достоин ему, иную поимше, стати попом».

«Аще будет на лици знамение, аки кровь, не может стати попом».

Кроме священников причты церковные состояли у нас в древнее время, так же как и в настоящее, из диаконов, дьячков и пономарей.

Не имеем положительных свидетельств, но по аналогии с

1) Ркп. Троицкой Лавры Λί 204, л. 266. В Волоколамск. ркп. № 566 и в Синодальн. ркп. по Опис. Горск. и Невостр. № 326, в которых находятся отрывки из устава Георгиева, это правило читается: «Аще ли дьяк без венчания жену поял есть, а будет достоин поповства, то венчався с нею станет в попы». Если бы было первоначальным сие последнее чтение, то это значило бы, что терпели на местах таких дьяков, которые, быв поставлены холостыми, вступили потом в брак без церковного венчания (в другом месте первой ркп. правило читается, как в Лаврск.).

460

 

 

церковью Греческой и по заключению от позднейшего времени 1) нужно думать, что дьяконы не считались у нас в древнее время необходимостью всякого мало-мальски порядочного прихода, а, напротив, что они были чрезвычайно редки — в епископских кафедральных соборах, в соборах уездных, а за тем еще при весьма немногих церквах 2). Так как дьяконы должны были считаться необходимыми или, по крайней мере, желательными при служениях праздничных — на храмовых праздниках приходов, то вероятно было бы предполагать, что они были распределены по епархиям так, чтобы каждый приход имел удобство привозить их к себе на нужное время, т. е. как-нибудь по большим или меньшим округам; но пока относительно этого мы не имеем совершенно никаких сведений. У Греков в общежитии: и просторечии диакон назывался и доселе называется уменьшительно διακός 3), откуда наш дьяк. В древнейшее время и у нас он назывался одним и другим именем, а потом второе имя было усвоено у нас чтецам и певцам, о чем скажем сейчас ниже.

Правила, читаемые в наших канонических сочинениях периода домонгольского относительно поставления в диаконы:

У митр. Георгия в Уставе:

«Аще ли поп ставит покаяльного сына диаконом, аще будет прежде поятья жены своея с иными блуд сотворил, не достоит его поставити и лише осуждение приимет» (Первые слова, по всей вероятности, нужно понимать так, что если священник духовник даст своему духовному сыну свидетельство, что он достоин в дьяконы).

У Кирика в Вопрошании:

«Аще кто холост буда (будучи) сотворит блуд и от того ся детя родит, не достоит поставити диаконом».

1) См. вопросы Феогноста, епископа Сарайского, и одно поучение митр. Киприана в Памятнн. Павлов. coll. 132, § 6, и 236 fin. В древнее время не было таких кандидатов на священнослужительские места, которые бы могли быть поставлены только в диаконы, но не в священники, а сами кандидаты, конечно, предпочитали искать священства, а не диаконства; что же касается до прихожан, то не повелось иметь диаконов, и прихожане не заботились о них, тем более, что они представляли собою лишних церковников. которых надлежало бы ружить.

2) По грамоте Всеволода церкви Ивана Предтечи на Опоках, — церкви соборной, в которой имела быть вседневная служба, одному дьякону при многих попах полагается служить только по субботам и по воскресеньям (Русскк. Достопамм. I, 78).

3) А дьяконица — διάκισσα.

461

 

 

«Оже девку растлит, и паки ся оженит иною, недостоит поставити».

(Если ищущий диаконства будет виновен в татьбе), — аже будет татьба велика, а не уложат ее отай (не уладят дела относительно ее тайно), но сильну прю составят перед князем и перед людьми, то недостоит того ставити диаконом, и ожели окрадеться (будет виновен в воровстве), а то уложат отай, то достоит».

«Аже паробка (слугу, холопа) господа вяжут (и) бьют украдшаго что-либо, достоит ставити».

Относительно поставления в священники и диаконы должно составлять предмет величайшей заботливости со стороны епископов, чтобы не были поставляемы люди по чему-нибудь недостойные. По этому у нас в след за Грецией требовалось, чтобы поставление имело место не иначе, как после того, когда о достоинстве ищущего поставления засвидетельствует его духовник с другими семью (шестью) знающими его священниками 1).

Относительно иподиаконов, занимающих середину между диаконами и дьяками, в Правиле митр. Иоанна предписывается, что они должны вступать в брак до посвящения, а иначе погубляют свой чин, и вместе с тем дается знать, что прежде дозволялось им жениться и после посвящения (Может быть перешла к нам от Греков остававшаяся у последних по злоупотреблению практика, которую относительно диаконов установляет Анкирский собор в пр. 10).

Дьячек есть уменьшительное от дьяк и собственно должно бы было дьячек. В письменных актах древнего времени не употребляется уменьшительная форма дьячек, но всегда дьяк (как в Малороссии и до сих пор: дяк). Служитель церковный, который у нас назван был именем дьяка, а после стал называться дьячком, у Греков назывался и называется ἀναγνώστης — чтец и ψάλτης

1) Деяния Владимирского собора 1274 г. в Памятнн. Павлов. col. 91 sub fin. Духовник со всеми прочими священниками должен был приезжать к архиерею, чтобы засвидетельствовать о достоинстве поставляемого, а когда это было затруднительно, должен был приезжать один, а от прочих священников привозить заручную удостоверительную грамоту, — ibid. col. 424 (в позднейшее время, в XVI веке, это делалось так, что ставленника исповедал архиерейский иеромонах в присутствии семи городских священников и свидетельствовал об его достоинстве пред этими последними: рассказ Артемия, игумена Троицкого, на суде о своем поставлении).

462

 

 

певец. Наше русское название чтецов и певцов — дьяк, как они у Греков не называются, есть греческое уменьшительное имя дьяконов, перенесенное на них с последних. Относительно этого перенесения должно думать следующее: так как чтецы и певцы носят одну и ту же богослужебную одежду с диаконами—  стихарь, то первоначально называли их у нас одним и тем же именем с первыми — диаконами и диаками, причем, если нужно было отличить настоящих диаконов от чтецов и певцов, прибавляли к имени прилагательное «урарный» 1) (орарный); но потом было принято различать одних от других тем, что настоящих диаконов стали называть полным их именем — диакон, а вторых их уменьшительным именем — дьяк. В древнее и вообще в старое время дьячки (дьяки) были у нас не только церковными причетниками, но и своего рода чиновниками светскими, хотя это и запрещают правила церковные. В древнее время люди грамотные, и особенно люди умеющие писать, — ибо и в настоящее время уметь читать и писать не совсем одно и то же, а в древнее время было и совсем не одно и то же (уставное письмо) — составляли величайшую редкость; а между тем никакая община или никакой приход не мог совсем обходиться без человека грамотного и умеющего писать, ибо иначе нельзя было бы написать никакого акта и нельзя бы прочесть никакого акта написанного: церковные певцы-чтецы или дьяки, поелику оны уже по своей должности обязаны были быть грамотными, вместе с этой непосредственной должностью обязывались быть и приходскими писарями и читарями 3) (от этой второй и второстепенной должности церковных дьяков получили название дьяков и все вообще писаря) 4).

1) «Дьякон урарьный» в Хронике Амартола, — ркп. Моск. Д. Акад. № 100, д. 193 и об., «дьяк уларьный» в Узаконении Константина, — Русскк. Достопп. II, 182 нач.

2) По свидетельству Ейнгарда, Кард Великий, начавший учиться писать в зрелых летах, не мог выучиться искусству письма надлежащим образом: temptabat et scribere, sed parum successit labor praeposterus ac sero inchoatus,— Tita Caroli M., § 25 fin.

3) Обязательства дьячков позднейшего времени быть мирскими писарями см. в Акт. Юрид. 1838 г., №№ 285, 286 и 302, cfr Уложение царя Алексея Михайловича, гл. X, ст. 248, гл. XI, ст. 4.

4) В грамоте Всеволода у церкви Ивана Предтечи на Опоках при многих священниках полагается один дьяк (Русскк. Достопамм. I, 78): из этого следует, что его обязанность была читать, а что пели — сами священники (т. е. те из них, которые не служили).

463

 

 

По 17-му апостольскому правилу дьяк не может быть двоеженцем. Но гражданскими греческими законами, равно как и на деле в Греции им дозволялось двоеженство, с условием в законах, но не всегда на деле, чтобы двоеженцы не были ставимы в диаконы и священники 1). Вероятно, что и у нас в период домонгольский было так, как у Греков было на деле. Определенный греческими гражданскими законами возраст для дьяков был 18-летний 2), но на самом деле их ставили и гораздо ранее, — как только дитя в состоянии будет читать и петь (восьми лет и даже шести и трех!) 3). Как было у нас в период домонгольский, не имеем сведений.

В летописи упоминаются дьяки, которым гуменцо прострижено, но которые не поставлены, т. е. дьяки, которые посвящены, но не поставлены на места 4). Что такое были эти дьяки, посвященные, но не имеющие мест, из летописи ясно не видно; но необходимо думать, что желавшие поступить в духовное звание заранее посвящались в дьяки, как это было весьма обычно и в Греции 5), чтобы быть та-

1) У Ралли и П. I, 211 и 212, II, 23 и 24 (Вальсамон того мнения об этом двоеженстве дьяков, что второбрачный не может быть поставлен в дьяки, но что дьяку, овдовевшему в дьячестве, дозволительно жениться во второй раз).

2) Новелла Юстиниана 123, гл. 13.

3) Арменопула Prochir., append. tit. IV, § 9 (по-славянски в Памятнн. Павлов. col. 464), Вальсам. у Ралли и П. I, 66—68.

4) Ипатск. летоп. под 1148-м г., 2 изд. стр. 259 fin. «Аче и дьяк, а гуменьце ему прострижено, а не поставлен будет»...

5) См. Вальсамона в толков. на 33 правило шестого всел. соб. и на 14 пр. седьмого всел. соб., — у Ралли и П. II, 381 и 616 sqq (Кроме этих дьяков безместных, в Греции были еще, так сказать, полудьяки: непосвященные в дьяки епископами, но носившие или стрижку и одежду дьяческие, о которых ниже, или только одну последнюю, и иногда то или другое с детства,— 14 пр. седьмого всел. соб. и Вальсамон ibidd.; у последнего стр. 616: ὁρῶμὲν τινας νηπιόθεν μελανειμονήσαντας.... καὶ κουρὰν δεξαμένους μὴ διὰ χειροθεσίας τοῦ έγχωρίου ἐπισκόπου — «видим некоторых, в детстве надевших одежду клириков», — которая долженствовала быть черная, — «и острижение принявших не от руки местного епископа», а — подразумевается — от руки не священной, начавших носить стрижку клириков просто по своему и родителей своих произволу. В славянском переводе Номоканона Схоластикова, в прибавочных статьях к самому Номоканону, полудьяки — дети называются дьячцами: «аще ли кто детеск сы, ли мирскым ли мнишескым чином или дьячець *), осквернится ох некоего мужа»,

*) Приводимые слова читаются в Последовании исповеди, усвояемом Иоанну Постнику: на греческом „дьячець“ — παπαδίτζης, — Io. Morini De poenitentia, прибавдл. p. 86 sub. fin.

464

 

 

ким образом кандидатами возможно действительными, как бы признанными. До приискания мест эти дьяки вероятно частным образом дьячествовали в приходах, к которым принадлежали по рождению или в домах у богатых людей и вообще везде, где их частным образом нанимали. В случае особенных нужд эти дьяки должны были идти на войну с прочими гражданами 1).

Будучи не только церковными чтецами и певцами, но и приходскими секретарями или писарями, дьяки в древнее время, как это необходимо думать, были не то, что в настоящее время дьячки, а лицами в приходах более или менее или, по крайней мере, до некоторой степени важными и влиятельными 2).

Пономарь есть греческое παραμονάριος, что происходит от παραμένω и значит человека, пребывающего при чем-нибудь, стерегущего что-нибудь. Греческие парамонари, обыкновенно жившие при самых церквах и бывшие их смотрителями, имели своею обязанностью содержать церкви в чистоте, приготовлять их для богослужения и прислуживать священникам во время совершения его последними 3). Как клирики, состоявшие при священных местах

ркп. Моск. Д. Акад. № 54, лл. 73 об. и 127 об. Весьма вероятно, что эти полудьяки или как бы самодьяки были и у нас. В тех же прибавочных статьях сейчас указанного Номоканона дается знать, что в Греции они позволяли себе надевать в церкви богослужебную одежду: «аше диак алаксается — греч. ἀλλαξάεται, ἀλλάσσεται, собственно переодевается, но в церковном языке — надевает богослужебную одежду, — нехеротонисан, да имает епитемию 3 лета», л. 90).

1) Ипатск. лет. ibid.

2) Дьяки или дьячки, искавшие дальнейшей промоции в дьяконы и священники, должны были представлять епископам свидетельства от своих духовных отцов в том, что они достойны священства. Дьяк, получивший от духовного отца такое свидетельство, что делаюсь большею частью заблаговременно, в древнее время носил особое название «покаяльника» (как совершивший требуемое покаяние, — см. Устава белеческого митр. Георгия по нашему изданию правила 17, 45, 61, 70, 91 и 164).

3) В отношении к своим церковным обязанностям они соответствовали параекклесиархам соборных церквей и монастырей, которые имели екклесиархов (самые екклесиархи монастырские иногда называются парамонарями). При церквах малых, вероятно, они были и сторожами их в собственном смысле этого слова; при церквах же больших, вероятно, они имели под собою сторожей, как своих помощников (у Константина Порфирогенита в De ceremoniis, по изд. Миня рр. 173 и 261, упоминаются προσμονάριοι, которых как будто должно отличать от парамонариев и под которыми как будто должно разуметь именно сторожей).

465

 

 

и обращавшиеся с священными предметами в теснейшем смысле этого слова, они обыкновенно избирались из людей почтенных (как кажется, преимущественным образом из безбрачных или вдовых; бывали примеры избрания из парамонарей в патриархи: Петр Кнафей Антиохийский). Наших древних пономарей не следует представлять себе смотрителями церквей, ибо наши церкви были очень незначительны, чтобы иметь нужду в смотрителях: но относительно их обязанностей церковных нужно полагать, что они были одни и те же с обязанностями греческих парамонариев и что чтецами и певцами левого клироса они стали только в позднейшее время 1). Не имея обязанности петь и читать, они могли быть поставляемы и из людей совсем безграмотных, что, как кажется, большею частью и было 2). Но так как они должны были входить в алтарь (для его метения и вообще чищения, для зажигания в нем свечей, для приготовления и подавания кадила), то было требуемо, чтобы они были «от чистых», т. е. из единобрачных 3).Дьяки и пономари, в отличие от священников и диаконов, назывались общим именем причетников 4).

1) Грамота Всеволода Новгородск. Софийск. собору называет пономаря «свещегасом» (у преосв. Макария, т. II, изд. 2 стр. 383 нач.), а архиепископ Новгородский Геннадий в конце XV в. — «свещеносом» (Акт. Ист. т. I, стр. 144, col. 2). Имеем свидетельства, что в некоторых даже больших, соборных, церквах не было пономарей, так что их, по всей вероятности, заменяли сторожа, которые прямо называются в штатах этих церквей (а сторожа, конечно, уже не пели и не читали на левом клиросе), — грамота Всеволода церкви Ивана Предтечи на Опоках (Русскк. Достопп. I, 77 sqq.); а с другой стороны имеем указания, что иногда пономари были вместе и сторожами церквей (в житии Меркурия Смоленского пономарь называется стражем церковным).

2) В актах нигде не говорится, что в диаконы и попы ставимы были пономари, но всегда дьяки. На основании этого должно предполагать, что в пономари ставимы были люди безграмотные, которым не могло быть дальнейшей промоции.

3) Деяния Владимирского собора 1274-го г. в Памятнн. Павл. col. 99, cfr митр. Киприана ibid. col. 259 и также неизвестного, ibid. col. 124 fin., (а если дьякам разрешалось двоеженство, то они не имели нужды входить в алтарь). — По одному древнему святительскому поучению новопоставленному священнику, пономари не постригались епископами, как дьяки, а только получали от них благословение на отправление своих обязанностей, — у Павл. ibid. col. 105.

4) В сейчас помянутых деяниях Владим. собора, ibid. col. 91. Причетник от причитати (ibid. col 86) т. е. к церкви, есть перевод греческого κληρικός (в Ник. Кормч. гл. 42, выписки из новелл Юстиниана). О разделении у Греков всех членов клира на два класса: ἱερώμενοι — высшие, от епископа до иподиакона,

466

 

 

В несобственном смысле принадлежат еще у нас к церковным причтам просфоропеки или просвирницы (просвирни, просвирёны), т. е. особые при церквах женщины, вдовы или незамужние девицы, приготовляющие для них просфоры. Эти просфоропеки или просвирницы явились у нас не с самого начала, а после половины XII и не позднее второй половины ХIII в. 1). В Греции не было и до настоящего времени нет наших просвирниц и там дело с просфорами имеет себя так, что для церквей их пекут обыкновенные булочники и хлебники, у которых они покупаются, а частные люди, желающие помянуть на просфорах живых или мертвых (т. е. принести их в церковь для вынутия), отчасти покупают их у тех же булочников и хлебников 2), отчасти пекут сами 3). Так было и у нас по крайней мере до половины XII века, ибо в вопрошании Кириковом читаем вопросо-ответ: «прашах: единою просфурою достоит ли служити? (рече:) аже будет далече, яко в селе, а негде будет взяти другое просфоры, то достоит; аже будет близь торг, где купити, то не достоит, — аже ли како где не будет, по нужи достоит».... Но у нас греческие порядки были совершенно неудобны, ибо у нас не только не было особых булочников и хлебников в селах, но и в иных городах они приготовляли свои произведения не каждый день, а только в известные дни недели, именно — к недельным базарным дням, почему и просфоры пекли только к этим дням (для сел) и под воскресенья (для своих городских церквей). Вследствие этого у нас даже в иных из городов не служили в будни литургии за невозможностью достать просфор, а в селах, привозя просфоры из городов с базаров, принуждены были служить на просфорах испеченных Бог знает когда, совсем старых и зачерствелых 4). По причине

и κληρικοί — все прочие, см. у Вальсамона в толков. на 77 пр. Трульск. соб. у Ралли и П. II, 485.

1) В половине XII века их еще не было, см. Кирика сейчас ниже, а в так называемом уставе Владимира по списку конца XIII века они уже есть (Карамз. к т. I прим. 506: «а се церковные люди: игумен, поп..., проскурница»...)

2) В греческих городах можно видеть и слышать, как разносчики-булочники идут с корзинками и кричат: καλὰ προσφοράκια, т. е. хорошие просвирки!

3) Поэтому в Греции продаются печати для просфор (деревянные) и всякий порядочный хозяин имеет их.

4) Известен рассказ в житии преп. Феодосия Печерского, что он в своем Курске, видев, как не поются литургии за невозможностью доставать просфоры, сам решился стать просфоропекарем и продавцем их. Дело должно по-

467

 

 

этого крайнего неудобства порядков греческих у нас и сделано было то нововведение против Греков, что поставлены были при церквах особые женщины для печения просфор (каковое нововведение, как мы сказали падает на пространство времени от половины ХII до второй половины ХIII в.). Есть большая вероятность думать, что должность просфоропек не была создана у нас совсем вновь, но что ими были сделаны или стали женщины, уже прежде бывшие при церквах в другой должности. В Греции с древнего до настоящего времени было и есть, a у нас было в древнее и старое время так, что мужчины и женщины становились в церквах за богослужением не вместе или смешанно, а особо одни от других: где были верхние галереи или так называемые полати, мужчины становились внизу, в самой церкви, а женщины на сих полатях; где их не было, мужчины в передней половине церкви, а женщины в задней, отделенные от мужчин особым возвышением пола своей части и особой решеткой (обстоятельнее ниже). Для смотра за женскими половинами церквей, для поставления в них свеч пред иконами во время богослужения и пр., в Греции были (и до сих пор есть) при церквах особые женщины, которые собственно и попросту не знаем как назывались, но которые почетно величались и титуловались диакониссами 1). Есть большая вероятность думать, что эти диакониссы или смотрительницы женских отделений церквей были и у нас и что они то и стали у нас просфоропеками, соединив в себе две должности. И не только весьма вероятно предполагать, что у нас эти диакониссы были, но даже едва ли не должно будет усвоять им за древнее время особое, так ска-

нимать так, что в Курске (как должно подразумевать, и в других подобных, т. е. небольших городах) булочники пекли просфоры только к воскресеньям, так что в будни их нельзя было достать. У митр. Георгия читаем в Уставе: „проскуры аще изыдет 8 днии, не пети ею“, и еще: „аще будет проскура расселася, а иное не будет проскуры“... У Кирика в Вопрошании: „просфурою, рече, достоит просфумисати за две недели“, т. е. просфора годна для службы в продолжении двух недель. Эти правила, непонятные при нынешних порядках, весьма понятны из того, что мы сказали выше. У Кирика в Вопрошании есть наставления о том, какие женщины не должны печь просфор (у Павл. в Памятнн. coll. 50 и 59): их должно относить не к особым просфоропекам, которых не было, а ко всяким домовым хозяйкам (которые пекли для себя сами, если не хотели покупать). Это отсутствие у нас особых просфорниц по крайней мере в продолжение полутораста лет и происходившие отсюда величайшие неудобства — для господ, плохо разумеющих историю, весьма поучительный пример того, как и до вещей самых простых люди додумываются весьма не скоро.

1) Вальсамон у Ралли и П. IV, 477. Cfr ibid. V, 231.

468

 

 

зать, совсем причетническое значение. Вальсамон о современных ему диакониссах Константинопольской св. Софии говорит: «в святейшей церкви престола Константинопольского диаконисы рукополагаются (προχειρίζονται, точно — проручествуются), и не имеют только одного участия в жертвеннике (в котором имели участие древние диаконисы, о которых он говорит выше), но церковничествуют многое (ἐχκλησιάζουσι δὲ πολλά) и заведуют по-церковнически (ἐκχλησιαστικῶς) женским отделением церкви» 1). Не совсем понятное «церковничествуют многое» в связи речи заставляет подозревать, что тут дело идет о пении диаконисами тех церковных служб, которые могут быть петы вне алтаря 2). Это подозрение превращается в уверенность, когда мы припомним другие, сами по себе тоже не совсем понятные свидетельства. В слове на обретение мощей св. Климента Римского, рассказывающем историю этого обретения, совершенного Константином философом, первоучителем Славянским («Слово на принесение мощем, историческую имуще беседу»), говорится, что когда обретенные в море и принесенные в город (Херсонес) мощи были поставлены в одной церкви, то по приказанию архиепископа было совершено всенощное бдение «до полунощи убо мужеским полом, а от полунощи до утра черноризицами и благоверными женами, обычай так сущь верными теми (sic) до скончания». Архиепископ Новгородский Антоний в своем Константинопольском Паломнике говорит, что в Софии Константинопольской недалеко от южного бокового алтаря есть место, где «мироносица поют» 3). Снесение приведенных мест не оставляет в нас никакого сомнения в том, что в Греции, везде или по крайней мере инде, совершаемы были под руководством наших диаконис так сказать совсем женские внеалтарные церковные службы, т. е. службы, отправлявшиеся или пившиеся исключительно женщинами 4). Есть некоторые

1) У Ралли и П. IV, 477.

2) А могут быть петы вне алтаря и не священниками, как знает, а может быть и не знает, читатель, все церковные службы, за исключением литургии. В других случаях Вальсамон употребляет слово ἐκκληαιάζειν в смысле: находиться в церкви (и именно — или вообще находиться в церкви или находиться в самой церкви, а не притворе), — у Ралли и П. IV, 8 bis, 426 fin., 461 bis. Но с прилагательным πολλά это значение, очевидно, к слову не идет.

3) По изд. Савваитова col. 62.

4) Серединск. О богослужении западной церкви, III, 16: «В некоторых местах (на Западе) есть капитулы, состоящие из женщин знатного происхождения, которые потому носят название канонисс (canonichessa); они отправляют в ве-

469

 

 

основания предполагать, что и у нас нечто подобное было в древнее время. В Стоглаве читаем: «Безчиние (творится) у проскурниц: боголюбцы дают проскурням деньги на проскуры о здравии или за упокой, и она спросит имени о здравии, да над проскурою сама приговаривает, якоже арбуи в Чуди, а за упокой также мертвых имян спрашивает, да над проскурою приговаривает, а те проскуры попу дает, и поп людем дает и к себе относит, а на жертвеннике тех проскур о здравии и за упокой не проскомисает» (Глава 5, ответ на 11 вопрос); а в деяниях Владимирского собора 1274-го г., по всей вероятности, разумеются те же проскурницы под некиими несвященными, о которых говорится, что они «освящають приносимая к церкви плодоносия, рекше крупы или кутья за мертвыя» (у Павл. col. 98, § 6). Можно, конечно, предполагать, что наши просфорниды усвоили себе свое странное как бы священствование без всякого повода; но вероятнее предполагать повод и именно — что сейчас указанное было малым и искаженным остатком их древнего причетничества.

Кроме священников приходских, в домонгольской, как и в последующей старой Руси, был еще особенный, весьма немалочисленный класс их — именно священников домовых. В Греции с древнего времени предоставлено было всякому желающему иметь для себя свою домовую церковь, пользуясь каковым правом имели их большая часть знатных и вообще состоятельных людей 1), при чем дело относительно их должно быть понимаемо вовсе не так, что они были устрояемы в самых домах, в особых комнатах, как теперь у нас, а так, что они устроялись особыми небольшими зданиями на дворах. От Греков обычай иметь такие церкви перешел и к нам Русским. Мы не имеем положительных сведений, до какой степени был у нас распространен и силен обычай иметь эти церкви в период домонгольский, но есть вся вероятность предполагать, что он был распространен столько же, как это было в Греции. Иметь небольшую домовую деревянную церковь стоило

чернюю и утреннюю службу, в хоре, в особенного рода мантиях“. Cfr Дюктжа Gloss. Latinit. под сл. Canonicus, t. II. р. 182 fin.

1) Назывались τὰ εὐκτήρια (иногда с прибавлением ἀρχοντικά) и οἱ εὐκτήριοι οἶκοι, см. 6 всел. соб. пр. 31 и соб. двукратн. пр. 12 и толкования к ним, у Ралли и П. II, 371 и 687, и еще ibid. II, 581, 589, 627 fin., IV, 459, V, 31; также у Дюканжа в Gloss. Latinit, под словами Oratorium и Oraculum, у Свицера в Thesaurus под Εὐκτήριον и во всякой хорошей археологической книге.

470

 

 

столько же мало, сколько иметь на дворе лишнее строение; а так как дело, нет сомнения, было поставлено таким образом, что домовая церковь считалась признаком знатности, то необходимо думать, что имели их не только все люди действительно знатные, но и все те, которые тянулись в знать или, иначе сказать, что имели их весьма многие. Титмар Мерзебургский, современник Владимиров, говорит, что ко времени смерти последнего в Киеве было 400 церквей 1); Никоновская летопись уверяет, что в пожар 1017 г. сгорело в нем церквей «яко до семи сот» 2), а по свидетельству Лаврентьевской летописи в пожар 1124-го г. их сгорело в нем «близь шести сот». Эти огромные цифры, совершенно невероятные и невозможные для церквей приходских, нет сомнения, должны быть понимаемы так, что в первой нужно разуметь до трех четвертей, а во второй и третьей — пяти шестых и шести седьмых, если только во всех трех не гораздо более, церквей домовых. Но при всякой домовой церкви, как это мы имеем право заключать по позднейшему времени, держали особых домовых священников. Домовые церкви, конечно, были только в тех больших городах, где жили знатные люди и преимущественно в самом Киеве. Предполагая, что имели их, а с ними и домовых священников, не только действительно знатные люди, но и все те, которые хотели тянуться за знатными и слыть за таковых, мы должны будем представлять дело так, что этих домовых священников было в Киеве и других больших городах весьма и весьма большое количество. Этого однако мало. Данные позднейшего времени заставляют предполагать, что домовых священников было не только весьма большое, но совсем чрезвычайно большое количество. В позднейшее время, как сообщают нам положительные свидетельства, имели домовых священников не только те, которые имели домовые церкви, но весьма многие и из тех, которые не имели последних, — имели за тем, чтобы священники совершали для них все церковные службы, за исключением литургии, на домах, в их моленных или так-называемых крестовых комнатах 3). Не имеем положительных свидетельств, но со всею вероятностью можем предполагать, что это так было и в древнейшее время. Так как содержать домового священника столько же ничего

1) Chronic, lib. VIII, с. 16.

2) I, 124. О пожаре говорят и летописи Лаврентьевская и Ипатская, но, к сожалению, о церквах в них только: „и погореша церкви“.

3) Котоших. гл. ХIII нач.

 471

 

 

не стоило, сколько содержать одного лишнего лакея, и единственный действительный расход на него составляла единовременная плата за посвящение, то необходимо думать, что вообще домовых священников или капелланов имели, если не положительно все те, то, по крайней мере, наибольшая часть всех тех, которых в позднейшее время стали называть общим именем дворянства, и следовательно необходимо представлять дело так, что в Киеве и потом во Владимире — средоточиях этого последнего были целые тысячи домовых священников, что они были переполнены и так-сказать кишели ими 1).

Мы сказали сейчас, что содержание домового священника столько же мало стоило, сколько содержание одного лишнего лакея. Есть основания думать, что в период домонгольский эти домовые священники и на самом деле большею частью были лакеями и холопами тех, для которых они были священниками. Барин отдавал своего раба или дворового выучиться грамоте, затем посылал к епископу для посвящения, и вот ему был священник — его собственный крепостной. Как имели господа из своих крепостных разных ремесленников, псарей, музыкантов, так наряду с ними имели из тех же крепостных и домовых священников. Что дело было не только весьма нередко, но и большею частью так, об этом необходимо заключать из сохранившейся до настоящего времени грамоты патриарха Константинопольского Германа к нашему митрополиту Кириллу 2-му от 1228-го г., в которой патриарх предписывает митрополиту искоренить то злоупотребление, что некоторые в Русской земле ставят рабов во священники, не освобождая их от рабства: «дошло до слухов нашего смирения — пишет патриарх, — что некоторые в Русской стране приобретают куплею рабов, даже и пленников (т. е. нехристиан), и отдают их учиться священной грамоте (подразумевается, — пленников наперед крестив), а потом, когда придут в возраст, возводят их по чину к священнодостоянию, приводя их к епископам, но не освобождают их наперед от рабства, так что и после священного поставления иереи безчествуются рабиим именем 2). Если слух о таком злоупотреблении дошел до патриарха Константинопольского, находившегося притом в 1228 г.

1) До какой степени много было этих священников в позднейшей Москве, это мы увидим впоследствии.

2) В Памятнн. Павлов. col. 79 fin.

472

 

 

в Никее, то необходимо думать, что оно не составляло редкого исключения, а было более или менее общим обычаем 1).

1) На Западе в данном случае дело было совершенно так же, как у нас, и вот каким образом рисует его, помогая нам представлять с некоторою живостью наши порядки, западный писатель первой половины IX века, Агобард архиепископ Лионский: increbuit consvetudo impia, ut paene nullus inveniatur anhelans et quantulumcunque proficiens ad honores et gloriam temporalem, qui non domesticum habeat sacerdotem, non cui obediat, sed a quo incessanter exigat licitam simul atque illicitam obedientiam, non solum in divinis officiis, verum etiam in huma­nis, ita ut plerique inveniantur, qui aut ad mensas ministrent aut canes ducant aut caballos, quibus feminae sedent, regant aut agellos provideant. Et quia tales, de quibus haec dicimus, bonos sacerodotes in domibus suis habere non possunt, non curant om­nino, quales clerici illi sunt, quanta ignorantia coeci, quantis criminibus involuti; tantum ut habeant presbyteros proprios, quorum occasione deserant ecclesias seniores et officia publica. Quod autem non habeant eos propter religionis honorem, apparet ex hoc, quod non habent eos in honore. Unde et contumeliose eos nominantes, quando volunt eos ordinari presbyteros, rogant nos (епископов) aut jubent dicentes: habeo unum clericionem (клиричишка), quem mihi nutrivi de servis meis propriis aut beneficialibus sive pagensibus aut obtinui ab illo vel illo homine sive de illo vel illo pago, — volo ut ordines eum mihi presbyterum (выписка y Гиземра в Kirchengeschichte, — Dritte Periode, Zweiter Theil, cap. III § 7 прим. 12, 4-гo изд. 2 B., 1 Abth., S. 56). В Грузии до позднейшего времени домовые священники у помещиков были из их холопов, и вот что мы читаем об этом в статье: «Упразднение двух автономий», помещенной в Историческом Вестнике Суворина, в январской книжке 1885 г., стр. 34: «священник (крепостной) отбывал личные и поземельные повинности наравне с другими крестьянами и при перекочевке господина нередко можно было видеть его в числе прислуги, нагруженного тяжестью господского багажа; у всякого почти помещика была домашняя церковь, имеющая снаружи вид деревянного амбара с крестиком на крыше, внутри ее был самый незатейливый иконостас, а книги, утварь, антиминс и чаши хранились в кладовой помещика; когда нужно было совершать службу, ключница выносила все вещи в церковь, звала того из слуг, который был священником, — он облачался в ризы и служил; по окончании же службы все запиралось в кладовую, а священник возвращался к исполнению своих обязанностей; священников, как и других своих подвластных, продавали помещики» (В самой Греции запрещено было ставить в священники рабов или холопов, и однако было нечто очень близкое к этому поставлению: в священники вотчин или поместий там повелевалось ставить из числа принадлежавших к вотчинам крестьян, — ἐναπόγραφοί, adscriptii, фермеры, жившие на землях вотчин, см. у Дюканжа в Gloss. Latinit. сл. Ascriptitii, и эти священники имели оставаться крестьянами вотчинников и после поставления, — Царские книги кн. III, тит. I, § XXXII fin.). — В Греции было в обычае, чтобы вельможи поручали своим домовым священникам управление своими имениями, вследствие чего Константинополь был наполнен священниками, искавшими мест домовых священников у вельмож (седьмого всел. соб. пр. 10 и толкования на него). У нас, по всей вероятности, этого не было.

473

 

 

Не из среды высших сословий общества было наше духовенство в период домонгольский; не высока была степень и его просвещения, подобно тому, как и во все последующее время старой Руси. Владимир, как мы говорили выше, имел желание и намерение ввести в России просвещение, — не грамотность только, а именно настоящее просвещение, каково было оно тогда в Греции, из которой он мог его заимствовать. Но это имело быть сделано и неудавшееся начало этому было у нас положено не посредством основания казенных училищ, которых в Греции не было, а посредством водворения у нас частных учителей, которые бы, как это было в Греции, частным образом вели и поддерживали дело образования, содержа у себя на домах частные училища или как бы пансионы и преподавая науки желающим. Этот греческий способ поддержания просвещения, если бы он даже и удался, во всяком случае был бы не для духовенства, а для боярства, в котором Владимир и пытался ввести просвещение, ибо желавшие получать последнее должны были бы на свои собственные средства покупать его у частных учителей, сами платя за учение (обстоятельнее скажем в главе о просвещении).

Не предназначенное быть сословием просвещенным, духовенство наше имело быть только грамотным. В первое время, пока кандидаты во священники были поставляемы правительством, вербуемые посредством особых казенных наборов, очевидно, само же правительство должно было заботиться и об их обучении грамоте. Как именно это было делано, положительных и прямых известий у нас нет; но с одной стороны — существуют некоторые указания, а с другой стороны, дело таково, что само по себе ясно, какое предположение есть тут вероятнейшее. Кандидаты во священники были набираемы правительством для церкви и для епископов; их приготовление должно было состоять не только в обучении грамоте, но и в научении совершать церковные службы и вообще священствовать: по обеим этим причинам кому могло быть поручаемо их приготовление кроме епископов? Не знаем мы, была ли нужда приготовлять кандидатов во священники правительственным образом в Греческой церкви конца X — начала XI века; но такая нужда бывала в ней в древнейшее время, и их приготовляли именно епископы, у которых для сей цели в числе епархиальных чиновников были особые учители 1). Таким образом, необходимо предпо-

1) См. Zhishman’а Die Synoden und die Episcopal-Aemter in d. morgenland. Kirche, S. 149: Διδάσκαλος τῆς ἐκκλησίας, κρατῶν καὶ τά σχόλια τῆς ἐπισκοπῆς.

474

 

 

лагать, что набиравшиеся правительством кандидаты были вручаемы им епископам и что при кафедрах сих последних и под их надзором они и были приготовляемы к священству, т. е. иначе сказать, необходимо предполагать, что, пока продолжался период правительственных наборов, при кафедрах епископов существовали временные школы для кандидатов во священники, которых отличие от школ совсем обыкновенных было то, что учениками были не мальчики, а люди взрослые, ибо таковыми должны быть представляемы кандидаты не только самого первого, но и всех правительственных наборов. Что дело было действительно так, на это мы имеем, как мы сказали, и положительные указания. Новгородский летописец пишет под 1030-м г. о смерти первого Новгородского епископа Иоакима: «преставися архиепископ (читай вместо позднейшей поправки: епископ) Аким Новгородский и бяше ученик его Ефрем, иже ны учаше» 1). Едва ли можно смотреть на эти слова иначе, как не так, что тут говорит один из бывших кандидатов во священники, учившийся и приготовлявшийся к священству при Новгородской епископской кафедре.

Одновременно с тем, как прекратились правительственные наборы кандидатов во священники, должны были прекратить свое существование и сейчас указанные школы при епископских кафедрах. Мы не знаем, была ли бы у правительства охота содержать эти школы на свой счет, — вероятнее нет, чем да; несомненно, что не имели бы никакой охоты содержать эти школы на, свой счет епископы, ибо это значило бы с их стороны жертвовать значительную часть своих доходов, в первое время вовсе не чересчур огромных: во всяком случае, эти школы не могли бы существовать по той весьма простой причине, что они не имели бы учеников. Дети священников могли выучиваться грамоте и научаться совершению церковных служб у своих отцов: с какой же бы стати отцы их стали отдавать их в епископские школы и принимать на себя сопряженные с сим совершенно напрасные хлопоты? Миряне, желавшие пойти во священники, имели учителей грамотности и священствования у себя дома или в тех же священниках или в явившихся везде специальных учителях грамоты, создавших из этого учительства частное ремесло, и затем в наглядной школе своих приходских церквей: имея полную возможность приготовиться к свя-

1) Новгор. лет. 2-я, Софийск. 2-я, Никоновск., Тверск..

475

 

 

щенству у себя дома, с какой стати они имели бы охоту поступать в епископские школы, т. е. бросать свое крестьянство, отправляться в епископский город и там выживать то или другое количество лет? 1) Таким образом, после прекращения правительственных наборов, во все последующее время периода домонгольского, как потом и в дальнейшей старой Руси, кандидаты во священники или вообще в духовное звание получали приготовление к своему служению частным образом и в местах своего рождения и жительства: дети священников и вообще духовных — у своих отцов; миряне, желавшие пойти во священники, отчасти у тех же священников и вообще духовных в их домовых училищах, которые если не немногие из них, то некоторые, как необходимо думать, содержали, отчасти в таковых же домовых училищах мирян или так называвшихся впоследствии, а может быть и тогда, мастеров.

Мы не имеем никаких положительных свидетельств о том, на какой степени высоты находилась грамотность между нашими священниками домонгольского периода; но так как дело велось тогда так же, как после, именно — не состоя ни на чьем попечении и ни под чьим надзором и будучи совершенно предоставлено самому себе: то необходимо думать, что она находилась, также, как и после, на самой крайней степени невысоты и что священники до-мон-

1) Если бы читателю показались странными наши речи, то пусть он при помнит, с какими величайшими усилиями и с каким энергическим участием воинских команд в продолжение ХVIII века сгоняемы были ученики в новосозидавшиеся школы настоящего времени. Cfr в Собр. законн. т. VIII № 5882. — Когда архиепископ Новгородский Геннадий велел было учить приводившихся к нему безграмотных ставленников у себя в доме, то они, поучився мало, просились прочь (Акт. Ист., т. I, № 104). При этом, вовсе не должно представлять себе дела так, чтобы все, желавшие поступить в священники, готовились к нему с детства; напротив, должно быть представляемо как совершенно обыкновенное, что человек проживал мужиком лет до 25—30 и затем принимался за ученье, чтобы, немного поучившись, идти к архиерею просить места (Положительные свидетельства относительно сего за вторую половину XVI — начало XVII века Петра Петрея и других см. у Рущинского в статье: Религиозный быт Русских по сведениям иностранных писателей XVI и XVII веков, помещен. в Чтен. Общ. Ист. и Древн., 1871 кн. 3, стр. 176). Пусть вообразит себе читатель, что в настоящее время вдруг обвялено, что-де ддя священства достаточно знания одной грамоты и что-де желающим учиться ей предоставляется на произвол: учиться в духовных училищах или у себя дома. Что выйдет? Выйдет то, что училища мгновенно опустеют и принуждены будут закрыться и что возобновится старый порядок частных училищ по селам.

476

 

 

гольского периода в большинстве своем были еле-еле грамотны, едва-едва, что называется, брели. Всем известны отзывы о малограмотности наших священников ХV и XVI веков, сделанные архиепископом Новгородским Геннадием и Стоглавым собором. «Се приведут ко мне мужика — пишет Геннадий о кандидатах во священники — и аз велю ему апостол дати чести, — и он не имеет ни ступити, и аз ему велю псалтырю дати, — и он по тому едва бредет...; аз прикажу учити их октении, — и он ни к слову не может пристати: ты говоришь ему то, а он иное говорит» 1). В определениях Стоглавого собора читаем: «ставленики, хотящие во дьяконы и в попы ставитися, грамоте мало умеют; и святители истязуют их о том с великим запрещением: почему мало умеют грамоте, и они ответ чинят: «мы-де учимся у своих отцов или у своих мастеров, а инде нам учитися негде, сколько отцы наши и мастеры умеют, потому и нас учат»: а отцы их и мастеры их и сами по тому ж мало умеют и силы в божественном писании не знают» 2). Члены Стоглавого собора полагают, что прежде бывало значительно лучше, потому что прежде бывали многие училища 3); но они ошибаются, — и прежде, восходя до самого начала, было всегда так же, ибо и прежде училищ никогда не было (за исключением самого первого времени, когда священство создавалось, так-сказать, искусственно правительством) и все желавшие поставиться и попасть во священники также учились или у своих отцов (священников) или у мастеров (частных учителей). Итак, еле-еле бредет по книге, через каждые два слова запинаясь, — вот несомненный аттестат в учености большинству наших священников домонгольского периода, равно как и последующего старого времени.

Вместе с большинством, как известно, всегда бывает меньшинство. Между священниками нашими периода домонгольского оно должно быть предполагаемо двух родов — высшее и низшее большинства.

Первое меньшинство, как со всею вероятностью следует думать, составляли, если не бóльшая, то по крайней мере довольно значительная часть священников городских. Между священниками этими не могло быть людей образованных в теперешнем или собствен-

1) Акт. Ист. т. I, № 104, стр. 147 col. 2.

2) Стогл. м. 25, Казанск. изд. стр. 120.

3) ibidd.

477

 

 

ном смысле этого слова; но есть вся вероятность полагать, что довольно значительная часть их были не только грамотными, но и образованными в тогдашнем смысле слова. Тогдашнее наше образование состояло после уменья грамоте в собственной бóльшей или меньшей начитанности в тех учительных книгах, которые существовали в славянском переводе с греческого. Священники сельские не имели никакой возможности быть начитанными, хотя бы иные из них того и желали, ибо им совсем не по чем было быть начитанными. Книги в древнее время составляли такую невероятную для настоящего времени драгоценность, что библиотеки сельских приходских церквей не только совсем не имели и вовсе не помышляли о том, чтобы иметь четии книги, но до последней степени страдали недостатком, а иногда и совершенным отсутствием, и книг богослужебных. В другом положении были в этом случае священники городские и по преимуществу стольных городов удельных. Четии книги, сколько их было, сосредоточены были в городах, в библиотеках людей богатых, к которым эти священники и могли иметь возможно полный доступ в качестве приходских священников или пастырей последних. Быть в возможности сделать что-нибудь, конечно, не значит непременно и на самом деле сделать это что-нибудь. Находясь в возможности быть начитанными, священники городские, конечно, могли и не пользоваться ею. Гораздо бóльшая однако вероятность думать, что древнее священство наше не представляло из себя сплошь поголовной малограмотности, что священники городские действительно пользовались своею возможностью быть начитанными или, что то же, по тогдашнему образованными и что таким образом то или другое большинство этих священников представляли собою до тогдашнему класс людей образованных. Мы знаем из периода домонгольского одну историю, которая служит к косвенному подтверждению наших слов, а именно — историю, из которой видно, что городские священники этого периода весьма дорожили репутацией людей учительных и что они весьма недружелюбно относились к тем, кто посягал на их славу в сем отношении. В Смоленске в лице преподобного Аврамия явился учительный монах, к которому устремились все, искавшие душеспасительных бесед, бросая своих духовных отцов, — и священники Смоленские воспылали против этого непрошенного учителя такою ненавистью, что готовы были «жива его пожрети», устроили против него настоящий

478

 

 

бунт и успокоились только тогда, когда у него отнято было право учительства 1).

Второе, совсем противоположное первому и весьма любопытное, меньшинство составляли из себя священники совсем безграмотные. Мы не знаем пока положительных свидетельств из периода домонгольского, что такие священники тогда были, но мы имеем положительные письменные свидетельства, что они были в продолжение первой половины XVIII в. 2), мы имеем положительные устные и письменные свидетельства от живых людей, что их застали как исключения (и по глухим местам вовсе не малочисленные) еще наши деды 3), следовательно, необходимо думать, что они тем более были в период домонгольский. Как однако, человек, совсем не знающий грамоте, мог быть священником, которому нужно совершать столько служб и которому без книг, а следовательно и без уменья грамоте, по-виднмому, невозможно обойтись? Этот, с первого взгляда неразрешимый, вопрос, однако разрешается. Искусством сочинять люди начали заниматься задолго до того времени, как изобрели письменность. Пока не была изобретена эта последняя, все сочиненное сохранялось в простой памяти. До какой невероятной степени простая память могла заменять собою письменность или записи, до какой степени она могла вмещать в себе целые книги, когда была в этом нужда, мы и представить себе не можем, не видя пред собою примеров. Тем не менее, однако, это не подлежит никакому сомнению и мы имеем на это положительные свидетельства: всем и каждому известно, что целые Илиада и Одиссея Гомера, прежде чем были записаны, сохранялись в памяти рапсодов. Кроме свидетельств мертвых, сказанное нами, несомненно, подтверждают и свидетельства живые. Сербы и Черногорцы отличались и отличаются особенною страстью к слаганию народных эпических сказаний на подобие гомеровских. Ученые в последнее время начали их записывать; но между

1) Житие Аврамия напечатано в Правосл. Собеседнике, в 3-й части 1858 г.

2) Прибавлений к Творр. свв. отцов ч. XXI, 1862 г., стр. 205 нач., Ист. Соловьева т. 16, изд. 2 стр. 375, Биографии Тверских иерархов прот. Е. Чередеева, Тверь 1859, стр. 117, Н. Розанова История Моск. Епарх. Управления, ч. 2-й кн. 1-я, Москва 1870, стр. 69.

3) Письменное свидетельство, что в первой четверти XVIII столетия было весьма немалое количество священников „совершенно безграмотных и за учивших церковную службу наизусть“ в Пензенско-Саратовской епархии, см. в январской книжке Русской Старины за 1879 год, в статье „Ириней епископ Пензенский“, — отд. VII, стр. 159. См. еще ibid., 1882 г. Август, стр. 341.

479

 

 

неучеными людьми они и до сих пор хранятся в памяти, и память иного присяжного сербского рапсода вмещает и хранит их в себе столько, что просто поразительно. Мы сами лично знаем людей, и совсем не особенно замечательных в своем роде, которые знают на память такие длинные эпические повести, для довольно скорого «сказа» которых требуется не менее двух часов, и весь запас памяти которых до такой степени велик, что для непрерывной речи нужна, по крайней мере, целая неделя, если не более. Итак, вот разрешение, по-видимому, неразрешимого вопроса: люди безграмотные ухитрялись достигать того, чтобы грамотность заменять памятью. Сын священника или сын мирянина, желавший поступить во священники, прилежно ходил в церковь, усердно и напряженно заучивал за священником и за дьячком все читаемое и поемое и наконец достигал того, что в состоянии был стать священником, так-сказать, изустным, или же и у самих учителей грамоты, у так называемых мастеров, бывало так, что иные ученики, готовившиеся во священники, предпочитали не учиться уменью чтения, а заучивать церковные службы наизусть 1). Само собою разумеется, что заучивались не все церковные книги от доски до доски и со включением месячных миней, что, конечно, совершенно невозможно; но заучивалось то, что считалось неизбежно необходимым. Само собою разумеется, что такие священники «наизусть» далеко были не без изъянов, но все-таки они были священники...2) Предполагать, чтобы в домонгольское время богослужение по всем приходским церквам совершалось так же полно, как в настоящее время, было бы очень наивно. В настоящее время каждая приходская церковь снабжена полным кругом богослужебных книг, но в то время эхо было, как уже мы неоднократно давали знать, весьма далеко не так. Следовательно, и священники, умеющие грамоте, за отсутствием книг, по необходимости совершали церковные службы только весьма сокращенно. А, следовательно, и священники безграмотные, кратко служившие по другой причине, вовсе не представляли собой чего-нибудь через-чур странного и необычного. Невольно рождается вопрос: что могла быть за причина, что люди предпочитали такой страшный труд, как заучивание наи-

1) Cfr архиепископа Геннадия в Акт. Истор. т. I, № 104, стр. 148.

2) В сейчас выше указанной статье: „Ириней епископ Пензенский“ сообщается, что некоторые из безграмотных священников знали только по одному евангелию, которое и читали постоянно на утренях и литургиях и на всяких службах, что произносимых вслух молитв они знали только начала.

480

 

 

зусть, такому простому делу, как выучиться читать? В виду несомненности факта остается отвечать, что первое находили более легким, чем последнее, что приобретение искусства чтения считалось делом величайшего труда, который многие находили для себя непосильным 1).

Мы, разумеется, вовсе не знаем, как был велик процент священников вовсе безграмотных в период домонгольский. Но было обстоятельство, на которое мы намекнули сейчас выше и на основании которого необходимо заключать, что процент священников, которые, быв неграмотными или грамотными, находились вынужденными совершать службы наизусть, был весьма не мал. В домонгольский период книги составляли такую трудно приобретаемую редкость, что не только нельзя предполагать, чтобы все приходские церкви были снабжены богослужебными книгами в достаточном количестве, но, напротив, необходимо предполагать, что таких церквей, за исключением епископий, было чрезвычайно мало, если только не совсем не было, — что большая часть церквей были снабжены ими более или менее недостаточно и что, наконец, некоторые, если не многие, церкви не были снабжены ими никаким образом, т. е. совсем их не имели. В церквах весьма недостаточно снабженных книгами и в церквах вовсе ими не снабженных, — в совокупности тех и других было, несомненно, весьма немало, — священники и грамотные по необходимости должны были служить наизусть — в одних большую часть служб, в других же решительно все. Церковь совершенно без книг, священник и дьячки, совершающие церковные службы совсем наизусть, — это, по-видимому, необыкновенно удивительно; но давно известно, что не все те вещи суть чудеса, которые мы расположены принимать за таковые 2)...

1) При старом способе обучения грамоте искусству читать можно было выучиться весьма не скоро, — зимы в две, в три, не ранее. Между тем не невероятно предполагать, что у мастеров существовали такие сокращения церковных служб, которые выучивать наизусть можно было гораздо скорее. При этом, могло представляться, что учить церковные службы наизусть и вместе с тем учиться их совершению, гораздо ближе к делу.

2) Каждый из нас слыхал в детстве и не в детстве забавные и по-видимому невероятные анекдоты о совершении церковных служб священниками малограмотными и безграмотными и к каким они прибегали способам, чтобы скрыть от прихожан свое невежество. Все эти анекдоты основываются на действительной действительности старого времени. Что было у нас с совершением церковных служб даже в конце ХVII и начале ХVIII в., пусть читатель смотрит сочинение Посошкова Книга о скудости и богатстве, гл. I о духовности.

481

 

 

В настоящее время архиереи наши управляют своими епархиями так-сказать письменно и бумажно, посредством указов. Но в древнее время этот способ увравления был неудобоприменим: невозможно было иметь нынешних канцелярий, ибо негде было взять писцов; невозможно было писать в сотнях и тысячах экземпляров указы, ибо писать их на пергаменте было бы крайне дорого и при тогдашнем способе писания нужно было бы иметь канцелярии в 10 раз более многочисленные, чем нынешние. Таким образом, в древнее время должен был преобладать и господствовать способ управления изустный, посредством устной передачи приказов. При обширности епархий и этот изустный способ управления представлял немалые трудности. Но ему помогал тот, как мы говорили выше, существовавший в древней Руси обычай, чтобы священники епархий ежегодно собирались к своим архиереям на епархиальные соборы или сборы. Определенным временем этих сборов была неделя православия или первое воскресенье великого поста, которое и получило от них название сборного 1). Обычай был заимствован, как необходимо думать, от церкви Греческой, в которой, вероятно, было принято, чтобы торжество православия архиереи совершали вместе со всеми священниками своих епархий 2). Едва ли можно думать, чтобы у нас собирались все священники каждой епархии, ибо по той же обширности последних у нас было бы это невозможно; вероятнее, что они собирались в большем или меньшем количестве поочередно. Но, во всяком случае, чрез то или другое количество являвшихся священников архиереи и могли рассылать изустно свои приказания и указы по епархиям. К величайшему сожалению, мы пока вовсе не имеем сколько-нибудь подробных сведений об

Как церкви скудно снабжены были у нас богослужебными книгами (и иногда совсем не имели их) даже в период Московский, когда книги значительно подешевели и стали значительно более доступными для приобретения чем прежде, увидим ниже (А как священники и грамотные и в весьма позднейшее время служили обедни без служебника наизусть, ограничиваясь одними только возгласами, см. Дневные записки св. Димитрия Ростовск. в Вивлиоф. XVII, 102).

1) Новгор. 1 лет. под 1178 и 1230 гг.: „по чистеи недели на Сбор“.

2) Предположение подтверждает Константин Порфирогенит, который говорит, что в неделю православия служат с патриархом в Влахернской церкви μητροιτολῖται, ἀρχιεπίοκοποι καὶ ἐπίσκοποι, ὅσοι δἄν τύχωσιν ὄντες τῇ αὐτῇ ἡμίρα ἐν τῇ πόλει, ὁμοίως καὶ κληρικοὶ τῆς μεγάλης ἐκκλησίας καὶ οἱ τῶν ἔξω ἑκκλησιῶν καὶ ὅδοι δἄν ἐν πᾶσι τοῖς μοναστήριοις τὸν μονήρη βίον ἄσκοῦσιν ἐν ταύτη τῇ θεοφιλάκτῳ πόλει, De ceremonn. Lib. 1, cap. 28 нач., y Миня p. 396 нач.

482

 

 

этих ежегодных сборах священников к архиереям. Очень может быть, что иные архиереи, не довольствуясь только тем, что являвшиеся священники сослужили им на торжестве православия, оставляли их у себя на более или менее продолжительное время, чтобы составлять с ними настоящие соборы для рассуждений обо всякого рода текущих делах и нуждах и что таким образом сборы эти в древнее время играли в церковной администрации более или менее важную роль 1).

Священники не только суть священники или чиновники церковные, но, как все чиновники, вместе и граждане государства. Вследствие этого они подлежат двоякой подсудности — церковной и государственной. Как в Греции юрисдикция епископов простирались на священников и вообще всех духовных или клириков не только как на чиновников церковных, но и как на граждан: так это было и у нас. У Греков в минуту принятия нами от них христианства и в дальнейшее время нашего периода домонгольского священники в качестве граждан подлежали суду епископов во всех преступлениях уголовных и во всех делах гражданских; но с темь ограничением в первом случае, что если преступление было очень тяжкое, требовавшее настоящей казни, то виновный, по извержении из сана, предавался для положенной законом казни гражданским судьям (так как налагать на кого бы то ни было казни было

1) В записи о преставлении Тверского епископа Арсения, помещенной в 4-й Новгородской летописи, под 1409 г. — Собр. летт. IV, 111, читаем о наших сборах случайную заметку: „приспевшу сбору всегодищному, многолетствовахом пастырю и учителю своему в неделю сборную; в понедельник же учение слышахом из уст его и некая исправления от законных дел; после же (даде) всем благословение и прощение и отидохом в свояси“. Образцы поучений, которые должны были говорить епископы соборам священников, — в Памятнн. Павлов. №№ 8 и (вероятно) 134, I. В позднейших западно-русских Кормчих над этими образцовыми поучениями читается надписание: „В понеделок второе недели поста на собрание священническое науки исправлений духовных... и поучение мое имя рек архиепископа... к вам... всему священническому чину“ (у Павлов. ibid. col. 111, легенда). В древнем святительском поучении новопоставленному священнику читается: „на сбор приходи на исправление церковных вещии, на приятье истиньнаго разума..., — у Павлов. ibid. col. 108. — О наших соборах на католическом Западе, имевших место также в великом посте, см. у Альцога в Kirchengeschichte, § 195, 8 Aufl. I В., S. 504. — Не давно найдено поучение архиепископа Новгородского Илии, предложенное им священникам своей епархии в первое сборное воскресение по занятии им кафедры. См. о поучении ниже, в приложениях к этой главе.

483

 

 

не дело епископов), и с тем ограничением в обоих случаях, что если из двоих судившихся один был мирянин и если он составлял сторону обвиняемую, то нужно было обращаться к гражданскому судье, сообразно общему положению греко-римского законодательства, что ἐνάγων δεῖ ἀκολουθεῖν τῷ φόρῳ ἐναγομένου (actor forum rei seqnitur, ищея обращается к суде ответчика) 1). У нас было то же самое, что у Греков 2), с тем только отличием относительно второго указанного ограничения, что в сем случае у нас полагался суд общий или смесный, т. е. судили вместе оба судьи — церковный и княжеский, при чем присуждал наказание и получал судебные штрафы и пошлины судья обвиненного 3). В позднейшее время наши духовные (преимущественно монахи) весьма старались о том, чтобы в качестве граждан освобождаться от суда своих епископов и испрашивать привилегию подсудности самим государям: может быть что это началось уже в период домонгольский 4).

Во всех странах и у всех народов духовенство составляет сословие более или менее привилегированное в отношении к государственным податям и повинностям. Так это было в Греции, так это было и у нас. В империи греческой время, соответствующее нашему периоду домонгольскому, относительно наших привилегий, разделяется на две половины: на половину до импер. Мануила Комнина (1143—1180), и на половину после сего императора. До Ма-

1) У Ралли и П. I, 165, III, 331 sqq, IV, 536, V, 228 (что епископы не присуждают к казням — I, 191).

2) Смоленский князь Ростислав Мстиславич в грамоте Смоленской епископии: „аж церковный человек довдет до чего, то своему епископу“.—Дополн. к Акт. Ист. т. I, стр. 7, col. 1.

3)         По свидетельству актов не периода домонгольского, а уже последующего времени (и у Греков импер. Алексей Комнин в одной своей новелле предписывает совершенно такой же смесный суд, какой был у нас, — у Ралли и П. V, 281. Еще он постановил было, чтобы в случае суда между клириком и мирянином, тяжущиеся обращались к суду самого императора, но потом отменил, — ibid. I, 166 нач.). — Относительно первого указанного ограничения между нами и Греками было то различие, что за большую часть преступлений у нас полагались денежные штрафы (которые все должны были взимать епископы) и только за весьма немногие, самые тяжкие преступления полагалась настоящая казнь: (иначе сказать, что случаи предания епископами духовных суду гражданскому у нас долженствовали быть гораздо реже).

4) По свидетельству Вальсамона, и у греческих духовных было весьма большое стремление обращаться в качестве граждан к судам мирским, — у Ралли и П. III, 335 fin.

484

 

 

нуила Комнина греческое духовенство было свободно: от личных повинностей (προσωζιχαὶ λειτουργίαι, — городские и вообще земские службы по выборам или очереди), от натуральных повинностей (починки мостов, дорог и пр., которые называются грязными повинностями, — ρυπαραὶ λειτουργίαι), от домовой или домовой подати (μιτάτον), от экстраординарных податей (ἔξω ὡρισμένα τελέσματα, — за право торговли и еще не знаем за что), от новых налогов (καιναὶ συντέλειαι); не было свободно: от поголовной подати (κεφαλίτιων, иначе κεφάλαιον, ἐπικεφάλαιον, κεφαλικὸς φόρος, capitatio), от поземельной подати (ξευγολόγιον), от постойной повинности (δοχή), от денежной повинности (сборов на военный флот, — ἀπόδοσις -πλωίμων, и, может быть, еще на что-нибудь 1). Импер. Мануил Комнин своими двумя новеллами, из коих одна 1144-го года, а другая — неизвестного позднейшего, освободил духовенство от поземельной подати, от постойной и денежной повинностей и вообще от всяких податей и повинностей, за исключением поголовной подати 2). Как было у нас в период домонгольский, положительных сведений не имеем. Но со всею вероятностью надлежит думать, что у нас с самого первого времени духовенство было освобождено от всяких государственных податей и повинностей, так что с самого первого времени стало сословием как бы внегосударственным («обелённым») в самом полном смысле этого слова. Ханы монгольские в своих ярлыках освобождают наше духовенство от всяких податей и повинностей; но едва ли можно думать, чтобы ханы захотели сами от себя даровать духовенству большие привилегии, нежели какие оно имело прежде. Если бы духовенство наше не было освобождено от каких-либо податей и повинностей, то, конечно, оно искало бы освободиться от них и до нас должны были бы сохраниться памятники сего искания: а между тем таких памятников мы вовсе не знаем. (Имеем позднейшие свидетельства, что не признавалась свобода ду-

1) Царские книги, кн. III, тит. III, §§ 2—6, и извлечение из новелл Мануила Комнина, о котором сейчас ниже.

2) Извлечение из новелл Мануила Комнина de immunitate clericorum, которые неизвестны в подлинном виде, — у Ралли и П. II, 570, и у Цахарие в Jus Graeco-Romanum, III, 432; о годе первой новеллы — у последнего. В новеллах различаются δημοσιακοί ἱερεῖς, — общественные или приходские священники, и προσωπικοὶ ἱερεῖς, — личные священники, находившиеся в имениях церковных и монастырских. Последние как будто освобождены были Мануилом Комниным от всех без исключения податей и повинностей.

485

 

 

ховенства от постойной повинности; но не признавалась не по закону, а по злоупотреблению, и не правительством, а его частными чиновниками. За тем, в позднейшее время, начиная с XVI века, духовенство начало быть привлекаемо к участью в денежных сборах для общественных нужд; но это было нововведение, каковым именно оно и представляется в известиях.

В Греции приходское духовенство было тяглым по отношению к епископам, именно — платило им известные ежегодные подати. Таковым стало оно и у нас в России, — об этом скажем ниже, когда будем говорить о средствах содержания епископов.

Ипатская летопись в одном месте, именно под 1187-м годом при описании смери Галичского князя Ярослава Осмомысла Владимировича называет церковные «зборы вся» (которые созвал князь для прощальной беседы) 1). Что разуметь под этими многими зборами или соборами? Впоследствии мы увидим, что некоторые города (Новгород, Псков ιι Москва) имели помногу соборов (Новгород и Москва по семи, Псков — пять), что каждый собор имел своего соборского поповского старосту (в Новгороде и Пскове) или своего протопопа (в Москве) и что духовенство городов и принадлежавших им уездов было разделено между этими соборами, составляя при каждом из них как бы особую корпорацию или свое особое целое. Эти позднейшие соборы до своему происхождению имели значение не административное, а богослужебное, именно — значение церквей, в которых должно совершаться ежедневное богослужение всем составом (поочередно) причисленных к ним священников (о чем скажем ниже). Но относительно древних сборов или соборов представляется нам не невероятным сделать другое предположение. Выше мы говорили, что памятники юго-западной Руси XVI века представляют дело о священниках, составлявших архиерейские клиросы, таким образом, что, с одной стороны, они принадлежали к кафедральным архиерейским соборами, а с другой стороны — были настоятелями приходских церквей. Если предположить, что так было и в период домонгольский, то можно будет думать, что священники разделены были на соборы по тем приходским церквам, которыми заведовали члены клироса, и что, составляя при сих цер-

1) 2 изд. стр. 442. Точно также позднейшая летопись (так названная) Тверская под 1159 г. говорит, что один князь „посла в Киев к святей Софии и по всем соборам, да творят стояние всенощное в церквах“ (Полн. собр. летт. т. 15, стр. 228 fin).

486

 

 

квах таковые особые соборы или подразделенные целые, они находились под частнейшею властью и под частнейшим надзором их настоятелей, которые по отношению к ним были их непосредственными начальниками и как бы их благочинными.

От священников обращаемся к приходам или приходским церквам.

Самые первые приходы были учреждены правительством. Крестя известное место или известную местность, правительство ставило известное количество церквей и к ним определяло священников. Но эти первые приходы, как само собою разумеется, были чрезвычайно велики 1) и каждый из них с течением времени должен был разделиться на большее или меньшее количество новых приходов. Положительных сведений относительно возникновения этих так сказать вторичных приходов мы не имеем никаких. Само собою должно подразумевать, что пока крещенные оставались христианами лишь по имени, они нисколько не заботились об устроении приходов и что заботы эти начались только с тех пор, как из христиан по имени они начали превращаться в христиан действительных. Что касается до дальнейшего времени, когда это последнее совсем случилось и когда дело с приходами пришло так сказать в свою норму, то об их количестве у нас в период домонгольский должно думать то же самое, что и о количестве священников, т. е. что их было никак не более должного мало, а разве более должного много, никак не недостаток, а разве излишек и избыток. В древнее время не было никаких штатов для приходов и никаких формальностей, которые бы затрудняли их открытие, а епископы, которым принадлежало право дозволять это открытие или которые по крайней мере обладали возможностью не дозволять его 2), как мы сказали выше, не только не имели никаких побуж-

1) Крестя город, правительство разделяло его на несколько участков и в каждом ставило церковь; крестя уезд, тоже разделяло его на несколько участков или станов и в каждом ставило церковь: так должно представлять дело. Относительно обширности уездных из этих первых приходов должно думать приблизительно то же, что в настоящее время видим в Сибири.

2) Как было дело с открытием приходов, мы не знаем: может быть предварительно испрашивалось разрешение у епископов, а может быт и нет, так что у них были только просимы антиминсы в церкви уже построенные (не давая антиминсов епископы и могли бы препятствовать открытию новых приходов).

487

 

 

дений препятствовать размножению приходов, а напротив имели личный интерес в том, чтобы поощрять последнее. Построить деревянную церковь, каковы были церкви домонгольского периода, и при том — деревянную церковь каких угодно малых размеров и снабженную принадлежностями так, что они, за исключением двух-трех икон, могли быть изготовлены в деревне и собственными средствами, о чем обстоятельнее скажем ниже, ничего не стоило, а приискивание священников не только было весьма легко, как видно из сказанного выше, но они даже сами могли содействовать размножению приходов, как это будет видно из дальнейшего.

Приходы устроялись и церкви строились обществами и отделимыми людьми, и именно обществами: в городах — концами, слободами, улицами, полуулицами и вообще большими или меньшими соседствами и околотками, в деревнях — разных размеров округами, волостями и волостками; частными людьми: 1) собственниками-землевладельцами в их имениях (включая в то число и князей, как частных собственников), 2) не собственниками, но по тем или другим побуждениям хотевшими строить церкви для общин (сельских и городских), которые не имели их и которые изъявляли желание их иметь.

Приходские церкви, построенные общинами или составлявшие «мирское строение», конечно, с самого первого времени были той же общинной собственностью, что и в настоящее время, ибо быть чем-нибудь иным не могли. Общины, конечно, с древнего времени заведовали ими так же, как и теперь, т. е. чрез выборных людей или церковных старост. В позднейшее время старост приставляли не по одному, а по нескольку и по крайней мере по два. Весьма вероятно, что так было с самого древнего времени 1) и что целью сего было устроить некоторый контроль над расходованием церковных денег (само собою подразумевается, что в древнее время не велось нынешних приходо-расходных книг, хотя впрочем некоторые записи на «досках», отметки на бирках или посредством бирок 2, может быть, и были) 3).

1) Многие старосты церкви Ивана Предтечи на Опоках в Новгороде (по мнимой, хотя и древней) грамоте Всеволода (Русскк. Достопамм. I, 77 sqq) не составляют свидетельства, ибо положение и заведывание этой церкви были исключительные.

2) Бирка из немецк. Birke — береза, ибо и до настоящего времени для бирок употребляются березовые палочки (Руссы-Норманны).

3) Впрочем, и церкви, построенные общинами, как их ктитории (см. сей-

488

 

 

Совсем иное, чем о церквах, построенных самими общинами, и довольно неожиданное должно думать о тех приходских церквах, которые были строены для общин частными людями. В Греции частные люди, строившие общественные церкви приходские или не приходские (ибо бывали общественные церкви и не приходские или бесприходные), и в своих ли имениях или где бы то ни было, становились их наследственными так-называемыми ктиторами или получали на них наследственное так-называемое ктиторское право (κτίτορες, κτιτορικὸν δίκαιον), то же что на западе патроны и патронат 1). Это право состояло, во-первых, в том, что ктиторы безотчетно и единолично, на правах частной собственности, распоряжались доходами церквей; во-вторых, что они поставляли к ним священников и причетников (на Западе jus praesentandi, в позднейшей западной Руси — право «поданья», т. е. право указывать, назначать кандидатов во священники). По закону, человек, желавший построить общественную церковь и приобрести на нее себе и своим потомкам право ктиторства, должен был обеспечить содержание ее самой и священнического при ней причта прикладом к ней движимого или недвижимого имения, которое бы давало соответствующий доход 2). На самом деле это далеко не всегда делалось 3); но если делалось, то имение, раз приложенное к церкви и ставшее ее собственностью, не могло быть снова взято у ней ни самим ктитором, ни его потом-

час ниже), если не всегда в действительности, по крайней мере, в идее имели то существенное отличие отнынешних, что составляли действительную полную собственность общин, причем священники были не более, как наемниками последних, не имевшими никакого права мешаться в хозяйство церквей (Известная нам частная область русская, в которой было так и в действительности, есть область Псковская; обстоятельно скажем во 2-м томе, а пока см. напр. в Акт. Ист. т. V, № 122, и в Описании документов и дел св. Синода т. I, приложж. № XXXIII). Мы сказали выше, что прихожане сами должны были находить себе священников. Но в действительности это составляло не только их обязанность, но и их право (как и частных ктиторов).

1) Κτίτωρ значит здатель, строитель; но так назывались не только действительные строители церквей, но и их потомки и вообще наследники и преемники, владевшие церквами, ими построенными. В ектенье: «еще молимся о блаженных и приснопамятных создателях святого храма сего» разумеются именно ктиторы: Ἔτι δεόμεθα ὑπὲρ τῶν μακαρίων καὶ ἀειμνήστων κτιτόρων τοῦ ἀγίου οἴκου τούτου.

2) Новелла Юстиниана 67, гл. 2, ο наследственности новелла 123, гл. 18.

3) Сравни 7-го всел. соб. пр. 17.

489

 

 

ками, ни вообще кем бы то ни было 1). Таким образом, ктиторы, если они снабжали церкви имуществами, переставали быть собственниками этих последних; но они и их потомки оставались полными собственниками доходов церквей как от приложенных имений, так и от всего, что приходило в церкви помимо их, т. е. ктиторы были собственниками церквей как бы на правах вечной аренды, имея право на доходы, но не имея права на имущество. Относительно поставления священников и причетников ктиторы ограничены были в своем праве тем, что должны были представлять кандидатов достойных и что епископы обязаны были посвящать только таковых, имея в противном случае власть замещать места по собственному избранию 2). Ктиторы не обязаны были предоставлять священникам всего дохода, который доставляла служба при церкви, но имели право входить с ними в частное и произвольное соглашение на счет платы за службу, так что священники служили при ктиторских церквах по частному найму ктиторов, получая от них условленную ругу (ῥόγα) или находясь у них на руге, на жалованье 3). Если ктитор был человек богатый и благочестивый, то, конечно, не только весь доход, получавшийся церковью, употреблял на нее саму и на служащих при ней священников, но и прилагал из собственных средств, если то требовалось; но иначе было дело, если он был человек бедный, принужденный, например, построить церковь в своем небольшом имении или же если потомки богатого человека беднели. В этом случае церковь, принадлежавшая кому-нибудь по праву ктиторскому или составлявшая ктиторию, становилась для ее владельца как бы имением, из которого извлекались доходы: некоторая часть того, что она доставляла, употреблялась на нее саму; некоторая часть на наем священника или священников, а все остальное обращалось ктитором в собственную пользу. С течением времени число подобных ктиторий стало более или менее велико, и, таким обра-

1) Собора двукратн. пр. 1, cfr схолию к 1 гл. 2 тит. Номоканова Фотиева, — у Ралли и П. I, 91 fin., и в Acta Patriarchat. Constantinop. Миклошича II, 323 sub fin., что впрочем, как видно из указанного правила и из других свидетельств (напр. Acta Patriarchat. I, 77), не всегда было так.

2) Новелла Юстиниана 123, гл. 18, Вальсамон у Ралли и П. II, 651, — и, как подразумевается из сказанного, имея право смещать священников, которые бы оказались недостойными после посвящения, Вальсам. ibidd., Acta Patriarchat. Constantinop. Миклошича I, 569.

3) Acta Patriarchat. I, 569, II, 393 нач. и 496 нач.

490

 

 

зом, явился целый класс общественных, приходских и неприходских церквей, которыми (собственно доходами с которых) владели частные люди на правах собственности и для которых эти церкви составляли как бы имения (вечной аренды). Вошло в обычай передавать ктиторское право не только посредством наследства 1), но и посредством продажи, так что и в отношении к форме перехода помянутые церкви приравнялись к частным имениям.

Такое приравнение ктиторских церквей к частным имениям сделало то, что их начали строить с прямою целью создавать из них имения. Бедный предприимчивый человек находил часть города или деревню, которые не имели своей церкви и желали бы иметь ее, или вообще место, которое бы обещало доходы, собирал деньги на богоугодное дело — сооружение храма, строил на собранные деньги церковь и, таким образом, становился собственником своеобразного имения. Это делали миряне, но не было никаких препятствий делать этого и священникам: и они действительно делали это и, как со всею вероятностью следует думать, предпочтительно пред мирянами 2).

Если ктиторы вымирали или почему-либо оставляли свои ктитории, то церкви не становились общинною собственностью населений тех мест, где находились, но, продолжая оставаться ктиториями, поступали в собственность епископий, которые были наследницами после первых ктиторов и преемницами во владении после вторых. Епископии поступали с достававшимися им ктиториями так, что или продавали и дарили их в вечное владение или отдавали за деньги и безмездно во временное пользование3) (во временное безмездное пользование ктитории отдавались преимущественно епископским чи-

1) Ктиторское право было наследственно по крайней мере со времен Юстиниана, — новелла 123, гл. 18; относительно позднейшего времени см. Acta Patriarchat. I, 138, 179, 231; II, 391 fin., 404, 405, 455 fin.. О продаже у Ралли и П. I, 91 fin., Acta Patriarch. I, 392; II, 322, 392. Ктиторское право оставлялось в наследство, отдавалось в приданое и продавалось не только все в одни руки, во и по частям, см. предыдущие цитаты в Acta Patriarchat, и еще II, 392 нач., 445 и 468.

2) 7-го всел. соб. пр. 17. Собор не говорит прямо, с какою целью не имевшие средств миряне и клирики предпринимали строить церкви, но цель эта ясна из того значения, которое могли иметь для бедных людей построенные ими церкви. Совершенно ясное свидетельство, что священник построил церковь, чтобы создать себе из нее имение, — в Acta Patriarch. II, 404.

3) У Ралли и П. V, 21, Acta Patriarch. I, 77, 423 fin., 455, 474, 568; II, 388, 399 нач., 414, 467, 495 fin.

491

 

 

новникам, для которых они были тем, что на старом русском языке называлось «кормлением»; по-гречески временное пользование — ἐφορία, а в позднейшее время также ἐξαρχία).

Из Греции ктиторское право перешло и к нам в Россию. В древних памятниках мы не встречаем (или по крайней мере мы лично не знаем пока) никаких прямых на него указаний. Но мы находим его у нас в позднейшее время: не говоря о юго-западной Руси ХVI — XVII века, в которой мы видим его под названием патроната и где можно было бы производить его из латинской церкви, мы находим остатки его на Москве. Все позднейшие так-называемые ружные церкви представляли собою ничто иное, как княжеские ктитории и получали от правительства или от князей ругу как таковые. Своим ктиторским правом поставлять в эти церкви священников государи пользовались еще в ХVI в., что вне Москвы и делали посредством своих местных чиновников (дворецких и дьяков) 1. Стоглавый собор свидетельствует, что в его время многие миряне и священники собирали на построение церквей и строили последние 2). Очень может быть, что не все строили, чтобы создать себе ктитории, но несомненно, что некоторые строили именно с этою целью 3). Церкви, которыми владели священники, как частною собственностью и которые продавали, как таковые, мы находим у нас в половине XVII века; в определениях Московского собора 1667-го г. читаем: «святыя церкви священником корчемствовати и продавати нелепо есть, зане Христос Спаситель наш искупи святую церковь пречистою своею кровию и свободи ю; советуем убо ныне всем прихожанам коеяждо церкви (говорят восточные патриархи) православным христианином, живущим зде в царствующем граде Москве и прочим и благословляем вас, да искупите святыя церкви продаемыя и церковные места, разве домового их строения храмин, да будут свободны и под единою главою и вла-

1) Стоглав, гл. 41 вопр. 15, Казанск. изд. стр. 177.

2) Глава 5, вопросы 13 и 19, Казанск. изд. стрр. 59 и 63 fin. (Частные свидетельства о строении священниками церквей см. в Собр. летт. тт. III, стр. 148 нач., и VI, стр. 234 fin., у Воздвиженского в Историческом обозрении Рязанской иерархии, стрр. 44 и 46 прим.).

3) В 84-й главе Стоглавника, Казанск. изд. стр. 369 sub fin., под строящими церкви „мест ради“, по всей вероятности, должны быть разумеемы священники, строившие церкви, чтобы создавать себе места (а в тексте Стоглавника перед словами или после слов „мирским людем“, вероятно, пропущено „попом“).

492

 

 

стью, еще есть Христос: а продавати церкви Христовы и церковные места, яко отчины, зело неправильно есть и беззаконно» 1).

Необходимо или по крайней мере весьма вероятно думать, что в период домонгольский бояре и вообще собственники-землевладельцы поставляли в священники своих холопов, о чем мы говорили выше, не только в свои домовые, но и в приходские церкви, находившиеся в их имениях (право поставлять в которые священников принадлежало им, как их — церквей ктиторам).

1) Дополн. к Акт. Ист. т. V, № 102, стр. 473, § 30; определение повторяется Московским собором 1675 г., бывшим при патр. Иоакиме, — Ист. Иер. I, 346 нач. Архиепископ Гнезненский Иоанн de Lasco в своей записке De Ruthenorum nationibus earumque erroribus, представленной Латеранскомѵ собору 1514 г., пишет: item dicunt (Rutheni), licite vendi posse praelaturas ac beneficia, aut emi, similiter et sacros ordines (?); et quae beneficia patres tenuere, dicunt filii, ad ea jus haereditarium se habere et succedunt, praesertim in parochialibus ecclesiis (Historica Russiae Monimenta Тургенева, т. I, стр. 127 col. 1). В позднейшее время, что, может быть, началось и с древнего времени, священники становились собственниками церковных мест еще таким образом, что покупали их у прихожан, т. е. прихожане какого-нибудь прихода продавали место у своей церкви в собственность какому-нибудь священнику (настоящую, так чтобы он передал его своему роду как наследство или продал другому священнику), см. у Соловьева в Истории, т. ХIII, 2-го изд. стр. 96. — У Греков до сих пор весьма не мало приходских церквей, которые составляют частную собственность мирских людей и священников, и они начали превращаться в домовые церкви или в общественные только с недавнего времени. В королевстве Греческом законом 1834 г. предписано: „церкви, составляющие частную собственность (αἱ ἱδιοκτήται ἐκκλησίαι), тогда только могут быть приходскими, когда будут куплены приходом или будут подарены ему собственником (παρὰ τοῦ ἱδιοκτήτου), — издание законов королевства, касающихся церкви и народного просвещения, под заглавием Ἐκκλησιαστικὰ καὶ ἐκπεδευτικά, т. I, Афины, 1860, стр. 31. Один Грек в Афинах уверял нас, что на островах Архипелага до недавнего времени почти все приходские церкви составляли частную собственность священников. У Греков турецких приходские церкви, составляющие частную собственность, называемые (полагаем) по-турецки τὰ γεδίκια, предписано обратить в общественные посредством выкупа, если собственник — священник, или посредством простого уничтожения права собственности, если он мирянин, новыми церковными законами 1862 г. (Γενικοὶ κανονισμοὶ περὶ διευθετήσεως τῶν ἐκκληστιαςικῶν καὶ ἐθνικῶν πραγμάτων et caet., Κωνσταντινουπ. 1862, Κανονισμοῦ 5 ἄρθρ. 12 (на острове Корфу составляют до настоящего времени частную собственность мощи св. Спиридона Тримифунтского вместе с церковью, в которой находятся, — фамилии Булгарисов, которою получены в приданое за девицею от фамилии Калохеретисов, принесшей мощи из Константинополя после взятия последнего Турками, — Ἰστορία τῆς Ἑπτάνησου ὑπὸ Π. Χιώτου, Μέρος α′, стр. 144).

493

 

 

В Греции ктиторы церквей предъявляли странное притязание, что священники и вообще клирики последних не должны подлежать власти местных епископов, а знать власть единственно их — ктиторов 1). В летописях наших находим одно указание, дающее предполагать, что и у нас притязалось и было нечто подобное в период домонгольский. В 1136-м г. женился в Новгороде тогдашний Новгородский князь Святослав Олегович; брак был почему-то незаконный 2) и епископ Нифонт отказался венчать его (в древнее время браки князей венчали епископы) и не позволил быть на нем своим священникам и монахам; не смотря на это, князь был обвенчан в своей придворной церкви священниками этой последней (Новгор. 1-я лет.). Можно впрочем понимать тут дело еще и так, что священники не всех ктиторских церквей находились у нас в особых, не нормальных, отношениях к епископам, но что занимали исключительное положение именно придворные княжеские священники, как и в Греции занимали таковое положение придворные императорские священники 3).

После церквей приходских должно быть сказано еще о церквах приделами (по-греч. παρεκκλήσιον, παρχκλήσιον, παρακλῆσι). В настоящее время приделами называются у нас боковые алтари в церквах; не то были они в древнее и старое время. В древнее и старое время приделы или собственно придельные церкви были — во-первых, малые настоящие церкви или церквицы, устроенные или сделанные внутри больших церквей, во-вторых — малыя церкви, пристроенные или приделанные к большим церквам снаружи. В первом случае они устроялись в папертях или притворах церквей, на полатях или верхних галереях и в боковых алтарных абсидах или отделениях (диакониках). Если в боковых алтарных отделениях, то не таким образом, что алтарь помещался в отделении, а церковью для него служила самая настоящая церковь (как это

1) У Ралли и П. I, 188 fin., II, 236 нач. и 650 fin. То же самое было и на Западе, см. у Гизелера Dritte Periode, Zweiter Theil, cap. III, § 7 (4-го изд. II, 1, S. 56).

2) 2)    Cfr y Татищ. II, 469, прим. 393.

3) См. грамоту патр. Алексея 1029-го г. у Ралли и П. V, 29 (то же и в Сербии, в которой княжеские священники составляли особое ведомство под властью придворного („дворского“) протопопа, как у нас военные священники под властью обер-священников, — наш Краткий очерк истории православных церквей Болгарской, Сербской и Румынской, стр. 689 fin.).

494

 

 

ныне), а таким образом, что весь придел или вся придельная церковь помещалась в Отделении (крошечный алтарь в нем и потом в нем же крошечная церковь), так что выход из отделения в самую церковь был выходом вон из придела (от ХVII в. не мало сохранилось таких приделов до настоящего времени, из новейших церквей можем указать на петербургский Исаакиевский собор, в котором приделы устроены на старый манер, при чем только особым ограждением их служат не глухие стенки, а решётки) У нас в период домонгольский большие церкви, строенные князьями и по своему назначению бывшие придворными княжескими и кафедрально-епископскими, были окружаемы с трех сторон (за исключением восточной) глухими папертями, в которых погребались князья и епископы (погребавшиеся в церквах не в том смысле, чтобы в самых церквах, а именно в папертях, см. ниже в главе о богослужении) 2). С устроения алтарей в этих папертях и началось у нас строение придельных церквей, при чем мыслью и побуждением было то, чтобы поминовенная бескровная жертва приносилась так сказать над самыми гробами умерших. По свидетельству нашей летописи, св. Владимир погребен в Десятинной церкви, а по свидетельству Титмара Мерсебургского — в церкви св. Климента: это должно понимать так, что он погребен в паперти Десятинной церкви, в которой был устроен придел св. Климента. Ярослав был погребен в паперти св. Софии (по свидетельству Нестора в житии Бориса и Глеба), и необходимо думать, что в этой паперти также был устроен придел. Упоминаемый под 1180-м г. придел Новгородской св. Софии был также устроенный в паперти 3). Главною целью дальнейшего устроения в церквах и при церквах (а при церквах в виде особых пристроек к ним, вошло в обычай устроять приделы потому, что далеко не все церкви имели притворы или паперти), как должно думать было желание богатых людей иметь

1) В старое время у Греков принималось, что одна церковь должна иметь только один алтарь, поэтому приделы внутри церквей и устроялись в виде особых церквей, cfr Иоанна митрополита Клавдиопольского сочинение против латинян, — у A. С. Павлова в Критических опытах по истории древнейшей Греко русской полемики против латинян, стр. 190, § 14.

2) Но при отсутствии у церквей папертей — и в них самих.

3) Новгор. 1-я лет. „Притворяне“ Стоглавого собора, гл. 41, вопр. 14, Казанск. изд. стр. 176, суть именно священники приделов, находившихся в притворах или папертях.

495

 

 

как бы свои собственные поминовенные церкви, т. е. богатые люди устрояли в церквах или при церквах приделы и к ним определяли или нанимали священников, с назначением им известной руги, для той цели, чтобы священники служили по ним и по их родам заупокойные литургии. Но иногда, как показывает пример Новгородской церкви Иоанна Предтечи на Опоках, приделы устрояемы были и с тою целью, чтобы по воскресеньям могли быть петы в церквах ранние обедни. В приделе этой церкви (устроенном на ее полатях) назначено было ее строителем (князем Всеволодом Мстиславичем, построившим церковь в 1127—1130-м г.) петь обедню по неделям или воскресеньям 1), а так как по Уставу «в неделю не пети литургии за упокой» (митр. Георгий, § 28), то очевидно, что и обедни имели быть петы не заупокойные, а обыкновенные ранние (церковь Иоанна Предтечи была поставлена на Торгу, и вероятно думать, что придел был устроен в ней для ранних воскресных обеден с тою целью, чтобы купцам, которые не могли ходит за позднюю обедню, дать возможность отстоять раннюю). При Новгородской церкви св. Михаила в 1219-м г. устроен был придел в виде наружной малой пристройки одновременно с построением самой церкви и самими строителями этой последней. Это, вероятно, должно понимать так, что пение заупокойных литургий по будням находили более удобным в малой церкви, чем в большой (Так как богатые люди, составлявшие боярство, имели в древнее время свои домовые церкви, в которых и могли совершать родовые поминовения, то нужно думать, что приделы при церквах с целью этого поминовения преимущественно были устрояемы купцами, которые, как вероятно думать, а по позднейшему времени прямо следует думать, не присвоили себе привилегии иметь домовые церкви. Затем, и бояре могли устроять приделы при церквах над своими гробами 2). Если с служением в придельных церквах в древнее время было так же, как в позднейшее: то для сего служения наибольшею частью были назначаемы или нанимаемы особые священники, так что церкви или церквицы эти представляли из себя со-

1) Грамота Всеволода церкви в Русскк. Достопп. I, 78.

2) Относительно приделов, устроявшихся в особых малых пристройках к церквам, должно припомнить предписания позднейшего времени, чтобы из них в самые церкви не было внутреннего хода и чтобы они были именно особыми от последних церквами.

486

 

 

всем особые церкви, хотя находились при других церквах или даже внутри их самих 1). От чего вошло это в обычай, когда было бы совершенно удобно для священников самых настоящих церквей и было бы для ни