Поиск авторов по алфавиту

Автор:Степун Фёдор Августович

Степун Ф.А. Ответ И. В. Гессену. Журнал "Новый Град" №5

Мнимость новоградского пробольшевизма. Национальный характер

ударных темпов. Отцы, дети и внуки «октября»

 

Письмо И. В. Гессена в редакцию «Нового Града» весьма выгодно отличается от большинства тех писаний, которыми маститые предста­вители дореволюционного эмигрантского сознания с места же атако­вали наш миролюбивый журнал.

Принося нашему благожелательному критику искреннюю благо­дарность за его раздумье над нашими исканиями, мы позволим себе не отвечать по пунктам на его недоумения, а лишь еще раз сформу­лируем пашу точку зрения на выдвинутые им вопросы. Такая фор­ма ответа представляется нам уже по одному тому наиболее пра­вильной, что никаких принципиальных разногласий между нами в сущности нет: И. В. Гессен и сам, ведь, пишет, что мы нащупали правиль­ней путь. Разница между нами и нашим критиком — а таковая, ко­нечно, имеется — заключается, как мне кажется, лишь в том, что, видя — и правильно видя — тяжелые препятствия на нашем пути, И. В. Гессен как-то не решается идти по нему, мы же решаемся; но не потому, что не видим препятствий, а потому, что твердо верим: никаких иных путей, кроме наших, — нет.

И. В. Гессену сдается, что «почти все возражения, которые встре­тил «Новый Град», вызваны не столько недоразумениями, сколько опасениями, что в некоторых наших (новоградских) высказываниях «история найдет материал для оправдания (большевицкого) преступле­ния». Мысль эта бьет в самую существенную точку нашей внутрен­ней тяжбы с дореволюционным сознанием эмигрантского антибольшевизма, который упорно пытается навязать нам бальмонтовскую фор­мулу: «Мир должен быть оправдан весь, чтоб можно было жить». О том, что мы этой формулы никак не исповедуем, говорить не при­ходится. Лично я, как дятел, во всех своих писаниях выстукивал как раз обратное. Все время твердил, что мы, живые свидетели мировой революции, должны сделать все от нас зависящее, чтобы по­мешать тому затягиванию раны, тому превращению безумия револю­ции в разум эволюции, исторической вины в историческую неизбеж­ность и крови — в революционный колорит, над которым дружно работают время, готовое все простить, и разум, готовый все осмыслить.

В этом пункте, в невозможности все оправдать, все положитель­но осмыслить и принять, коренится самый глубокий пункт нашего рас­хождения со всяким сменовеховством и прежде всего с родствен­ным нам во многом Евразийством. Как раз в последнем номере «Но-

86

 

 

вого Града» Г. Федотов писал и своем ответе Устрялову, что для новоградцев слепое преклонение перед «огромным», «страшным» и стихийно-величественным процессом истории не приемлемо, что в этом преклонении сказывается не столько христианский, сколько гегельян­ский дух Евразийства. Насколько верно это мимолетное замечание, косвенным образом подтверждается тем, что евразийский анализ боль­шевизма и евразийское отношение к советской власти близки к марксистским, а тем самым и гегельянским позициям русских социал-демократов. И евразийцы, и социал-демократы одинаково боятся, как бы человеческий «произвол» не спугнул исторического развития России.

Новоградству, представляющему собою некое возрождение славянофильски-народнической тенденции, общая социал-демократам и евразийцам (этим православным марксистам) вера в разумность всего действительного так же чужда, как и общая обоим течениям склон­ность принимать великие революционные события за подлинно-реаль­ное, духовное бытие.Эта чуждость является, как мне кажется, за­логом того, что никакого материала для оправдания преступления исто­рии наши высказывания собой не представляют.

Но если дело обстоит так благополучию, то почему же мы не в силах это внушить даже столь благожелательным к нам критикам, как И. В. Гессен? Почему и ему сдается, что мы, быть может, и по­мимо своей воли, играем роль защитников большевиков перед су­дом истории?

Думается, что корень недоразумения заключается в следующем. Да, мы непримиримые враги большевизма, но большевизм представ­ляется нам не извне привнесенным ядом закапсулированно хранящим­ся в коммунистической партии, а нутряной национальной стихией, из­давна волновавшей русские сердца. За разнуздание этой стихии в ответе, конечно, большевики,  но  за большевиков в ответе все: в отве­те и каждый борющийся против них русский человек. Никакого при­мирения с большевиками и с большевизмом эта точка зрения в себе не таит. Наоборот, она лишь углубляет непримиримость, ибо мно­гое, что можно простить другому и в особенности чужому, себе са­мому простить нельзя. И еще одно важно: только таким углублен­ным пониманием большевизма не как внешней беды (землетрясе­ние, мор и глад), а как внутренней вины России перед самой собою, возможно принципиальное отмежевание от его глубочайшей сущно­сти. Все нравственное убожество большевицки-революционного миросозерцания и вытекающей из него тактики заключается в том, что большевицкий марксизм не знает понятия  своей вины, что у него виноват всегда другой: буржуй, империалист, соглашатель, капита­лист и т. д. В этом связанном с марксистской идеологией пролетар­ском фарисействе большевиков коренится основная причина их твор­ческой немощи во всех сферах духовной культуры. Выход к твор-

87

 

ческому антибольшевизму, — не к механической революции против него, а к положительному завершению всего промесса русской револю­ции, — возможен поэтому только через приятие на себя нравственной ответственности за него. Это должно было бы быть особенно ясно для всех национально настроенных людей и групп, ибо национализм, особенно всякий духоверческий национализм, не может нацию мыслить иначе, как живую и единую личность; личность же не расслоима на невинных и виновных. Пока эти аксиомы не будут усвоены анти большевицким сознанием, пока не рассеются в прах военно-хирургические иллюзии реакционного национализма, представляющего себе, что большевизм можно ампутировать, как гангренозную голову С.С.С.Р., до тех пор дух большевизма будет нерушимо царствовать в Рос­сии, даже и в том случае, если бы власть Третьего Интернационала пе­решла в руки националистического фашизма.

Запретить кому бы то ни было считать такую точку зрения на большевизм оправданием большевицкого преступления перед лицом истории — нельзя. На поверхностный взгляд, привыкший оправдывать все, имеющее причинное основание, она и впрямь может показать­ся примиренческой. Раз большевизм органически вытекает из са­мой сердцевины России, то в чем же вина большевиков? Нельзя же на самом деле винить выросшее на дикой яблоне яблоко за то, что оно горькое! Яблоко винить, конечно, нельзя, нельзя винить и ябло­ню; нельзя потому, что понятие вины к явлениям природы вообще не применимо. Но не применимое к явлениям природы оно не отменимо всфере духовной жизни. В отличие отплодового дерева, древо жизни отвечает за свои плоды, и его плоды отвечают за его кор­ни. Вся вина большевиков в том, что они вобрали в себя весь тайный яд России, и вся вина России в том, что в ней напилось достаточно злых ядов, чтобы вызвать к жизни большевизм и на долго передать ему власть над собою.

Тем, кому все эти «умствования» кажутся ненужно-сложными и к жизни не применимыми, я предлагаю задуматься над тем, сколько зла и глупости внесли — в особенности за последние годы войн и революций — в политическую жизнь России и Европы так называе­мый «реальный», «жизненный», — на плакатный манер упрощенные мысли. Не даром гласит пословица: «Простота хуже воровства».

И. В. Гессену кажется, что мы недостаточно остро видим зло «ударных темпов» большевицкого строительства и нелепость стремле­ния во что бы то ни стало «догнать и перегнать» Америку. Думаю, что в отношении этого пункта можно было бы легко показать, что, отстаивая наличие в советском строительстве (в особенности в ком­сомольских рядах) подлинного пафоса и значительного технического успеха, мы никогда не преувеличивали объективного смысла удар-

88

 

 

ных темпов, Что в утопизме ударничества кроется нерв революционного безумия, не подлежит, и по нашему мнению, ни малейшему со­мнению. Тут мы с И. В. Гессеном вполне согласны. Но, ведь, и эти «ударные темны» не с большевиков завелись в России, да и мысль «обогнать Америку» уже не так нова на русской почве. Ведь, еще Гоголь восклицал: «какой же русский не любит быстрой езды!», и еще Лесковский Левша с таким подлинно русским искусством под­ковал стальную блоху, что она перестала прыгать. Все очень ста­рые темы и не только для искусства, но и для русской общественной мысли. Начиная с Герцена собирались мы зайти в тыл капитализму и, обскакав Европу, первыми пойти в царство социализма. Начиная со славянофилов, не переставали поносить право, как «могилу пра­вды». Вся героическая история русской интеллигенции проводилась в «ударных темпах». Многие заветные русские мысли были лихо заду­маны, «мозгами набекрень». Русская литература вся полна описаниями чудаков — одних помещиков англоманов, разорившихся на европейских нововведениях, целая галерея. Смешно сказать, даже Горький, этот типичный представитель рационалистического просвещенства, и тот не без пафоса возвещал: «чудаки — украшение земли». Можно ли после всего этого особенно удивляться «ударным тем­пам»? Не ясно ли, что, противоестественно сочетавшись со все упро­щающим, да еще и упрощенно понятым марксизмом (тема упроще­ния и опрощения тоже не чужда России, — один Толстой чего стоит), эта страстная, нетерпеливая, самовольная русская жажда «сгоряча ругнуть» старый и «сплеча рубнуть» новый мир, должна была в конце концов застыть над голодной Россией железо-бетонной заумью пятилетнего плана.

Того, «что делается за кулисами пятилетки», мы не игнориру­ем, мы только ищем более глубоких корней этой страшной закулисности. Мы уверены, что дело тут не только в «преступности и глупости» большевиков, но в гораздо более сложной и глубокой теме, в которую, наряду с уже отмеченными мною моментами русского сознания, с самого начала входил и все еще входит не толь­ко пролетарский, но и мужицкий пафос нового жизне-строительства. Живя первые годы революции в России, нельзя было не ощущать, что сквозь весь ее смрад и угар красною нитью проходила общенародная мечта все поставить на свои места и зажить настоящей справедливой жизнью. Об этом пафосе и его комсомольском преломле­нии и говорил Бунаков в Париже. Без этого пафоса не построившая новой жизни Россия не смогла бы ни себя сжечь, ни поджечь осталь­ного мира. Что психологическая подлинность этого пафоса нисколько не гарантирует практической осмысленности и хозяйственной целе­сообразности большевицкого строительства, ясно, и мы этого никогда не отрицали. Будь пафос и положительное творчество одно и то же,

89

 

 

мы не призывали бы к борьбе с большевиками, а просто на просто сменили бы вехи. Мы же зовем и зовем с совершению недвусмыслен­ной определенностью на упорную борьбу против утопически-беспредметного и потому, несмотря на весь свой технический титанизм, в сущности немощного духа большевицкого строительства.

О политически-объективном смысле нашего дела возможны и неизбежны споры. В принципе мы и сами всегда готовы допустить, что, быть может, частично заблуждаемся в нашем анализе больше­визма и в действенности предлагаемых нами способов борьбы с ним. Мы, право, ни в какой мере и степени не доктринеры и скорее стра­даем чрезмерно тонким слухом, чем глухотой; но в одном направле­нии мы, действительно, лишены всякого дара сомнений. Мы абсо­лютно не сомневаемся в том, что психологически нас отличает от наших противников справа не более примиренческое отношение к большевикам, а другое понимание большевизма. Неверность всех антибольшевицких идеологий, на которых до сих пор строилась борьба против большевиков, заключалась, во-первых, в отсутствии чувства ответственности за большевизм, а, во-вторых, в глухоте по отноше­нию к той творческой страстности, с которой русский народ впрягся в коммунистическое дело.

Этими ошибками объясняется и то, почему эмиграция проиграла тяжбу с большевиками перед судом общественного мнения Европы. Даже в упреках И. В. Гессена «Новому Граду» звучат отголоски лож­ных эмигрантских нападок на большевиков и ложной самозащиты эмиграции. Соглашаясь, что эмиграция сообщала много ложных слу­хов о большевицкой России, И. В. Гессен ссылается на китайскуюсте­ну, которой окружил себя Кремль, лишив эмиграцию возможности проверять доходившие до нее из России слухи. Проверять слухи бы­ло, конечно, трудно, но было очень легко не печатать непроверен­ных. Соглашаясь с нами, что Европа обратилась за сведениями к большевикам и стала спиной к эмигрантской литературе, И. В. Гессен объясняет это тем, что Европе «приспичило торговать». Торговать с большевиками Европе, действительно, приспичило, но, ведь, ни Ромен Роллан, ни Бернард Шоу, ни Андре Жид, ни художник Фогелер — не торговцы. Речь же идет, в первую очередь, о них, о той пере­довой и культурной Европе, которой мы не сумели раскрыть лица большевизма, которую не сумели предостеречь от большевицкого со­блазна. И не сумели прежде всею потому, что за немногими исключениями, занимались не раскрытием страшного смысла большевизма, а его, — зачастую весьма мелочным, — обессмысливанием. В интерпре­тации большевизма не как провинциальной русской «безграмотности», а как провиденциального зла, глубоко связанного с судьбами современного мира, с его просвещенским безбожием, пустогрудым либе-

90

 

 

рализмом и капиталистическою жадностью, кроется весь пафос новоградского искания, устремленного на встречу религиозному, свободоверческому социализму.

Из всех мыслей, высказанных И. В. Гессеном, наиболее тревож­ной представляется мне мысль, не оказаться бы новоградцам таки­ми же утопистами, дон Кихотами и гоголевскими «Кочкаревыми», ка­кими в конце концов оказались большевики, не сумевшие слить сво­их «творческих замыслов» с действительностью и силящиеся скрыть эту неудачу насильничеством своих ударных темпов». Размышления И. В. Гессена на эту тему весьма убедительны. Не подлежит сомне­нию, что в России все больше и больше развивается «душевная уста­лость, вызывающая жажду уюта и покоя, неудержимую потребность в нормальной жизненной обстановке, тяготение к тому, что прежде называлось мещанством. Нести в такую атмосферу проповедь «иска­ния и творчества» требует, конечно, очень большой смелости, и я вполне понимаю все опасения И. В. Гессена и прежде всего его соображения о том; что рост религиозности в России представляет со­бою скорее жажду «тихой пристани», чем «искания правды на земле». И все же я думаю, что И. В. Гессен должен бы согласиться, что сда­ваться на милость исторической диалектики нам в отношении буду­щей России так же не след, как не след, по его же мнению, прини­мать большевизм лишь на том основании, что логика событий оказа­лась на его стороне. Конечно, «творческий замысел о человеке завтрашнего дня, в котором и И. В. Гессен видит насущную задачу «всякого вновь слагающегося политического течения», не может быть безответственною отвлеченною выдумкой. Конечно, он должен быть связан с теми силами, что идут на смену уходящим. Но из этого ни­как не следует ни права, ни необходимости без разбора ставить на все новый силы и прежде всего на те новые злые силы, что, всегда находясь в большинстве, всегда обещают всякому новому замыслу самый быстрый успех. Готовность идти — все равно с кем, хотя бы с самим чертом, лишь бы как можно скорее вперед к своей цели — типично большевицкая и, нам думается, окончательно скомпрометированная тактика. Новоградству она не только чужда, она ему вра­ждебна. То, что многие принимают в нас за отсутствие воли к борь­бе, есть не что иное, как невозможность для нас ставки на поверх­ностные продукты большевицкого разложения. Нам совершенно ясно, что ни безыдейный мещанин, ни комсомолец никогда не смогут стать благодарной почвой для распространения наших идей и устремлений. Наша надежда не на завтрашний элементарный антибольшевизм, а на тот духовный корень России, который, рано или поздно, должен зацвести сложным цветом синтетической русской культуры. Наша — по крайней мере, наша нынешняя задача — не в провоцировании

91

 

 

быстрых цветений во что бы то ни стало, а в бережении ростков; скорее во взращении духовно взрывчатой катакомбной культуры, чем в ударной организации узко-политического революционного подполья.

Что распад большевицкой диктатуры будет сопровождаться ро­стом такого узко-политического подполья, не подлежит ни малейше­му сомнению. Наша задача должна потому заключаться не столько в пробуждении слепой массовой ненависти к большевикам (эта не­нависть уже давно проснулась) сколько в ее возвышении, — по край­неймере, в отдельных людях, — до зрячей и творческой веры в истину Нового Града. Самой важной заботой эмиграции должна быть забота о том, как бы слагающийся в России и эмиграции политиче­ский антибольшевизм не остался психологически все тем же больше­визмом или не превратился в него в процессе борьбы. Самая главная работа эмиграции — должна быть работой над внутренним разбольшевичением всех поднимающихся против большевизма сил, т.-е. уничтожением большевизма в корне, а не только в его коммунисти­ческом обличье. Этою задачею и определяется новоградский замысел «о человеке завтрашнего дня».

Россия далека. Как ни изощряй своего взора, как ни напрягай слуха — облик ее остается смутен, и размышления о ней гадательны. Известные слова Тютчева: «умом России не понять, в Россию можно только верить», звучат в наши дни не призывом к какому-то высше­му мистическому познанию, а простой капитуляцией перед фактом на­шего эмигрантского бытия. Скорбным утешением нам служит впро­чем то, что Россия ныне и сама себя не знает. Самопознание требует свободного творчества и нравственного мужества. Ни того, ни дру­гого в Советской России нет. Самое потрясающее своею точностью, что довелось слышать от приезжего из России, была фраза: «Страш­но, что, смотрясь в сумерки в зеркало, иной раз не знаешь — кто предатель — ты, или он...».

Все это так. И все же, всматриваясь в повисающее над Россией марево, как будто различаешь три основных типа советских людей, частично же, быть может, и три слоя чувств в наиболее сложном советском человеке.

Уходят из жизни старые большевики: «блудныесыны» (Бунаков) свободолюбивого интеллигентского ордена. С ними вместе исчезают из сознания ближайших наследников «старомодные» идеалы свобо­ды, равенства, пацифизма, прогресса, «на «товарищеский» лад, «рыцарского» отношения к женщине, идеи жертвы, подвига и многое другое; одним словом, вся система социалистически-гуманистических  целей революции.

Своим ближайшим преемникам старая большевицкая гвардия оставляет не систему своих целей, а вынужденную жизнью систему

92

 

 

революционных средств: самонадеянность, презрение к чужой вере, жестокость воли, примитивность мысли, мужество осуществле­ния любого замысла, пафос борьбы, войны и нового национализма. Если старая гвардия, породившая революцию, еще имела какое-то от­ношение к слову Маркса, о необходимости борьбы за «реальный гу­манизм», то порожденная революцией новая большевицкая армия этого отношения уже ни в какой мере и степени не чувствует.

В этой своеобразной обстановке, среди мертвых революционных идей и безыдейных революционеров, в которых «октябрь» все еще жив как факт, но уже давно мертв как смысл, вырастает третье поколе­ние уже не сынов, а внуков октября.

К этому поколению, которому сейчас 14-18 лет, облик которого мы, даже в ярком свете нашей веры в Россию и интуитивного пред­чувствия ее пути, лишь смутно разгадываем по рассказам советских людей и намекам в советской литературе, и обращаемся мы с нашею проповедью. Конечно, не в утопической надежде, что нас услышат и нам на слово поверят, а в трезвом расчете на время и на самостоятельную духовную работу русской молодежи. Как бы ни пыталось советское государство духовно связать ее по рукам и по ногам, она неизбежно должна будет задуматься над тем, почему дедам не уда­лось осуществить рая на земле, почему светлый рай превратился в мрачный застенок. Задумавшись же, оно должно будет само на­толкнуться на тот путь живой веры, реальной (духовной и матери­альной) свободы и конкретной (любящей живого русского челове­ка, а не отвлеченного пролетария) справедливости, на который зовет «Новый Град».

Думаю, что после всего сказанного И. В. Гессен согласится с на­ми, что, и игнорируя первопланных, так сказать, наследников боль­шевизма, — усталых обывателей и темных воротил — мы не риску­ем оказаться иллюзионистами-утопистами, дон Кихотами. Не рискуем потому, что, во-первых, сознательно метим в далекую цель, а, во-вторых, потому, что твердо уповаем на ту духовную первооснову жизни, которой можно без конца изменять, но которой никогда нель­зя отменить.

Ф. Степун.


Страница сгенерирована за 0.01 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.