Поиск авторов по алфавиту

Автор:Болотов Василий Васильевич, профессор

Болотов В.В., проф. На чем основывается учение о наследственности таланта?

 

Нумерация страниц данной статьи соответствует источнику:

Болотов В.В., «Собрание церковно-исторических трудов», т. I, М., изд. «Мартис», 1999.

 

В. В. Болотов

НА ЧЕМ ОСНОВЫВАЕТСЯ УЧЕНИЕ О НАСЛЕДСТВЕН­НОСТИ ТАЛАНТА? ФРЭНСИС ГАЛЬТОН. НАСЛЕДСТ­ВЕННОСТЬ ТАЛАНТА, ЕЕ ЗАКОНЫ И ПОСЛЕДСТВИЯ

 

Примеры сохранения некоторых особенностей физических или психических в одном роде в продолжение нескольких гене­раций довольно нередки. Наименее искусственное объяснение этого замечательного явления есть то, по которому данные осо­бенности представляются унаследованными от предков. Это объяснение, даже тогда, когда оно относится к факту особенной даровитости известного семейства, в обыкновенном обществе принимается без всякого недоверия: «такой-то уродился в отца, в деда», «это у них в роду»,— вот обыкновенные ходячие фразы, которыми люди думают объяснить причину недюжинной даро­витости или эксцентричности известного лица. Не таково по­ложение теории наследственности таланта в ученом мире. Представить твердые научные основания для этой теории — дело весьма нелегкое: вопрос о наследственности таланта пере­ходит в вопрос о прирожденности духовных дарований и, нако­нец, в темный вопрос о влиянии психических качеств на состав телесного организма. Неудивительно, поэтому, что теория на­следственности таланта в ученом мире имела как защитников, так и противников.

В последнее время решительным защитником этой теории является Фрэнсис Гальтон, представивший в двух сочинениях («Наследственность таланта» и «Englishmen of science, their na­ture and nurture») результаты долговременного и тщательного изучения фактов, относящихся к вопросу о природе таланта. Гальтон «первым попытался разработать этот вопрос стати­стически, пришел к таким выводам, которые могут быть выра­жены цифрами, и применил к изучению наследственности «за­кон уклонения от средних величин».

452

 

 

Первое сочинение Гальтона представляет опыт обоснования теории наследственности таланта на основании статистических данных, второе сочинение, едва ли не более ценное, чем первое, по количеству расследованных в нем частных пунктов, раскры­вает те моменты, которые влияют на рождение и воспитание даровитых людей. Оригинальный метод, который Гальтон при­ложил к исследованию вопроса о таланте, вызвал похвалы, при­ложен к исследованию в одном из русских журналов и привел к результатам, отчасти тождественным с добытыми Гальтоном.— «Английский мыслитель Гальтон... так просто распахнул двери таинственного храма гения, что, видимо, он решал свою задачу без традиционного сознания ее неприступности и без всякой мысли (?) о том, что он срывает покров с одной из самых глубо­ких тайн человеческой природы» (Наследственность таланта. Стр. 26). Такую тонкую и, можно сказать, невесомую материю, как вопрос о гении, он, не задумываясь, кладет на грубые весы статистики,... и в результате этой смелой операции получились выводы, достойные полного внимания со стороны образованно­го мира (Семья и школа. Ноябрь. Стр. 189).

Первые главы «Наследственности таланта» направлены к устранению возражений, с одной стороны, против самой темы сочинения Гальтона, с другой — против принятого им метода разработки своего предмета.

Очевидно, что вопрос о наследственности таланта может быть поставлен только тогда, когда будет решен в положитель­ном смысле вопрос о прирожденности таланта, когда будет поставлен вне всякого сомнения факт различия людей по их природным дарованиям. Этот факт Гальтон не считает обще­признанным, тем не менее защищает его самым решительным образом. «Я совершенно не допускаю гипотезы, иногда выска­зываемой прямо, а еще чаще подразумеваемой, преимущественно в рассказах, писанных для назидания детей, которая утверждает, будто бы все родятся на свет почти одинаковыми, и что единственными факторами, создающими различие между тем и другим... человеком, являются прилежание и нравствен­ные усилия над собою. Я самым безусловным образом отвергаю предположение о природном равенстве между людьми» (Нас­ледственность таланта. Стр. 15).

453

 

 

В этих немногих словах, очень метко очерчивающих самую привлекательную сторону противоположного воззрения, выска­зано положение, опровергнуть которое во всем его объеме — де­ло едва ли возможное. Вся аргументация Гальтона, направленная в защиту этого положения, производит странное действие. Ло­гическая сторона ее далеко не безукоризненна; можно находить слабые стороны в каждом из ее членов, можно считать только ве­роятным все, что высказывается так категорически; 1) но если эту вероятность оценить не со строго логической, а с жизненнопрак-

1) Так, признать репутацию мерою таланта и допустить обратное положе­ние: «Кто не имеет репутации талантливого человека, тот не имеет таланта» значит сделать заключение a non-esse ad non-posse. Положение, что даровитые люди непременно достигают известности несмотря ни на какие неблагоприят­ные обстоятельства (Стр. 43 и 38), в сущности только предположение, весьма близкое к заключению a posse ad esse. Напротив, весьма вероятно,— по крайней мере, нет никаких фактических оснований в пользу противоположного мне­ния,— что и такой сильный талант, как талант Ньютона, не обнаружился бы, ес­ли бы случайное оскорбление, нанесенное ему товарищем, не пробудило его (Ньютона) энергии, и заглох бы среди неблагоприятных внешних обстоя­тельств, если бы дядя не отправил его в университет (История индуктивных на­ук Уэвелля. 2 т. Примечание Литтрова. Стр. 773). Из 191 11 современных анг­лийских ученых признают, что мотив, определивший их карьеру,— счастливая случайность, и 99 — внешние благоприятные обстоятельства (Семья и школа. Декабрь. Стр. 282—283. Извлечениеиз Englishmen of science, their nature and nur­ture). Указание на то, что племянники кардиналов не сделались знаменитыми несмотря на внешнюю поддержку (Наследственность таланта. Стр. 42), еще не может служить instantia crucisв вопросе о значении внешних благоприятных об­стоятельств для образования таланта: внешняя поддержка и общественные пре­имущества не для всех людей, не для всякого темперамента могут быть благо­приятным обстоятельством. Математик Лагранж, сын графа, считал причиной своего счастья, что отец его разорился и он должен был трудиться. «Если бы я имел состояние, говорил он, я бы не любил математики, может быть даже и не научился бы ей» (История индуктивных наук Уэвелля. 2 т. Стр 785). Даже тот факт, что человек после множества напрасных усилий с более счастливым — предполагается — в своих природных дарованиях конкурентом, сам признает свою умственную слабость в сравнении со своим соперником, не исключает ло­гической возможности предположения, что эта разность есть результат влия­ний, не соответствующих природным особенностям (темпераменту) этого чело­века, или того предположения, что он ведет борьбу не в той области умственной деятельности, к которой он призван. Тредьяковский заявил себя бездарным пиитом, но вправе ли мы заключить, что, при более благоприятных обстоятель­ствах, он не был бы, например, даровитым филологом или археологом?

454

 

 

тической точки зрения, то на место сомнения является необхо­димость признать реальную правду этой вероятности. Можно, конечно, без логической погрешности, предполагать, что «явле­ния, наблюдаемые в детской, школе, университете и особенно на различных поприщах позднейшей деятельности» и представляю­щие столь очевидные доказательства различия людей по их спо­собности к умственному труду, еще ничего не свидетельствуют об их природных дарованиях, которые не подлежат нашему наблю­дению в их чистом, не осложненном внешними влияниями виде; но для практической жизни эти логические тонкости совершен­но безразличны. Заключение a posse ad esseи а non esse ad non posse, софизм или паралогизм с точки зрения логики,— своеоб­разно-правильно с жизненно-практической точки зрения: явле­ния и силы для нас настолько существуют, насколько проявляют­ся, и человек — положим — феноменально талантливый inpotentia, ничем не заявивший своих дарований, с практической точки зрения так же бездарен, как идиот.— С этой точки зрения представляется весьма метким сравнение метода Гальтона с гру­быми весами. Вопрос, неразрешимый со строго логической точки зрения, предмет невесомый, становится удоборазрешимым, получает весьма ощутительный вес, когда на него начина­ют смотреть с практической точки зрения. Одна такая реальная картина психических опытов, которые приводят человека к вер­ному определению своих сил, своего скромного места в мире, ка­кую рисует Гальтон (стр. 16—17),— представляет весьма убеди­тельное доказательство различия людей по их природным дарованиям, хотя мы и не можем определить меру различия, ка­кое существует между природными способностями людей в са­мые первые мгновения их жизни.

Признав факт различия людей по их природным даровани­ям, мы тем самым предрешаем уже вопрос о наследственности таланта, или, точнее, талантливости. Если те элементы, из кото­рых слагается талант, прирождены человеку, то, очевидно, он получил их от родителей. Возражать против этого можно толь­ко под условием другого понятия о наследственности как пре­емстве тех особенностей, которые заметно проявились в пред­ках. Если мы не признаем наследственным того богатства, которое сын приобрел чрез разработку золотоносной руды в

455

 

 

своем родовом имении, о существовании которой отец и не предполагал, то, прилагая то понятие о наследственности, кото­рое высказывается в суждениях об этом факте, к преемству эле­ментов таланта, мы вправе утверждать, что наследственность таланта — факт далеко не всеобщий и наблюдается в случаях, которые можно считать исключениями.

Гальтон в своем первом сочинении обобщает результаты своих исследований таким образом:

 

А

Число исследован-ных фактов

В

Число случа-ев наслед-ственности

С

Отношение

В к А

Лорды-канцлеры —

30

24

0,8

Государственные люди при Георге III —

53

33

0,6

Премьеры

16

8

0,5

Полководцы

59

32

0,5

Писатели

57

36

0,7

Ученые

85

65

0,8

Поэты

100

40

0,4

Музыканты

100

26

0,3

Живописцы

42

18

0,4

Классики

36

14

0,4

                                                                      Среднее число — 0,5.

 

В «Englishmenofscience» он приводит такие данные по во­просу о наследственности таланта современных английских лю­дей науки:

Из 191 только 59 избрали свою карьеру по врожденной склонности (следовательно, только 0,3). Из числа 91 56 ученых избрали свою отрасль естественных наук безусловно по врож­денной склонности (0,6), 11 — безусловно не по врожденной склонности (0,12), и в 24 случаях врожденная склонность к дан­ной специальности была сомнительна (0,26) (Семья и Школа. Декабрь. Стр. 282-283). Если свести все эти данные к одному

456

 

 

знаменателю, то оказывается, что отношение случаев наследст­венной талантливости к случаям, в которых наследственность сомнительна, равно 0,4=(0,5+0,3)/2 или 0,55=(0,5+0,6)/2. Та­ким образом, цифра 0,5, выведенная Гальтоном из статистичес­ких данных, собранных в его первом сочинении, оказывается весьма твердою, и уклонение от нее весьма незначительно. А признать законом, определяющим преемство талантливости, то, что замечается только в половине наблюдаемых фактов, ед­ва ли возможно. Такое скептическое отношение к этому чис­ленному данному усиливается еще тем методом, которым про­изведено у Гальтона это обобщение.

На чем основывается учение о наследственности таланта?

Гальтон признает наследственным талант всех тех даровитых людей, которые имеют «выдающихся» или «знаменитых» родст­венников. Это не во всех случаях надежный критерий для опре­деления наследственности таланта. Так как талант может изме­няться в своей форме, переходя от предков к потомкам, то доказать, что известное знаменитое лицо обладает наследствен­ным талантом, в некоторых случаях так же трудно, как доказать, например, что xигрок составил себе состояние, поставив на карту золотую монету, данную именно у особой, тогда как он явился в игорный дом с золотыми, которые xвзял, не обращая внимания на их отличительные признаки, у лиц т, п, у и z. Ве­роятность, что xразбогател «со счастливой руки» у, в данном случае нисколько не более той, что xсвоим счастьем обязан счастью т, nили z, или всем им вместе, или, наконец,— нико­му из них. Так же трудно доказать, что графиня Ловелэс, «обла­давшая замечательными математическими способностями» (Наследственность таланта. Стр. 195), обладала наследствен­ным талантом, потому что она была дочь знаменитого Байрона, или то, что Гейне обладал «наследственным талантом», потому что был в родстве с человеком, «сначала бедным, но приобрет­шим впоследствии до 2.000.000 фунтов стерлингов и пожертво­вавшим громадные суммы на общественные учреждения» (стр. 196). Зная об Аде, графине Ловелэс, только то, что она обладала

457

 

 

наследственным талантом и отличалась математическими спо­собностями, всякий, конечно, aprioriпредположит, что она бы­ла дочь Ньютона, Паскаля, Лапласа, Гаусса, но имя Байрона вспомнится после многих других, и, вероятно, в такой форме: «ужели же, наконец, она — дочь Байрона?»

Зная о Соломоне Гейне только то, что это был человек, воз­высившийся из бедности до положения миллионера, можно предположить скорее, что он — родственник одного из тех аме­риканских миллионеров, которые начинают свои коммерческие операции с 1 долларом и оставляют своим детям капитал в 25,000.000 долларов (Астон), или, начав с положения рабочего, который таскает дрова на барки, приобретают известность пер­вого дельца в Соединенных Штатах (Вандербильт. Сын Отечест­ва. 1874 г. №291),— но трудно догадаться, что этот родственник Соломона Гейне есть непрактический поэт Генрих Гейне.

Но если даже допустим, что талант, сохраняющийся в из­вестном семействе в общей форме талантливости, должен считаться наследственным, то, по строгому смыслу понятия «наследственность», можно признать наследственною дарови­тость известного лица только в том случае, когда есть возмож­ность, хотя бы только с вероятностью, указать того родственни­ка, от которого рассматриваемый «знаменитый» человек наследовал свой талант, и показать, что он («знаменитый» чело­век) мог наследовать даровитость своего родственника. Так как единственная форма, в которой возможно наследовать вместе с развитым мозгом и талантливость известного лица, есть проис­хождение от него, то понятно, что для доказательства наследст­венности таланта известного лица вовсе не важно то, что у него есть даровитые родственники вообще; весь вопрос в том, имеет ли этот человек даровитых родственников в прямой восходя­щей линии, предков в собственном смысле этого слова, кровь которых, как обыкновенно выражаются, течет в жилах рассмат­риваемого знаменитого человека. Так как, по теории вероятно­стей, причинная зависимость потомков от предков относитель­но своих способностей прямо пропорциональна количеству крови предков, которая течет в жилах их потомков, то для дока­зательства наследственности душевных способностей известно­го лица далеко не безразлично, в какой степени родства с ним

458

 

 

состоят его даровитые предки. Формула, представленная Галь- тоном на странице 287, дает возможность в цифрах выразить за­висимость в своих природных свойствах потомков от предков, и потому в некоторых из приводимых в его сочинении случаях на­следственность таланта может представляться сомнительною.

«государственных лю­дей»: 2)

2) Муж и жена отмечены знаком =, «даровитые» люди — *, «посредствен­ности» — х.

459

 

 

Герцог Веллингтон имеет единственного талантливого предка и лице «сэра Джона Тревора, бесчестного судьи, двоюродного брата и соперника более талантливого, но едва ли более бесчес­тного судьи Джеффриса». Этот даровитый предок — прапращур (ОРр, 5-я степень родства, Gr 5/32=59049/3.200.000=0,01845...) герцога Веллингтона.

При столь отдаленном родстве между этими знаменитыми государственными людьми и их даровитыми предками трудно предположить, что даровитость первых обусловливается дарови­тостью последних, когда влияние герцога Бедфорда оказалось бессильным в трех ближайших к нему поколениях, а талант сэра Джона Тревора не отразился заметным образом даже в целых 4-х поколениях и стал действовать в тех потомках, которые имеют н своем организме менее, чем 2/100 крови Тревора.

Что касается родства по нисходящей линии, то, при всей важности для теории наследственности таланта статистических данных этого рода, оно не может быть принято во внимание при тех обобщениях, которые определяют процентное отноше­ние «знаменитых» людей с наследственным талантом к общему числу «знаменитых» людей. Существование «выдающихся» лю­дей в потомстве «знаменитых» людей, представляя фактическое доказательство того, что даровитость «знаменитых» лиц может стать наследственною в их потомстве, никаким образом не мо­жет служить доказательством того, что сами они обладали на­следственным талантом, точно так же, как бездарное потомство гениального человека, имеющего талантливых предков, не до­казывает еще, что этот даровитейший представитель своего ро­да обладал гением не наследственным.

Поэтому «знаменитые» люди, имеющие «выдающихся» род­ственников только в прямой нисходящей линии, должны быть отнесены к числу лиц, не имеющих наследственного таланта.

Тем с большею справедливостью должны быть исключены из числа наследственно-талантливых те «знаменитые» люди, которые имеют «выдающихся» родственников только в боковой линии.

Тот факт, что Бернар Жюссье (стр. 181) имел двух дарови­тых братьев, «знаменитого» племянника и сына племянника, наследовавшего талант своего отца, исключает, конечно, воз-

461

 

 

можность предположения, что талантливость семьи Жюссье — явлениие чисто случайное, не имеющего никакого основания в природных свойствах предков знаменитых братьев, но не дает права утверждать, что талант Бернара Жюссье был наследствен­ным указать даровитого предка Жюссье, повлиявшего на умственнные силы трех братьев, невозможно, а братья не могут передать друг другу своих дарований. В данном случае не подлежит сомнению по крайней мере то, что талантливость братьев Жюссье представляющая притом замечательное сходство по своей форме (все они — знаменитые ботаники), происходит от одной естественной причины, зависит от влияния одних и тех же факторов, потому что все Жюссье происходят от одних и тех же предков; но когда «знаменитый» человек имеет только «выдаю­щийся» двоюродного брата или даже еще более отдаленного родственника, тогда о происхождении их таланта невозможно сказатьи того немногого, что можно сказать о таланте Жюссье. Mи N, суммы элементов двух даровитых двоюродных братьев Mmи Nn, по формуле Гальтона, могут быть представлены в сле­дующем виде:

M=(81a+9b)/(100х20)+90β/(100х20)+1т/10,

N= (81а+9с)/( 100x20)+90γ/( 100x20)+1 n/10.

Есть ли возможность на основании этих формул сколько-нибудь логически доказать, что даровитость Mmи Nnзависит именно от влияния фактора а, то есть деда и бабки их по отцу, а не от b и c или βи γ, то есть личных свойств их отцов или личных и родовых свойств их матерей? Эта трудность доказать родство туч человек по таланту возрастает и приближается к положительной невозможности по мере отдаленности их по степени физического родства.

Странная в сочинении такого, видимо беспристрастного, ученого, как Гальтон, до крайности натянутая попытка объявить гений Ньютона наследственным и чрез влияние родства с Ньютоном объяснить даровитость Гёттонов — представляет своего родаreductio ad absurdumпринятого Гальтоном правила — признавать наследственно-даровитым всякого, кто имеет выдаю­щихся родственников в какой бы то ни было линии и степени родства. Мать Ньютона не была даровита, ее отец, мать и сестра

462

 

 

 — также; но два праправнука или даже прапраправнука послед­ней, Гёттоны (в 7 или 8 степени родства с Ньютоном), были да­ровиты; хотя один из Геттонов родился спустя 95 лет после Нью­тона и спустя 10 лет после его смерти, однако и Ньютон и Гёттоны — наследственно-даровиты: в жилах их течет одна кровь, хотя и не в равном количестве (0,4... ее — в организме Ньютона и 0,036... или даже 0,016... в Гёттонах, родственная связь которых с Ньютоном выражается отношением 1:0,09 или 1:0,04).

Насколько эта неправильная норма для определения на­следственности таланта преувеличила процент наследственно- талантливых людей, это видно из следующего сопоставления:

 

А

 

В

 

C

 

D

E

 

Число всех лиц,

Число лиц, имеющих

Имеют род-ственников

Процентное отношение

 

родственные связи которых исследованы Гальтоном

выдающихся родственников

в прямой восходящей линии.

B:A

C:A

Полководцы

59

32

17

54.2

28.8

Писатели

56

37

17

66.1

30.4

Ученые

83

65

28

78.3

33.7

Поэты

56

24

6

42.8

10.4

Музыканты

120

26

14

21.7

11.6

Живописцы

42

26

9

42.8

21.6

Классики

36

14

13

38.9

36.1

ИТОГО:

452

224

104

49.6

24.6

 

Таким образом, из 224 «знаменитых» людей, признанных Гальтоном наследственно-даровитыми, в действительности могут считаться такими только 104, из 120 остальных 62 человека признаны имеющими наследственный талант потому, что у них есть талантливые потомки в собственном смысле этого слова, и 58 — потому, что у них есть даровитые родственники по боковой линии. Вместе с тем, процентное отношение наследственно да­ровитых лиц к сумме «знаменитых», оказывается ровно вдвое менее того, которое указывает Гальтон: вместо 49,2 %— только

462

 

 

24,6 %. Этот процент несколько ниже действительного, так как при его вычислении не принято в расчет процентное отноше­ние даровитых людей из класса «политических деятелей», пото­му что глава «Государственные люди» изменена в русском переводе (стр. 86) и на основании ее нельзя определить, какие политические деятели упоминаются (стр. 243) под общим названием «лордов-канцлеров, государственных людей при Геор­ге III и премьеров». Между тем, число наследственно-даровитых лиц в этом классе весьма значительно — 64 %, так что отношение людей с наследственным талантом к числу «знаме­нитых» людей всех классов колеблется около 0,268.

Во всяком случае, теория наследственности таланта в стро­гом смысле, при ее современной научной постановке, оказыва­йся недостаточно твердою в самом главном: против нее — большинство фактов, а это чрезвычайно важно во всех вопро­сах, которые решаются статистически; при отсутствии других, более веских оснований, чем статистические данные, трудно согласиться признать существенным признаком известного класса явлений ту черту, которая наблюдается приблизительно и 27 из 100 случаев.

Но, может быть, теорию наследственности таланта (в точ­ном смысле) можно защищать с другой точки зрения другим ме­тодом. В основе этой теории лежит мысль, что талант есть плод высокой степени культуры мозга и психических способностей, недостижимой для одного поколения; прогрессивное развитие душевных способностей оказалось возможным именно потому, что потомки получали от предков способности на высшей степени развития, нежели та, в которой они были прирождены пред­кам. Против справедливости этой мысли в приложении к фак­там различных порядков трудно спорить; в том виде, в каком защищает ее, например, Карпентер, теория преемственности интеллектуальной культуры заслуживает полного доверия.

«Кто, например,— говорит он,— откажется признать за врожденный дар удивительную способность к пониманию чис­ловых отношений, обнаруженную без всякого обучения в детст­ве Георгом Биддером и Зерахом Кольборном? Но кто, с другой стороны, может поверить, чтобы Биддер или Кольборн мог вдруг появиться в племени диких, не умеющих считать далее

463

 

 

пяти? Или кто может не заметить в истории самых ранних лет Моцарта зари того славного гения, чья блестящая, но кратко­временная карьера оставила неизгладимое впечатление на ис­кусстве, которое она обогатила? Но кто будет иметь смелость утверждать, чтобы дитя Моцарт мог родиться среди того племе­ни, у коего единственным музыкальным инструментом был бы там-там и единственною песнью монотонный напев?» (Русск. В. 1872. Т. 100. Стр. 795).

Может быть, эта мысль совершенно справедлива и в при­ложении к талантливым людям одной расы. Между «знамени­тыми» людьми существует же некоторое различие по силе их таланта: есть люди «гениальные», место которых, по термино­логии Гальтона, может быть между G—X, и есть люди только «талантливые», занимающие место между F—G.Из негритян­ской расы вышел Л′Увертюр, но негры не имеют своего Питта, своего Канта или Гумбольдта. Точно так же из фамилий, не зая­вивших себя даровитостью, может быть, выходят только «талан­ты», но не «гении», так что даровитость «знаменитых» людей по своей силе прямо пропорциональна сумме их даровитых пред­шественников в роде их, или, если можно так выразиться, ве­личине наследственности.

Как важно для защитников теории наследственности та­ланта оправдать это предположение фактами, это можно ви­деть уже и из того, что Гальтон тщательно отличает все стати­стические данные, подтверждающие это предположение 1). Однако ж, это предположение скорее опровергается, чем под­тверждается фактами.

Факт, что наиболее даровитые люди имеют наибольшее число выдающихся родственников, справедлив только отно­сительно судей, государственных людей и полководцев, но и этот класс даровитых «людей дела» представляет исключения. Так, лорд Брум, на которого Гальтон указывает (стр. 38) как на такой сильный талант, которого «никакая комбинация обстоя­тельств не могла бы понизить до уровня незаметной посредст­венности», собственно не может быть признан наследственно даровитым, потому что он имеет только одного выдающегося

1) Стр. 63, 88 и 117.

464

 

 

родственника в боковой линии в 4-й степени, брата деда по матери (Ор). Между даровитейшими из «государственных лю­дей» Фокс (Р. О), Шеридан (Р. р. О. о) и Пиль (р. О) имеют бле­стящую генеалогию; не в такой мере, как они, но оправдыва­ют замечание Гальтона Ришелье, Питт младший и Дизраэли; влияние даровитых предков на Веллингтона, Росселя и Пальмерстона, вследствие отдаленности родства, может подлежать сомнению; но Сесиль, даровитейший из Гизов, Кромвель, Кольбер, Питт старший, Уильберфорс и Каннинг не имеют выдающихся предков.

Относительно «полководцев» замечание Гальтона оказыва­ется наиболее справедливым. Правда, в перечне полководцев, не имеющих знаменитых или выдающихся предков, оказыва­ются имена Филиппа Македонского, Велисария, Валленштейна, принца Евгения, Мальборо и Веллингтона, но в списке на­следственно-даровитых стоят такие звезды первой величины, как имена Александра Великого, Ганнибала, Цезаря и Наполе­она (у Цезаря и Наполеона были только даровитые матери),— победителя Ганнибала, Сципиона,— и «величайшего из фран­цузских маршалов донаполеоновского времени», Тюренна.

Но наблюдение Гальтона, трижды высказанное им, оказы­вается справедливым только относительно трех упомянутых классов «знаменитых» людей; напротив, «люди мысли»,— пи­сатели и ученые,— затем поэты и «люди искусства» представ­ляют в общем такое отклонение от подмеченного Гальтоном факта, что статистические данные относительно знаменитых людей этих классов дают достаточное основание для за­ключения, что наиболее даровитый человек обыкновенно не имеет себе предшественников в своей фамилии. Этот вывод довольно близок к положению Проспера Люкаса: «истинный гений неизменно остается одиноким» (Наследственность таланта. Стр. 251) и представляет достаточный противовес на­блюдению Гальтона.

Высокое значение статистических данных, относящихся к писателям, ученым, поэтам и художникам, совершенно понят­но: область их деятельности более открыта для конкуренции, чем всякая другая. Для того, чтобы заявить свои способности великого государственного человека, англичанин должен преж-

465

 

 

­де всего сделаться членом парламента, а для этого, при часто практиковавшейся системе подкупов избирателей, солидное состояние было необходимо. Для того, чтобы стать знаменитым полководцем, нужно стать прежде полководцем, а получить этот важный пост без протекций, без сильных родовых связей и аристократического имени, возможно далеко не для всякого да­ровитого военного человека. Этим объясняется сильное преоб­ладание аристократического элемента между государственны­ми людьми, полководцами и даже судьями (стр. 28). Но такие препятствия, как незнатное происхождение и сравнительно-недостаточное материальное состояние, которые могли бы пре­градить даровитому человеку доступ к успеху на политическом и военном поприще, представляются недостаточно сильными для того, чтобы заградить доступ к славе литератору, ученому или поэту. Следовательно, если государственные люди или пол­ководцы, наиболее славные, в то же время имеют наиболее бле­стящие славными именами генеалогии, то еще остается откры­тым вопрос, число этих аристократических (и в смысле наследственной талантливости) имен не уравновесилось ли бы таким же числом плебейских имен, если бы политическая и во­енная карьера была в равной мере доступна как людям с знаме­нитым именем и высоким общественным положением, так и «людям новым» в римском смысле этого слова. А потому отно­сительно показаний статистики о знаменитых государственных людях и полководцах мы с меньшим правом, чем относительно статистических данных, касающихся людей мысли и искусства, можем сказать: «таков факт, доказываемый цифрами, иначе и быть не может по самому существу дела», то есть сделать заключеное a non-esse ad non-posse.

 

Относительно ученых Гальтон замечает, что у даровитейших из них отцы нередко были совершенно необразованы (стр. 166). Действительно, процент наиболее известных ученых в перечне неимеющих выдающихся предков весьма значителен.

Наиболее блестящие генеалогии встречаются только у Бэ­кона, Дарвина и Цельсия, давшего свое имя 100-градусному тер­мометру (Р. О.), потому что Кассини едва ли можно считать столь же известным ученым, как трех вышеупомянутых; сле­дующее место по силе наследственности таланта принадлежит

466

 

 

Лейбницу (О. р.); Аристотель, Галилей, Нэпир, изобретатель ло­гарифмов, имеют только выдающихся отцов и Бюффон и Д'Аламбер — выдающихся матерей. Затем вовсе не имеют выдающих­ся родственников знаменитые в астрономии

 

I. Тихо-де-Браге,

Коперник,

Кеплер,

Ньютон,

5. Гершель старший.

Математики:

Паскаль,

Ампер,

Араго,

Эйлер («блестящие спо­собности к математике»),

10. Лаплас,

Гаусс.

Физики, химики и инже­неры:

Эрстедт, открывший элек­тромагнетизм,

 

Гальвани,

Вольта,

Дэви («необыкновенные способности»),

15. Реомюр,

Румфорд,

Франклин (как изобрета­тель громоотвода),

Стефенсон.

Натуралисты:

Линней,

20. Жоффруа Сент-Илер,

Жюссье, «творец „Естест­венно системы"» (в бо­танике),

Кювье,

Гумбольдт

 Между «писателями», обладающими наследственным та­лантом, наиболее известными можно считать

Скалигера (О)

Гроция (Р. О.)

Сталь (Р. О.)

Нибура (О)

5. Маколея (P.O.), с которым едва ли может сравниться по степени известности Галлам или Порсон (О.О.),

и Джона Стюарта Милля (О).

Очевидно, заключение о силе их таланта, основанное на количестве их даровитых предов, может оказаться совершенно ошибочным. Не имеют даровитых предков:

467

 

 

английские писатели Дефо, Свифт, Стерн и Бентам,

немецкие — Лессинг и Фихте,1)

французские — Монтескье, Рабле, Вольтер, Руссо, Шам- польон и Шатобриан, Боссюэ и Фенелон.

Еще полнее это преобладание ненаследственно даровитых замечается между поэтами. Ни один из них не имеет выдаю­щихся отца и деда; только Коупер имеет выдающегося деда; один Гете имеет выдающуюся мать. Наиболее известными изнаследственно-даровитых можно считать Гете, Коупера, Миль­тона и Тассо.

Таким образом, в числе ненаследственно даровитых оказы­ваются такие знаменитости как

Поп,

Шекспир,

Вальтер Скотт

и Байрон — в английской литературе, Шиллер — в немецкой,

Ариост, Данте, Петрарка, Альфиери — в итальянской, все французские поэты, например, Расин, Корнель, Моль­ер, Беранже,

все испанские поэты, не исключая Сервантеса, Кальдерона и Лопе де Веги,

1) Именами Аристотеля, Бэкона, Лейбница, Фихте и Милля и ограничивается весь философский персонаж в сочинении Гальтона; других имен, славных в истории философии, мы не встречаем в сочинении Гальтона ни в главе «Ученые», ни в главе «Писатели». Это представляется довольно странным: Гальтон заявляет, что его затрудняет выбор «знаменитых» писателей и ученых, что он (Гальтон), во избежание длинных объяснений причин, по которым известные лица вошли в его список, выбрал преимущественно таких «знаменитых» ученых и писателей, о которых слава еще вполне сохранилась в Англии. Но от­носительно философов (а их Гальтон также внес в свой список, стр. 137, хотя это имя прилагается и к Бойлю, и к Ньютону, и к Франклину и даже к Дэви) нель­зя сказать, чтобы выбор известнейших из них мог быть особенно затруднителен; с другой стороны, ужели имена Локка и Юма или Огюста Конта так мало известны в Англии, что их нужно было исключить из списка «знаменитых писателей» во избежание длинных объяснений? Между тем, если бы репертуар философских имен у Гальтона был более полон, то процент «знаменитых» наследственно-даровитых писателей несомненно понизился бы. О Декарте и Юме из самого сочинения Гальтона известно, что они не принадлежат к числу обла­дающих наследственным талантом. Стр. 244.

468

 

 

Камоэнс — единственный представитель португальских поэтов у Гальтона,

все греческие и римские, как то: Эсхил, Софокл, Еврипид и Аристофан, Плавт, Теренций, Виргилий, Овидий, Гораций и Ювенал.

Если сравнить эти данные с тем, что представляет статисти­ки относительно русских ученых, писателей и поэтов, то сходство окажется полное. Ленский (Семья и Школа), исследовав, по методу Гальтона, родственные связи наших литературных деятелей, пришел к заключению, что только «выдающиеся» русские писатели имеют даровитых родственников, а никак не первоклассные, «знаменитые».

«Знаменитые» художники и музыканты, по самому характе­ру их искусства, должны обладать не только гением, но и высоко развитым зрением или слухом, а такое развитие едва ли возмож­но без работы нескольких поколений. Поэтому великие худож­ники и музыканты, поставленные условиями своего искусства в двойную зависимость от развития своих предков, по-видимому, должны отличаться обилием знаменитых предков. Однако ж это не совсем справедливо. Правда, богато одаренное музыкальными способностями семейство представляет поразительный пример живучести музыкальных дарований, но этот пример — единст­венный, и притом еще вопрос, может ли Себастьян Бах, как ни высок его музыкальный гений», считаться тем же между музы­кантами, чем считают Рафаэля между художниками, и не при­надлежит ли это место Моцарту или Бетховену. Если же это по­следнее предложение верно, то между величайшими гениями двух искусств представляется замечательное сходство.

Рафаэль не имеет длинного ряда выдающихся предков, он - сын «живописца, заслуживающего упоминания»,— «стоявшего, без сомнения, выше посредственности» — и только.

Моцарт также не имеет длинного ряда выдающихся пред­ков, но он — сын «знаменитого скрипача», который «много пи­сал» (о музыке? или музыкальных пьес?) но Гальтон не считает ею «знаменитым» в строгом смысле.

Затем Корреджио («редкий пример гениальности») и Бет­ховен не имеют выдающихся предков, отец Гайдна, одного из семи знаменитейших музыкальных гениев, не был «выдающим

469

 

 

­ся», но, впрочем, был органистом, отец Мурильо («немногие художники могут по силе и самобытности таланта сравняться с этим великим испанским живописцем») не был даровит, но два дяди его по матери были живописцы, это дает некоторое, хотя довольно шаткое, основание заключать, что мать Мурильо име­ла по крайней мере зрение хорошо развитое.

Правда, заключение о природе художественного гения, ос­нованное на столь ограниченном числе фактов, будет слишком произвольно, но если оно может быть составлено, то должно иметь следующий вид:

Великие гении, как Рафаэль и Моцарт, имели сравнитель­но талантливых отцов. Это положительная инстанция.

Такие гении, как Аллегри и Бетховен, не имели выдающих­ся отцов. Это отрицательная инстанция.

Такой знаменитый композитор, как Гайдн, имел отца неда­ровитого, но, тем не менее, органиста, то есть человека с доста­точно развитым музыкальным ухом. Эта черта со всею справед­ливостью должна быть приписана отцу Моцарта и — в том измененном виде, какой предполагается самим искусством,— отцу Рафаэля; она возможна в матери Мурильо и не невероятна даже в предках Корреджио и Бетховена. Это, быть может,— instantia crurisпо вопросу о происхождении величайших гением искусства. Невероятно, чтобы Рафаэль наследовал свой гений от своего отца: для того, чтобы природа могла перейти от Джованни Санцио к Рафаэлю Санцио, она должна была сделать скачок, должна была в известном смысле создать гений Рафа­эля, как создала она гений Корреджио, Бетховена и Гайдна, но в отношении к чисто физическому совершенству органов зре­ния и слуха в Рафаэле, Бетховене и Гайдне природа вступала, может быть, на высшую, но в то же время совершенно последовательную степень развития. Во всяком случае и о художниках, как и о писателях, нельзя утверждать, что самые величайшие из них в то же время обладают талантом, наследственность кото­рого наиболее очевидна.

Таким образом, из статистических данных, собранных Гальтоном и составляющих — по его мнению — самое твердое основание его теории, следуют два неблагоприятных для теории наследственности таланта (в строгом смысле) заключения:

470

 

 

1. Около 70% талантливых людей нельзя признать наследственно-даровитыми, следовательно природа в образовании таланта делает большею частью скачки, а не естественные перехо­ды с низшей степени развития на последующую высшую.

2. Те люди, талант которых оказывается наиболее наследст­венным, далеко не всегда бывают самыми даровитыми; напротив, гений нередко проявляется в семействе exabrupto, без вся­ких предшествующих фазисов талантливости. Следовательно, теория наследственности интеллектуальной культуры, коль скоро ею предполагается мысль о культурном движении строго-постепенном, прогрессивном, прямолинейном, в приложении к частным фактам из жизни одной расы, оказывается не вполне состоятельною.

Поэтому теория наследственности таланта, как таланта, как известного, целостного обнаружения человеческой души, до тех пор, по крайней мере, пока большее количество фактов не докажет, что даровитость лишь в 20—30 случаях из 100 бываетненаследственна, не может считаться твердо обоснованною.

Однако то положение, что каждый гений есть сын своего времени и народа, считается истиною общеизвестною; природ­ные способности человека, по самому понятию о прирожден­ном, заимствуются от родителей, а так как ex nihilo nihil fitи из ничего невозможно выделить нечто, то мы опять приходим к предположению наследственности таланта. Но чтобы логичес­кий результат не противоречил факту, теория наследственности таланта должна принять иную форму.

Когда поэт силою своего творчества наличную действитель­ностьпревращает в художественный, полный правды идеаль­ный тип, то нельзя сказать, что поэтический образ не зависит от шиной действительности. Все элементы, материя идеала — продуктданного места и времени, который оказывает сильное влияние даже на самое сочетание элементов в художественном типе: Гектор «мужеубийца» наносит смертельные раны героям мечом, копьем, может быть, тяжелым камнем, но в распоряже­нии Приамида нет ничего, что представляло бы хотя отдален­ное сходство с митральезой или даже штыком. Когда природа производит алмаз, то она не создает вещества совершенно но­вого, а только видоизменяет один из готовых, существующих

471

 

 

уже элементов, внутренние особенности которого предрешают отчасти и самую форму нового произведения природы: из чистого углерода она не образует ни золота, ни серебра, ни слоно­вой кости, а только алмаз.

Нечто подобное бывает и с талантом. По смыслу теории «пангенезиса», «временной» — по мнению самого творца ее, Дарвина, всякая личность слагается из множества частиц («gemmules»), которые группируются самым разнообразным способом, от формы этих групп и зависит индивидуальность человека, его характер и мера его даровитости. Предполагает­ся, что все эти частички в своем элементарном виде существу­ют в каждом человеке, но не в каждом известная отдельная частичка имеет одинаковую силу: в индивидууме А частичка а имеет господствующее положение и с группою естественно-сродных с а частичек b, c, d...дает направление всем другим комбинациям частичек, облегчая возможность сближения дли элементов, более или менее сродных са, и затрудняя ее для элементов противоположных,— другими словами — дает чело­веку известный тип и то или другое направление его деятельно­сти; в индивидууме Nчастичка а с однородными с нею подавле­на, отодвинута на задний план преобладающим влиянием частицы nи однородных с нею. Так как всякий человек есть сын двух особей и, следовательно, наследует элементы одина­ковые, но в различных сочетаниях от двух личностей, то для него существуют три одинаковые, если рассуждать apriori, возможности:

1. походить на отца или мать, если группы элементов, на­следованные от одного из родителей, получат в сыне такое пре­обладание, что отодвинут на второй план или даже разложат на составные частички группы, наследованные от другого;

2. совместить в своей личности более или менее полно ти­пические особенности отца и матери, что достигается двумя путями — или через борьбу между группами двух особей, в ко­торой, так сказать, гибнут группы слабейшие, а сильнейшие со­храняются и в силу своего сходства продолжают свое совмест­ное существование в новом индивидууме,— или же через полное слияние групп отца и матери, через которое сила и пре­обладание их над прочими элементами увеличивается; это

472

 

 

слияние возможно только тогда, когда между характерами отца и матери не замечается никакого антагонизма; и наконец

3. не походит ни на отца, ни на мать; явиться совершенно своеобразным типом. Это бывает тогда, когда вес, влияние группотца и матери, совершенно одинаковы, а антагонизм ме­жду ними так велик, что неизбежная борьба между ними кончается их взаимным разложением. Тогда в новом индиви­дууме получают преобладающее влияние тех групп, которые в отце и матери были оттеснены на задний план. Так объясняют­ся многочисленные случаи «игры природы», когда сильный ге­ний является в роде, не заявившем себя даровитостью.

Эту «атомистическую» теорию образования таланта Галь­тон больше поясняет, конечно, чем доказывает, различными, многочисленными случаями из жизни общественной. Логическое достоинство этой теории точно такое же, как и мате­матических законов Гербарта, выражающих отношение между сознанием и «представлениями», то есть, если борьба между элементами существует, то она должна сопровождаться резуль­татами, предусмотренными «атомистической» теорией образования таланта; с этой стороны она оказывается состоятельною. Как гипотеза, она имеет перед теорией наследственности та­ланта как таланта то важное преимущество, что объясняет факт происхождения талантливых людей из семейств, не заявивших себя высоким умственным развитием,— факт, который с точки фения этой последней теории должен быть признан «игрою природы», исключением из «общего» правила (а статистика показывает, как часто природа «играет» таким образом и как сравнительно малочисленны те случаи, в которых она следует общему будто бы правилу!)

Но все это не решает еще вопроса о фактической достовер­ности теории Дарвина — Гальтона. Ведь вся эта борьба частичек происходит за пределами человеческого сознания и наблюде­ния и входит в область эмпирической действительности только своим конечным результатом, фактом появления в свете даро­витой личности. Далее, самые частицы вследствие счастливой группировки которых появляется талант, в сущности составля­ют только неизвестное х: мы еще не можем, прочитав данную теорию, назвать понятными терминами те простейшие группы

473

 

 

элементов, из счастливого сочетания которых в более сложные возникает гений; так же мало мы знаем и о законе, который управляет комбинациями элементов так, что иногда потомок является выше всех своих предков. Это зависит, впрочем, отто­го, что мы не знаем сущности элементов, почему и не можем уяснить сходства и противоположности их, которые управляют их соединением и разделением. Наконец, вся эта гипотеза от­правляется из предположения, что у каждого из людей элемен­тарные частицы одинаковы по своему количеству и качеству. Этот постулат — не более, как petitum principium, может быть неизбежное в этой гипотезе, как неизбежны подобные недока­занные положения и во всех других гипотезах.

Во всяком случае, для того, чтобы принять эту гипотезу, нужно перевести на психологический язык «частицы», никому неизвестные, доказать зависимость таланта от таких психичес­ких элементов и фактов, которые могут с необходимыми изме­нениями передаваться наследственно детям и существования которых нельзя отрицать у лиц мало развитых, однако сделавшихся отцами людей «выдающихся» и «знаменитых». Это не представляется невозможным.

Талант есть весьма высокая степень умственной силы. Этот признак в понятии о таланте является до такой степени преобладающим, во всех своих обнаружениях талант в такой мере заявляет себя именно с этой стороны, что все другие при знаки таланта остаются в тени, и некоторые психологи рас­сматривают талант именно как одну из форм способности ум­ственной.

Между тем, талант имеет природу весьма сложную, нахо­дится в зависимости от таких психических свойств, которые ни как не могут быть подведены под категорию умственных спо­собностей; талант есть, так сказать, фокус, в котором собраны черты не только умственной деятельности, но всей личности человека. Гальтон, уясняя свой взгляд на природную даровитость, определяет ее не только как качество ума, но и как качес­тво характера, как известную степень энергии и выносливости м труде. Является вопрос: до какой степени талантливость известного лица объяснима из гармонического сочетания именно этих последних свойств человека?

474

 

 

Можно думать, что обнаружения умственной жизни чело- иска находятся в самой сильной зависимости от склада его ха­рактера.

Все индивидуальные особенности человека заметно разде­ляются на две категории: люди различаются между собою или по своим количественным признакам или по качественным. Количественный признак человеческой личности есть сила в ее неименованном, отвлеченном виде, проявляющаяся как сила мысли, сила воображения, сила воли и так далее. Этим призна­ком два индивидуума, близкие между собою по характеру, по воспитанию и роду деятельности, различаются между собою. Эта же сторона имеется в виду и при всех классификациях, имеющих в виду распределить людей по степеням. Другая сто­рона человеческой личности, та, которую Гальтон называет ха­рактером, есть сторона качественная или формальная. Нетруд­но убедиться, что характер не только дает направление силы, определяет род или форму ее деятельности, предрешает в известной степени выбор профессии, но определяет самую меру проявления силы и, следовательно, степень успеха человека на избранном им поприще, подобно тому, как цвет стекла опреде­ляет степень интенсивности прошедшего сквозь него луча или материя, цвет и поверхность нагретого тела определяет ко­личество освобождаемой им теплоты. Умственная сила, кото­рую человек проявляет в своей деятельности и которая определяет его степень при классификации людей по их даровитости, есть живая сила, есть часть всего количества потенциальной силы, освобожденная человеком в той мере, в какой это возмож­но при данном количестве потенциальной силы и при данном характере. Отсюда понятна важность того дополнения, которое сделал Гальтон при раскрытии своего взгляда на природную даровитость: поставляя энергию и выносливость в труде,— ка­чества, составляющие естественную принадлежность холе­рического темперамента, непременным условием для достиже­ния высокой репутации, Гальтон как бы исключает из круга даровитых людей лица с другими темпераментами, и с практической точки зрения он (Гальтон) прав. Сангвиник, флегмагик и меланхолик не обладают естественной возможностью проявить свои умственные способности в такой мере, в какой

475

 

 

это удается холерику. То, что первым достается только с усилен­ным трудом, живая возбудительность и упорная настойчивость в осуществлении своих намерений составляют естественный, от природы данный надел холерика. Обращая, далее, внимание на тот факт, что весьма значительное большинство английских ученых обладают этими дополнительными качествами таланта самой высокой степени, можно со всей справедливостью пола­гать, что они, современные английские ученые, славою своею обязаны весьма много именно своей необыкновенной энергии и выносливости. 1) Отсюда можно сделать и то заключение, что изменение даже такой общей основы характера, как темпе­рамент, состоящая в усилении энергии и постоянства или в уме- рении резких черт холерического темперамента, когда он принимает узкое, одностороннее направление, примесью сангвинического и меланхолического элемента,— должно сопро­вождаться возвышением умственного уровня людей «посредст­венных». В самом деле, суждение о них составлено по количеству их «живой» умственной силы, между тем как количество их по­тенциальных сил — в полном смысле terraincognita. Лотце не считает возможным отрицать, что слабая восприимчивость к цивилизации у народов даже так называемых низких рас, зави­сит от их племенного характера, от «трудности — возбудить в них настойчивый интерес к благам нашего просвещения гораздо бо­лее, чем от полного недостатка нужной для уразумения их

[1]) Уэвелл (История индуктивных наук. Т. 2. Стр. 238) сообщает следующий интересный факт: «Ньютон не замечал никакой разницы между собою и другими людьми и видел только свою привычку к упорной твердости и постоянной бдительности. Когда его спрашивали, каким путем он сделал свои открытия, ом отвечал: „тем, что постоянно думал о них"; и в другой раз он выразился, что, ее ли он и сделал что-нибудь, то этим он обязан единственно только мыслитель ному трудолюбию и терпению. „Я постоянно держу в уме предмет моего исследования", говорит он, „и терпеливо жду, пока едва брезжущий, утренний свет постепенно и мало-помалу не превратится в полный и блестящий свет". Нель­зя составить более ясного понятия о свойстве того умственного напряжении, посредством которого он приводит в действие всю полноту своих сил,— поясняет Уэвелл,— но сами эти силы ума у разных людей весьма различны. Есть много таких людей, которые целый век могут прождать в сумерках и никогда не дождаться ни малейшего света». Это справедливо, однако еще вопрос, выдер­жит ли такой человек роль ожидающего до конца и не заснет ли умственно на своем наблюдательном посту.

476

 

 

смышлености (Микрокозм. Ч. 3. Стр. 119—120 и 137 и далее. М, 1867)». Также несправедливо было бы утверждать, что «посредственности» при их умственных способностях даже с изменением естественной канвы их характера, если бы это было практически возможно, неспособны подняться над уровнем посредственности. К этим людям также можно приложить за­мечание Лотце, что грубость, отличительная черта некоторых из них, есть признак их характера, а не их умственных способ­ностей, что бедность их духовной жизни зависит, по крайней мере, столько же от их слабой восприимчивости к высшим умственным интересам, сколько и от их умственной ограничен­ности. Опыт показывает, что даже и они,— эти люди без высоких умственных дарований,— в экстренных случаях способны подняться до степени людей «выдающихся». В эпоху общественных бедствий, говорит Гальтон, «становятся заметными люди, которые до тех пор ничем не выдавались и которые опять возвращаются к своему прежнему образу жизни, как только минуют обстоятельства, вызвавшие их к деятельности. Но пока существовала опасность, они были настоящими героями. Они были хладнокровны среди опасностей, проницательны при совещаниях, бодры при продолжительных лишениях, человечны в отношении к раненым и больным, поддерживали мужество в малодушных» (Стр. 48). Пусть даже «счастливая особенность них людей заключается в обладании слишком упругими нер­вами»; но, значит, под этими крепкими, грубыми нервами скрывается весьма значительное непочатое богатство потенциальных духовных сил (и в том числе сил умственных: для того, чтобы быть проницательным в совещаниях, кажется, требуют­ся нервы не только крепкие, но и до известной степени тонкие), если в эпоху бедствий эти люди способны стать настоя­щими героями. Следовательно, самое большее, что можно себе позволить в суждении об этих личностях, это то, что при дан­ном состоянии умственных способностей и характера они не могут быть признаны талантливыми, потому что имеют мало шансов проявить более полно свои силы; но это не препятствуетзаключению, что дети этих людей, если влияние матери благотворно отразится на их темпераменте, могут стать людьми не только выдающимися, но и знаменитыми, а возможность счас-

477

 

 

­тливого соединения в сыне темпераментов отца и матери при­знается едва ли не всеми.

Темперамент составляет канву для развития характера, его в строгом смысле естественную основу; но характер развивается под влиянием еще другого природного фактора, который пред­ставляет исторический элемент в человеке. Это — наследствен­ные привычки, результат часто повторяющихся действий пред­ков, которые произвели соответственные изменения в их нервной системе и стали их второй природой. Возможность на­следственной передачи привычек признается многими учены­ми. Важность наследственных привычек для всей духовной жизни человека понятна сама собою: всякая привычка, по выражению Ушинского, бывает или капиталом, или долгом; при­вычка к порядку в соединении со счастливым темпераментом представляет среду, которая способна в наиболее чистом и пол­ном виде проявить в себе умственные силы, освободить их в возможно большем количестве.

 

Привычка есть та форма, в которой передается большая часть наследственных специальных качеств человека, и от со­четания ее с пропорциональным количеством силы зависит весь успех человека в известной профессии. Aprioriможно предположить, что сын замечательного гимнаста наследует ор­ганизацию своего отца даже и в том случае, когда не наследует его силы; вероятно он (сын) не будет в состоянии, например, поднимать большие тяжести, но ловкость, гибкость, будут его естественными качествами. Умственные качества предков пе­редаются потомкам в форме умственной привычки 1). Это

1) Этот термин заимствуется у Карпентера, который, впрочем, не обоз­начает ясно отношения умственной привычки к умственной силе или способ­ности. «Приобретенные умственные привычки,— говорит Карпентер,— часто внедряются в организацию человека с достаточною силою и постоянством, что­бы они могли передаваться потомкам как наклонности к подобному же складу мыслей. Знание, как все допускают, не может переходить таким образом от одного поколения к другому, но усиленная способность (?) к приобретению знании вообще или какого-либо особенного рода знания, может быть унаследован.» Эти наклонности и способности будут приобретать новую силу, растяжимость и постоянство в каждом новом поколении...» «Когда какое-нибудь состояние ума, отнюдь не врожденное, часто повторялось,— пишет Милль,— то ум приоб­ретает, как доказано способностью привычки, значительно усиленную способ-

478

 

 

 

качество представляет только весьма благоприятное условие для умственной деятельности человека, но не тождественно с умственной даровитостью. Все значение умственной привычки для человека ограничивается тем, что умственный труд, кото­рый на человека, исключительно преданного физическому тру­ду, ложится таким тяжелым бременем, становится потребно­стью и наслаждением; такой человек с большею ловкостью будет обращаться с логическими приемами, что не дает еще ос­нования заключать, что результаты умственного труда его будут особенно ценны.

Умственная привычка есть одно из самых устойчивых пси­хических качеств; раз до высокой степени развитое в одном индивидууме, оно передается его потомкам с замечательным постоянством. Кажется, не было еще примера (а если такие примеры и были, то, конечно, весьма редко), чтобы сын или внук замечательного человека возвратился к образу жизни сво­их предков и стал жить исключительно физическим трудом. Этого явления нельзя объяснить тем только, что жизнь эта не представляет тех внешних удобств, какие доступны среднему сословию: еще вопрос, действительно ли литературный труже­ник, живущий своим литературным трудом, пользуется боль­шим комфортом, чем зажиточный фермер. Естественнее всего дело объясняется тем, что врожденная наклонность к умствен­ному труду и наслаждению заявляет себя в потомках литератур­ных знаменитостей настолько сильно, что они предпочитают спокойной, обеспеченной жизни земледельца или мелкого соб­ственника жизнь литературным трудом, который, несмотря на все соединенные с ним тревоги, представляет уже сам в себе ум­ственное наслаждение.

Темперамент и привычки и в частности умственные при­вычки суть постоянные факторы, влияющие на умственные си­лы человека в их проявлении, но даровитость потомков зависит не от одних только постоянных свойств их предков. Если бы это

ность приходить в такое состояние, и эта способность должна зависеть от какой-либо перемены в физическом характере органической деятельности моз­га... Подобная приобретенная способность к известному состоянию мозговой деятельности может быть передаваема чрез наследство» (Русский Вестник Г. 100. Стр. 793-794).

479

 

 

 

 

было так, то степень даровитости членов одного семейства не подвергалась бы почти никаким колебаниям; все братья были бы одинаково даровиты, и единственное уклонение от общей нормы состояло бы разве только в том, что младшие братья, ро­дившиеся в пору высшей психической зрелости их родителей, были бы несколько даровитее старших. Однако по вычислени­ям Гальтона оказывается, что из 250 братьев даровиты бывают только 127 и притом старшие братья (то есть старшая половина) имеют почти вдвое более шансов стать знаменитыми, чем млад­шие, 1) — ясный знак, что даровитость человека находится в сильной зависимости от какой-то изменяющейся причины. А так как никакие перемены во внешнем мире не действуют на дитя до его рождения непосредственно, то следует заключить, что перемены в психофизическом состоянии родителей — единственная причина колебания уровня способностей родных братьев и единственная форма, в которой внешний мир может оказывать влияние на способности дитяти.

И в самом деле, если перемены в организме, через посредство которых психические качества родителей передаются детям, или предполагаемые комбинации частичек служат, хотя сколько-нибудь верным и точным выражением действительности, как она открывается нашему сознанию, то следует допустить, что влияние наличного душевного состояния родителей в данный период времени на способности их детей должно быть весьма велико. Человек живет в смене и сменою своих душевных состояний, и значение некоторых из них для человека столь велико, что он смотрит на себя с точки зрения этих из бранных состояний: они становятся формою его самосознания. Человек, конечно, весьма редко сознает себя как существо с та­ким-то темпераментом, с такими-то способностями, а обыкновенно мыслит о себе как о человеке, который делает и испытывает в данный момент то-то. Если не все, то более постоянные и интенсивные из этих состояний, особенно те, которые своим влиянием совершенно подавляют противоположные состояния, должны отразиться на организме. Только этим и можно

1) Этот последний вывод относится собственно к английским ученым (Се­мья и Школа).

480

 

 

 

 

объяснить те не опровергнутые еще факты влияния воображения матери на организацию дитяти. Можно поэтому предположить, что если бы у Ньютона родился сын в ту предшествовавшую великим открытиям пору, когда «погруженный в размышление, Ньютон не знал, что делал, стал нечувствитель­ным к внешним впечатлениям и обыкновенным жизненным побуждениям», когда он, «проснувшись утром, часто просиживал большую часть дня на постели полураздетый» (Уэвелль), то, как ни высок гений Ньютона, однако сын его едва ли был бы достойным преемником его имени.

Но если состояние душевной жизни родителей в данный период может понизить уровень умственных способностей дитяти, то нельзя не допустить и противоположного заключения: счастливое душевное настроение родителей должно поднять уровень даровитости их дитяти. То неоспоримо, что один и тот же человек в одно время кажется более даровитым, чем в другое. Под влиянием счастливых обстоятельств душевное настроение может принять светлый колорит, и тогда человек чувствует себя более энергичным, более нравственно сильным; его мысль и воля достигают высшей степени совершенства; словом, благо­даря счастливому возбуждению, он начинает освобождать боль­шее количество потенциальной силы, чем в другое время. Естественно ожидать, что родившийся при таких благоприятных обстоятельствах сын наследует энергичный, сильный характер и такой избыток душевных сил, что в общем получится натура несравненно более даровитая, чем у отца или матери. Это счастливое возбуждение их сил в большинстве случаев и заменяет преемственную, систематически продолжающуюся в несколь­ких поколениях культуру умственных способностей, о которой не может быть и речи, как скоро имеются в виду родители большинства даровитых людей .1).

С вопросом о влиянии душевного настроения родителей на даровитость детей тесно связан вопрос о знании нравствен­ного элемента брака, именно взаимной любви между родителя-

1) «Здоровый, деятельный отец, здоровая мать с энергическим характером, все умственные и физические силы которой направлены к достижению какой-нибудь высокой цели, — таковы большею частию родители гения» (Комб. Семья и Школа. Январь).

481

 

 

 

 

ми, для их детей. Априорическая теория, затрагивающая этот вопрос, решает его в положительном смысле. Шопенгауэр и Гэккель (Отечественные Записки. 1876 г. Январь. Борьба за индивидуальность) в любви с ее отличительным признаком — стремлением к противоположному, восполняющему то, чего не достает в свойствах одного индивидуума,— видят одно из самых могущественных средств, которым природа достигает усовер­шенствования видов. «Всегда (inderRegel),— говорит Гэк­кель,— новый индивидуум обладает более высокой организаци­ей, чем те два, из слияния которых он произошел». Таково же и общее мнение относительно этого вопроса; по крайней мере, от браков по расчету не ожидают даровитого потомства. Но стати­стические данные, собранные Гальтоном, дают слишком мало материала для решения этого вопроса. Гальтон, исследовавший статистические отношения сходства и контраста между родите­лями современных английских ученых по телосложению и даже по цвету волос, почему-то оставил открытым вопрос о том, су­ществует ли связь между даровитостью сына и взаимною любо­вью его родителей.

Из всего сказанного о таланте следует то заключение, что он имеет сложную природу и представляет результат взаимо­действия таких психических элементов, которые (за ис­ключением умственной привычки, которая образуется вследст­вие более или менее продолжительной культуры душевных способностей) одинаково существуют как в душе талантливого человека, так и в душе «посредственности». Эти выводы вполне совпадают с тем представлением о природе таланта и его проис­хождении, которое дает гипотеза Гальтона.

Всякое решение вопроса о происхождении таланта в том смысле, что талант обуславливается не случайностью, а влияни­ем естественных причин, каковы бы ни были эти причины, ло­гически ведет к выводу, весьма важному по его практическому значению. Гальтон приступил к своему труду имея в виду имен­но этот практический интерес, соединенный с решением во­проса о наследственности таланта в положительном смысле. «Подобно тому как, несмотря на различные ограничения, с по­мощью тщательного подбора нетрудно получить такую породу лошадей или собак, в которой быстрота бега представляла бы

482

 

 

 

 

качество не случайное, а постоянное, точно так же было бы делом вполне осуществимым произвести высокодаровитую расу людей посредством соответственных браков в течение нескольких поколений»,— говорит Гальтон в самом начале своего труда. И действительно, какую бы постановку ни давали вопросу о наследственности таланта, от каких бы естественных факторов ни ставили в зависимость его происхождение,— если только эти факторы не случайны, от воли человека зависит поставить себя и такое положение, что естественные причины произведут естественные следствия. Так можно aprioriрассуждать о проекте Гальтона. В ином свете является этот проект, когда его обсуждают a posteriori, когда ставится вопрос о практическом осуществлении его в настоящее время. Ряд своих рассуждений Гальтон заканчивает следующей мрачной тирадой: «Таким образом, раса постепенно падает, становясь с каждым последовательным поколением менее способной к высокой цивилизации, хотя она и сохраняет внешнюю форму последней до тех пор, пока не придет время, когда вся политическая и общественная машина рушится и в обществе проявится более или менее резкий возвратк варварству, в течение которого раса может быть снова обновиться. Причина этого падения расы заключается в том, что «благодаря социальным условиям, в старой цивилизации существует противодействие плодовитости способных классов»: даровитые люди не имеют шансов жениться рано: люди «знамени­тые (разрядов Fи G),во-первых, слишком немногочисленны, чтобы потомство могло оказать сильное влияние на общий уровень расы, во-вторых, если они имеют потомков, то заражаются стремлением основывать семейства посредством браков старших сыновей с богатыми наследницами, то есть женщина­ми, имеющими мало шансов на плодовитость, — и задержания браков младших сыновей; к этому присоединяется зло от сосре­доточения лучших сил страны в больших городах, «где браки менее плодовиты и дети имеют менее шансов жить». Вследствие всех этих условий «один только непредусмотрительный и не­предприимчивый элемент содействует главным образом уве­личению народонаселения» (Стр. 278).

Нельзя не признаться, что общая мысль этой тирады — та мысль, что в настоящее время трудно надеяться на возвышение

483

 

 

 

 

общего умственного уровня расы, — справедлива (действительно ли все зло зависит от одних социальных условий, это, ко­нечно, другой вопрос).

В самом деле, если возвышение расы должно состоять в увеличении процента талантливых людей, то оно может быть достигнуто двумя путями: для этого нужно или создавать даро­витых людей, которые будут являться как homines noviв мир талантов, или же брать их из существующих уже аристократичес­ких (в смысле талантливости) родов, другими словами — нужно или постоянно пополнять ряды даровитых людей талантами, выходящими из рода «посредственностей», или же поддержи­вать плодовитость в родах, заявивших себя даровитостью.

Первый пример в сущности дела не невозможен. Слишком 70 % знаменитых людей — homines novi. Но, при данном со­стоянии наших знаний, этот прием решительно неосущест­вим — его невозможно приложить к делу с уверенностью, что изданного числа опытов хотя 1 % даст желаемый, блестящий ре­зультат. Еще невозможно сколько-нибудь точно обозначить все те элементы, те простейшие психологические качества, взаимо­действия которых образуют талант; тем менее возможно опре­делить — так сказать — реакцию этих элементов, чтобы все, что не достает одному индивиду, восполнить свойствами другого, то есть устроить вполне рациональный, вполне соответственный брак. Химия таланта, если возможно употребить такое сочета­ние слов, находится еще в состоянии младенческом, чтобы не сказать — эмбриональном, и единственная мера, которую, при данном состоянии знаний и при предполагаемом добром согла­сии всех членов настоящих человеческих обществ, можно бы приложить к делу с уверенностью в успех, может быть скорее отрицательная, чем положительная: она могла бы состоятьв устроении только таких браков, относительно которых нельзя сказать с большою вероятностью, что они приведут к дурным последствиям. Конечно, от этой меры следует ожидать не появ­ления талантов или гениев, а лишь незначительного возвыше­ния общего уровня способностей, хотя и это результат весьма немаловажный.

Вообще же этот (первый) способ возвышения расы, если только познанию природы таланта суждено развиваться и если

484

 

 

 

 

когда-нибудь будут приведены в достаточную ясность причины, давшие 70 % талантливых личностей,— именно имеет за собой перспективу более светлую, чем второй, и для увеличения контингента талантливых людей имеет приблизительно такое же значение, какое прививка плодовитых деревьев для развития садоводства.

Второй способ возвышения расы — способ, проектируемый Гальтоном,имеет, по-видимому, великое преимущество перед первым. Если мы согласимся, что цифра 28 верно означает про­цент несомненно наследственно талантливых между «знаменитыми» людьми каждой страны, то найдем, 9) что в Англии мужчина 20—60-летнего возраста классов FXимеет шансы произвести «знаменитого» сына, выражаемые отношением 1:62,32 (28:1745), между тем как шансы мужчины классов АΕравны 1:4.881,13 (72:3.514.420), то есть даровитый англичанин имеет в 78,32 раз более шансов стать отцом «знаменитого» человека, чем «посредственность». Это показание статистики под­крепляется тем соображением, что даровитый человек имеет возможность передать своему сыну умственную привычку в высшем смысле этого слова, которая не может сложиться у большинства «посредственностей» (классов А, В и даже С).

Но все эти светлые надежды, которые может возбудить мысль о проведении в жизнь второго проекта улучшения расы, разбиваются двумя обстоятельствами. Во 1-х, Гальтон не в состоянии разрешить простого вопроса: справедливо ли и до какой степени справедливо, что мужчины и женщины, одаренные необычным гением, бесплодны (Стр. 249)? Хотя, впрочем, соглашается, что «нет сомнения, что весьма многие даровитые люди не имели потомства».

Между тем, некоторые писатели решают поставленный во­прос в положительном смысле и, как кажется, не без основания указывают причину бесплодия даровитых личностей не во внешних обстоятельствах (например, стремление основывать семейства), которые так или иначе можно устранить, а в неиз­менном законе природы. «Закон равновесия между нервными и

1) Вычисление произведено на основании стр. 34 «Наследственности таланта».

485

 

 

 

 

половыми отправлениями подтверждается фактами сравни­тельной физиологии...» Этот «всеобщий закон жизни можно формулировать так: степень плодородности изменяется об­ратно пропорционально с развитием нервной системы, так что животные с большим количеством мозга — наименее, а с мень­шим — наиболее плодородны... Ничто, относящееся до настоя­щего вопроса, не установлено с такою несомнительностью, как общий антагонизм между нервной и воспроизводительной системами. При напряженных умственных занятиях, погло­щающих много нервного элемента, образуется не много зародышных клеточек... Люди, сильно занятые умственною дея­тельностью, вообще неплодовиты в деторождении... Сами факты наводят на мысль, что пресечение семейств находится в тесной связи с высоким развитием умственных способностей. Из 15 лиц, занимавших кресло президента в Соединенных Штатах, семь были бездетны, причем число всех детей было до 20. Те же явления повторяются всюду. Наполеон, Вашингтон, Фоксы, Питты и другие замечательные люди, как бы по прави­лу, не оставили после себя детей, чтобы пополнить пробел, об­разовавшийся с их смертью... Коммерческая деятельность оди­наково неблагоприятна для продолжения рода, как научная и политическая» (Кэри. Руководство к социальной науке. Стр. 567-578).

Во 2-х, Гальтон основывает свой проект возвышения расы на предполагаемой возможности укрепить в известном роде высокие способности предка «посредством соответственных браков в течение нескольких поколений», между тем, если мы, «приняв за основание вычисления правило, что народонаселе­ние возобновляется 3 раза в течении 100 лет» (стр. 261), 33 1/3 года — за высшую пору зрелости, и произвольно взятый 1600-йгод за исходный пункт хронологии, представим в хронологичес­ком порядке часть сравнительной таблицы (стр. 239), составленной Гальтоном, то окажется следующее:

В 1600 г. Группа из 400 мужчин имеет в своей среде 1 весьма даровитого человека.

В 1634 г. 200 мужчин в супружестве с 200 женщинами, сыновья и дочери предыдущих, имеют в своей среде 8 весьма даровитых личностей.

486

 

 

 

 

В 1666 г. дети предшествующих, 100 мужчин и 100 жен­щин, имеют в своей среде 31 даровитого члена.

В 1700 г. 250 мужчин, сыновья предшествующих, из них 127 даровиты.

1734 г. 100 человек, дети даровитейшей части предшествую­щих, имеют между собою 48 даровитых личностей.

1766 г. 200 человек: из них даровиты 7.

1800 г. 400 мужчин, потомки предыдущих, имеют в своей среде — 1 даровитую личность.

Таким образом, культура умственных способностей, про­должавшаяся двести лет, дала далеко не блестящие результаты. Процент даровитых мужчин (1/4 %) в 1600 и 1800 г. совершенно одинаков. Гальтон объясняет возрастание процента до 1700 г. и понижение с 1700 г. соответственными в первый период и несоответственными в последний период браками членов данного рода; но справедливость этого объяснения подлежит сильно­му сомнению. Несомненно, что члены этой фамилии, жившие после 1700 г., когда она дала столь значительный контингент даровитых и «знаменитых» личностей, имели несравненно бо­лее шансов на заключение соответственных браков, чем члены жившие до 1700 г. Правда, первые могли «заразиться стрем­лением основывать семейства» и жениться на богатых наслед­ницах; но 1) это — только возможность, 2) не все наследницы непременно бесплодны, 3) их бесплодие должно невыгодно отразиться на количестве, а не на умственных способностях детей; для того, чтобы, допуская последнее предположение, остаться логичным, нужно допустить, что умственные способ­ности этих наследниц были весьма невысоки, если их влияние так быстро парализовало результаты с лишком 100 лет преемственно продолжавшейся интеллектуальной культуры, которая должна значительно укрепить талантливость в этом роде; но вероятно ли, чтобы потомки знаменитых людей 1700-го года были так нравственно тупы, что могли решиться на подобные браки?

Факт становится несравненно понятнее, если мы начинаем искать его причины не в общественных «условиях старой цивилизации», а в самом влиянии таланта на телесный организм человека.

487

 

 

 

 

И сравнительная бесплодность даровитых людей и порази­тельное уменьшение процента даровитых людей в роде, просла­вившемся своей даровитостью, объясняется из одного и того же закона сохранения силы.

Если душа есть паразит нашего тела, то конечно нигде она не обнаруживается с этой стороны так сильно, как в гениальных людях. Количество соков, поглощаемое напряженной умствен­ной деятельностью, должно быть весьма значительно. Эта не­производительная по отношению к телу трата сил не всегда, правда, обнаруживается гибельными для тела последствиями; многие английские ученые представляют фактическое доказа­тельство совместимости здравого духа со здравым телом, но, ка­жется, гораздо больше логической правды на стороне тех, кото­рые знаменитое «mens sana in corpore sano» считают идеалом, редко осуществляющимся в действительной жизни. 1) В самом деле, достоверно известно, что некоторые, вероятно весьма мно­гие знаменитые люди поддерживали свой организм только стро­го диетическим образом жизни (например, Паскаль, Д'Аламбер, Лаплас), некоторые становились жертвой своей страстной привязанности к своему предмету (например, Эйлер, Хладни, Юнг, Лагранж, Малюс, Гюйгенс, Френель, 2)), наконец некото­рые знаменитые люди доводили свой организм до такого исто­щения, что их умственные силы видимо ослабевали (Кант, Гюй­генс и Гумбольдт).

Все эти факты служат признаком того, что талант может сопровождаться такою тратою сил, что остатка их бывает едва дос­таточно для поддержания собственного существования гениальных людей. Понятно, что сын такого гениального человека имеет гораздо больше шансов получить от отца его талант, не­жели сильный, здоровый организм. Между тем, при сильной наследственной наклонности к умственному труду, дети даро­витых людей обыкновенно развиваются раньше своих родителей, то есть талант их (детей) начинает истощать их силы рань­ше, чем они достигают некоторой крепости, и таким образом

1) Защитником этого взгляда был и К. Д. Ушинский.

2) Все указанные примеры выбраны из примечаний Литтрова к «Истории индуктивных наук». Всех биографических очерков — 17; в 10 встречаются доказательства паразитизма таланта.

488

 

 

 

 

детям великих людей часто приходится выбирать между двумя исходами: или развиваться умственно, подвергаясь опасности совершенно истощить запас органической силы, или же огра­ничивать свои порывы к умственным занятиям, что далеко не всегда исполнимо на деле. Первая альтернатива может вести к двум последствиям: даровитый человек или вовсе не будет иметь потомства или же его влияние на природу детей будет слишком слабо и потому будет подавлено влиянием более силь­ной, хотя и менее даровитой их матери, и таким образом их умственный уровень понизится.

Отсюда видно, что аналогия между образованием высоко даровитой расы и искусственным улучшением породы живот­ных не может быть названа особенно удачною. Едва ли может рассчитывать на верный успех тот, кто задается целью развести породу, например, собак в равной мере тучных и быстрых; а то­му, кто намеревается произвести высоко даровитую расу людей, предстоит задача не менее трудная. Поэтому и те средства, которыми с таким успехом пользуются люди, выводящие новые породы животных, не обещают верного успеха в приложении их к человеку. «Соответственным», по мнению Гальтона, брак бывает тогда, когда и муж и жена происходят из одной расы (пле­мени), 1) имеют одинаковое телосложение, даже цвет волос, тем более темперамент, и одинаково даровиты. Это средство может содействовать тому, что группы элементов отца и матери будут сходны и потому без особенно сильного антагонизма войдут в состав организма их дитяти; но эта мера может также вести к пресечению даровитости семейств, потому что раздувает в раз­-

1)  Гальтон во втором своем сочинении показал, что талант писателя, про­исходящего из одной расы, выше, чем талант того, который происходит из расы смешанной. Это, по-видимому, справедливо в приложении только к англий­ским, шотландским и ирландским писателям (из 180 писателей — только 3—4 смешанной крови). Этого никак нельзя сказать о русских исторических деятелях. Ленский (Семья и Школа) рассмотрел генеалогию 46 наших писателей, и в этом числе нашлось 13 человек смешанной крови (28,26 %); между этими по­следними встречаются имена не только второстепенных писателей (Кантемир, Капнист, Хемницер, Дельвиг и т. п.), но даже таких знаменитостей, как Фонвизин, Карамзин, Жуковский, Пушкин (последние три даже не чисто кавказской расы), Лермонтов и Тургенев. Знаменитый Суворов должен бы называться Сувара. Даже Петр I по матери — потомок англичанина Гамильтона.

489

 

 

 

 

рушительный пожар пламя гения. В видах сохранения талант­ливых фамилий иногда, а может быть и очень часто, бывает не­обходимо прибегать к противоположной мере, то есть за­ботиться только о том, чтобы примесью здоровых элементом покрыть тот дефицит в телесных силах, который произошел вследствие высокого развития талантов в знаменитых представителях этих фамилий, а такая мера почти неизбежно ведет к понижению умственного уровня членов этих фамилий. Таким образом, волнообразное колебание уровня даровитости, засви­детельствованное показаниями статистики (стр. 239), составляет, вероятно, совершенно нормальное явление в таких семейст­вах, которые чрезвычайным развитием талантливости не обрекли себя на вымирание.

Несмотря, однако, на то, что статистические данные не оправдывают того предположения, что талант развивается строю прогрессивно, передаваясь от предков потомкам, нет еще ос­нований утверждать, что общий уровень даровитости извест­ного народа остается неподвижным. Ничего невозможно ска­зать против справедливости того предположения, что «ad nihilum nihil fit». Следовательно, нельзя утверждать и того, что однажды достигнутое развитие умственных дарований, однаж­ды приобретенная умственная привычка исчезают совершенно бесследно, в то время когда прогрессивное, быстрое развитие таланта в известной фамилии вызывает продолжительную ре­акцию. Правда, только 1/4 % правнуков даровитых представи­телей известных фамилий оказываются даровитыми, но при этом нельзя оставлять без внимания того, что целый век отде­ляет их славных предков и целых два века от их родоначальни­ков. Следовательно, если процент даровитых людей в известном обществе оказывается одинаковым в 1600 и 1800 гг., то отсюда нельзя заключать с полною уверенностью, что люди XVIII столетия по своим дарованиям ничуть не выше, чем представители XVI в. Единственный доступный нам масштаб есть репутация; а этот масштаб не остается тождественным, а напротив, сам изменяется с веками, и, может быть, тот, кто и XVI в. занимал место в разряде F,в XVIII в. едва выделялся бы из ряда представителей разряда Е. Во всяком случае, судить о сравнительной даровитости лиц, разделенных веками, так же

490

 

 

 

 

трудно, как определять общее возвышение уровня большого поля, производимое годами.

Учения о наследственности таланта до сих пор еще нельзя считать твердо обоснованным на очевидных фактах. Правда, после исследования Гальтона нельзя, не вдаваясь в диалек­тические тонкости, ответить отрицательно на вопрос: бывает ли талант наследственным? Но собранных статистических данных но всяком случае недостаточно для того, чтобы отвечать утвер­дительно на вопрос, наследствен ли талант, когда этот вопрос поставлен без всяких разъяснений или ограничений. Факты очевидной наследственности таланта стоят одиноко, вне связи с обычным ходом человеческой жизни, и более, чем уравнове­шиваются фактами другого характера.

Но недостаточно твердое, когда единственным его основа­нием признаются данные опыта, учение о наследственности та­ланта сильно своею логическою стороною, своею связью с фак­том различия людей по их природным дарованиям, когда самое учение о наследственности таланта предлагается в той форме, в какой излагает его Гальтон в заключительной главе своего первого сочинения, и таким образом входит как часть в целое в учение о наследственности душевных свойств вообще.


Страница сгенерирована за 0.34 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.