Поиск авторов по алфавиту

Автор:Степун Фёдор Августович

Степун Ф.А. Еще о человеке "Нового Града". Журнал "Новый Град" №4

ОТВЕТ МОИМ ОППОНЕНТАМ

Прочитанный мною в Праге и опубликованный затем в тре­тьем номере «Нового Града» доклад «О человеке Нового Града» вызвал в эмигрантской прессе ряд откликов, отчасти прямых нападений. Обойти эти отклики молчанием невозможно: уж очень сильно искажают они лицо нашего журнала. Хотя ре­дакция и обещала не входить в полемику, с противниками, при­ходится отвечать.

Попробую же с тем «донкихотством» и с тою «наивно­стью», которые по мнению Омельянова, 1) являются харак­терными чертами новоградства, раскрыть нашим критикам гла­за на подлинную сущность наших устремлений. Ведь, не сле­пые же они, на самом деле, люди, ведь, могут же, если постараются, увидать все так, как оно на самом деле обстоит.

Самая страшная сущность враждебного нам большевизма заключается в том, что он не понимает инакомыслящих, что он отрицает диалог, дискуссию, свободу мнения, а потому (в каче­стве институционного закрепления всего этого) демократию и парламентаризм. Как можно бороться с большевизмом, следуя в этом смысле по его путям?

Все больше и больше полнится мир враждебным кри­ком глухих друг к другу людей. В Германии от этого, в своей основе большевицкого крика жить ста­новится невозможно. Я спрашиваю, допустимо ли для эмигра­ции, почитающей главным смыслом своей жизни борьбу против духа большевизма и избавленной волею судьбы от той реальной политической борьбы, в которой не всегда есть время разо­браться в смысле чужого мнения, усиливать своими голосами

1) См. А. Омельянов. Пафос борьбы. «Вестник Крестьянской России». Апрель 1932 г.

63

 

 

этот шум и крик глухих. Не знаю, как думают критики «Нового Града», но я лично уверен, что не допустимо. В противополож­ность большевизму и всем его производным, нам, эмигрантам, необходимо практически и теоретически отстаивать максималь­но вдумчивое и бережное отношение человека к человеку. С тоски по этой вдумчивости и бережности, с тоски по справед­ливости, причем не только в сфере личных, но и обществен­но-политических отношений, и начинается, по-моему, зарожде­ние новоградской психологии.

Я прекрасно понимаю неустранимость из жизни эмигра­ции самых разных и даже враждебных друг другу группировок; никакой «вселенской смази», как мне любят приписывать мои критики, я не проповедовал и не проповедую. Единого поли­тического и идеологического фронта никогда не защищал и не защищаю. Положение мира, России и эмиграции трагично, и за­ниматься идиллическим морализированием не время. Между от­дельными эмигрантскими группировками возможна и допустима самая страстная борьба; недопустимы только злостное невни­мание к противнику, беспредметная выдумка о нем, желание все­ми средствами скомпрометировать его среди своих единомыш­ленников; недопустимо, одним словом, большевицкое отношение к человеку. При наличии этого от­ношения самая искренняя и даже героическая, политическая борьба против большевизма будет неизбежно питать его пси­хологические и метафизические корни.

Возвращаясь к своему докладу, я хочу, как уже сказал, попытаться выяснить читателям те свои мысли, которые были, конечно, не без всякой (психологической) причины, но во вся­ком случае без всякого (логического) основания искажены вы­ступившими в печати оппонентами.

Начну с самого благожелательного, если и не к миросо­зерцанию «Новая Града», то, во всяком случае, ко мне лич­но оппонента, с Екатерины Дмитриевны Кусковой, посвятившей два столбца своего фельетона «Кровати с шишками» 2) вопросу о «мещанстве» и «Новом Граде».

2) «Последние Новости» 9-го апреля 1932 г.

64

 

 

Сущность полемических высказываний Е. Д. Кусковой сво­дится к мысли, «что людям, которым по ночам снится свинина, людям, потерявшим возможность жить духовною жизнью из-за отсутствия в их жизни материальной подкладки», нельзя проповедовать презрение к мещанским благам жизни и выспреннюю веру в «Новый град» с акридами и аскетизмом. Мысль бесспорно верная, но принадлежащая Е, Д. Кусковой отнюдь не в большей степени, чем мне. Развивая еще в «Мыслях о России» 3) свои «новоградские» позиции, я совершенно в духе Е. Д. Ку­сковой писал: «Оспаривать уверенность каждого замученного замызганного советского чиновника, что царство небесное — это, прежде всего, тихая, чистая квартира, долгий, спокойный сон, хорошо оплачиваемый труд, законом обеспеченный отдых, отсутствие административного произвола и, главное глу­бокий идеологический штиль (курсив ста­тьи. — Ф. С.) сейчас не только бессмысленно, не только пре­ступно, но просто безбожно». Правда, это было давно, и Екатерина Дмитриевна может сказать, что я с тех пор изменился к худшему. В таком случае сошлюсь на № 2 «Утвержде­ний», где я, защищая формальную свободу, писал еще совсем недавно: «Мы не может сомневаться в том, что на вопрос о сущности свободы большинство замученных советских граж­дан, которых язык не повернется упрек­нуть в мещанстве, совершенно инстинктивно ответит: свобода — это свобода мнения и собрания, это право­вая огражденность своего дома и своего дела от безответственного административного произвола, это право жить сво­ею жизнью и умирать своею смертью». Думаю, что обе цитаты взятые вместе с неоспоримой ясностью доказывают, что я не только не отрицаю материальных и правовых основ духовной культуры, но, наоборот, утверждаю, что там, где эти основы попираются, они, в силу присущей им диалектики, из всего только материальных основ культуры с неизбежностью пере­рождаются в высшие духовные блага.

Но если так, то почему же Е. Д. Кускова как бы заподозре-

3) «Современный Записки» № 35.

65

 

 

вает мой протест против мещанства в тайном стремление дер­жать людей в черном теле, дабы им было легче создавать духовный ценности? Очевидно, по полной нечувствительности к нерву моего протеста против современного европейского ме­щанства. В нежелании или неумении понять, что для меня мещанство не есть сытость или даже пресыщенность материаль­ными благами, а некий строй души, некая направленность со­знания. Сущность этой направленности и этого строя и была мною в докладе и в одноименной статье «Н. Г.» охарактери­зована, как «просвещенство», т.-е. как враждебная религиозному началу вера в то,что жизнь человечества, руко­водимая разумом, неуклонно идет к предустановленной цели своего конечного совершенства. Что вера эта, взращенная в Европе героической борьбой буржуазии за освобождение всех творческих сил человека и всех областей творчества из-под власти средневековой лжетеократии, была в свое время живою, творческою, а во многом даже и рели­гиозно положительной силой, оспаривать не приходится. «Новый град» этого и не оспаривает. Но сейчас, за стер­тостью с лица земли противника (теократии), она свой исто­рический смысл потеряла. Сейчас наступает время новой борь­бы за ту вечную правду, которая, несмотря на все пороки, все же была в средневековой теократии; время борьбы за веру нашего мира, в необходимость практического устроения здешнего мира силами «не от мира сего». Принципиально посюстороннее, т.-е.  мещанское сознание (бур­жуазное в такой же степени, как пролетарское, безрелигиозно-клерикальное в такой же степени, как националистически-язы­ческое) — этому устройству мешает. Вся особенность и отно­сительная новизна (от абсолютной новизны избави нас, Боже) новоградского сознания в том только и заключается, что оно отстаивает религиозное начало, как силовую станцию по оборудованию здешней жизни, что оно утверждает: главная причина всех политических, социальных и экономиче­ских трудностей, который ныне переживает мир, заключается в отсутствии общего языка, и что общий язык может быть най­ден лишь людьми религиозного духа.

 

66

 

 

Может-быть, все это не верно, об этом я сейчас с Е. Д. Кусковой не спорю, я только спрашиваю ее, почему она, чи­тавшая мои статьи, каждая строчка которых борется за толь­ко что высказанные мною положения, и прослушавшая доклад, в котором много места было уделено раскрытию мысли, что люди «Нового Града» не могут принять «социально не встревоженного индивидуалистически-аскетического христианства», превращает меня в человека, презирающего материальный осно­вы культуры и защищающего «Новый Град» «чуть ли не с акридами и аскетизмом» и без материальной подкладки?

Сейчас весь мир политически раскололся на: два лагеря. Психология того д е м о к р а т и ч е с к а г о лагеря, к кото­рому мы с Е. Д. Кусковой при всех расхождениях все же оди­наково принадлежим, держится верою, что между людьми воз­можен и обязателен сговор. Наши же противники слева и спра­ва утверждают, что договориться невозможно, необходимо дей­ствовать без слов. Я спрашиваю, какой же смысл лить воду на вражью мельницу, какой смысл превращать разговор из внимательного к мнению противника диалога в бессмыслицу игно­рирующих друг друга монологов. Ведь, важно же не то, чтобы говорить по поводу друг друга, а то, чтобы говорить друг с другом. Эмигрантские публицисты всех лагерей изо дня в день говорят друг о друге, но настоящей беседы друг с другом не ведут. Это очень печально, но к сожалению верно.

Посвященная моему докладу заметка П. Б. Струве 4) гораз­до язвительнее недоразуменных строк Е. Д. Кусковой. Отве­чать на язвительности я не буду. Смысл моей статьи, как я уже отмечал, вовсе не в полемике, а в желании с самого начала устранить некоторый недоразумения, которые могут исказить лицо «Нового Града» в широких кругах, осведомленных (о нем) лишь по газетной прессе.

Заметка П. Б. Струве выдержана в тонах, наводящих на мысль, что она прямо таки написана с целью вызова такого рода недоразумения. Но кроме того есть и еще одно обстоя­тельство, не позволяющее мне промолчать. П. Б. Струве ста-

4) «Россия и Славянство» 1932 г, 9-ое апреля.

67

 

 

­вит мне вполне определенный и очень существенный вопрос. Не отвечать на вопросы Струве я не считаю себя в праве. По­стараюсь же объясниться. П. Б. Струве недоумевает, «какая серьезная философия уполномочивает меня говорить о ложном круге религиозных эмоций православных первопоходников и галлиполийцев», и дает мне совет «проникнуться мудростью великого протестантская короля, сказавшего «каждый мо­жет на свой лад спасать свою душу». Должен сказать откро­венно, я этого совета не понимаю. В том вопросе, которому посвящена моя статья, Фридрих Великий не авторитет и не судья. Руководиться при разрешении вопроса о природе того христианского миросозерцания и мироощущения, которое одно только и может быть положено в основу социально-политического устроения мира, мнением типичного просвещенца, друга Вольтера, приверженца эмпиризма Локка, уже в моло­дости разошедшегося со своим отцом из-за попытки последнего воспитать его в христианском духе, было бы по мень­шей мере... странно. Ясно, что терпимость по отношению к ина­комыслящим является обязательной для всякого подлинно хри­стианского сознания, но с вольтериански-просвещенским либе­рализмом Фридриха Великого эта терпимость не имеет ре­шительно ничего общего.

Но, быть может, я не справедлив к Струве, принимая в серьез его «великого протестантская короля»; может-быть, весьма сомнительный протестантизм несомненно великого ко­роля лишь случайно попался Струве под руку; важен же в за­метке только совет быть по христиански терпимым ко всем формам религиозная верования. С необходимостью терпимости, повторяю, вполне согласен, но почему П. Струве дает этот со­вет именно мне, — опять-таки не ясно. Если бы он писал свою очередную страницу «Дневника политика» не на осно­вании «благожелательной», но, во всяком случае, недостаточной заметки Д. Мейснера, а на основании моего доклада, полный и точный текст которого напечатан в № 3 «Нового Града», он не мог бы, думается, не заметить, что как раз моя религиозно-философская концепция, утверждающая, наряду с абсолютно­стью христианской веры относительность всех хри-

68

 

 

стианских миросозерцаний, содержит в себе тот максимум во­обще возможной на христианской почве терпимости к инако­мыслящим и инакочувствующим, за которым начинается уже ничего не имеющий с христианством общего просвещенский ли­берализм, безусловно оказавший весьма пагубное влияние на судьбы протестантской церкви.

Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно самого беглого взгляда на положение протестантизма в Германии. С одной стороны, движение религиозных социалистов, считающих лично-братскую помощь голодающим за преступление против «христианского» (?) смысла классовой борьбы. 5) С другой — ре­волюция национал-социалистов, включающих в ежевечернюю мо­литву Господню прошение о достаточном количестве веревок для повешения жидов. 6) Между обоими лагерями ученые про­фессора богословия, все со всем связующие по формуле про­тестантского короля, а над всем этим распадом целый ряд очень значительных религиозных движений (диалектическое богосло­вие, Бернеухеровская конференция), искупающих свою глубину роковой невозможностью связаться с живою жизнью страны. В результате показательная картина культурно-политической борьбы: нетерпимая католическая церковь защищает социал-демократических рабочих от язычески-шовинистического хри­стианства подчеркнуто протестантского прусского юнкерства.

Неужели при виде этой картины можно все еще продол­жать утешать себя мыслью, что каждый может по своему спа­сать свою душу, неужели не ясно, что для религиозной и со­циальной жизни нет ничего более губительного религиозно бессодержательной формулы великого протестантского короля?

Но перейдем от Германии к России и ее судьбам, к галлиполийцам и первопоходникам.

Прежде всего должен сказать: смысл моего пражского вы­ступления был не в обличении кого бы то ни было, а в выясне­нии сущности того религиозного строя души, который должен

5) Он. Ф. Степун. Религиозный социализм и христианство. «Путь» № 49.

6) Ср. Ф. Степун. Письма из Германии (Вокруг выборов прези­дента республики). «Современные Записки» № 49.

69

 

 

быть положен в основу христианской политики. Вопрос этот ни одному человеку, чувствующему дух нашей эпохи, не может представляться вопросом маловажным и несущественным. Но­воградскому сознанию он особо близок. Отсюда обязательное для нас выяснение разных форм или природ христианская со­знания. Среди ряда других непригодных форм я указал и на христианский романтизм. Сущность романтизма один из его но­вейших исследователей охарактеризовал, как «субъективный окказионализм».7) Определением этим, быть может, несправедливо-злым, но все-же очень метким, подчеркивается безусловно свойственная романтизму подмена одних планов переживаний другими. На очень сложной скале таких подмен зиждется, на­пример, весь грешно-прекрасный мир типично романтической поэзии Блока. Образ незнакомки переходит у него в образ прекрасной дамы, и смрадный вихрь большевичкой революции — в христианское преображение России («Двенадцать»), В сфе­ре поэзии эти сдвиги имеют свое глубокое оправдание, хотя поэт всегда расплачивается за них страшными душевными му­ками. Но в сфере личного и общественного жизнестроительства не может быть ничего важнее различения духов, размежевания духовных планов.

Что высокие замыслы христианского домостроительства на протяжении 19-го века часто превраща­лись в оплот политической реакции, не подлежит, к сожалению, ни малейшему сомнению. Также не подлежит сомнению и то, что образ России, ее видимая плоть даны эмиграции почти исклю­чительно в церкви: церковь единственное место, где и глазу и уху и обонянию все знакомо, где душа не наталкивается ни на что чужое. Отсюда ясно, что тоска по родине должна вся­кая русского человека влечь в церковь. Вскрывая эту неоспо­римую связь, я говорю, что «ничего дурного в этом нет», что стремление пойти в церковь на свидание с Россией понятно и праведно, но только при двух условиях: если не сме­шивать любви к России с верою во Христа и — с ненавистью к большевикам. Оспаривать, что мы в эмиграции это часто сме­шиваем, можно только по слепости или по предвзятости. Со-

7) Ср. CarlSchmitt. Politische Romantik. Duncker und Humblot.

70

 

 

­блазн — отчасти сентиментальный, отчасти шовинистический — «шатовщины» среди нас очень велик и для дела «Нового Гра­да» очень опасен. В указании на опасность романтической под­мены одного духовного плана другим, в раскрытии подмены ре­лигиозной веры патриотической тоской и противосоветской зло­бой весь смысл моего беглого упоминания о галлиполийцах.

Думаю, что Струве так же понятно, как и мне, что бело­армейская среда представляет собою территорию, психологиче­ски как бы предопределенную для смешения тех двух пла­нов, которые необходимо различать. Никакого намерения под­деть или обличить «русских людей, ищущих утешения в церкви у меня в помыслах, во всяком случае не было. Не думаю, что непредвзятому человеку можно было услышать его в моем докладе или вычитать из моей статьи. Из десяти оппонентов это­го вопроса никто не коснулся. Струве упускает из виду, что, утверждая необходимость строгого различения разнопредметных планов души, я ставлю эту задачу, прежде всего новоградскому сознанию, а тем самым и самому себе. Первая фраза всего возмутившего Струве абзаца гласит: «войдешь в церковь, забудешься и кажется, что выйдя, увидишь Россию». Этою фра­зою я свое сознание в сущности сливаю с галлиполийским. Со­знаюсь, что за время моего пребывания в эмиграции я ни разу не переживал Пасхи в известном смысле так глубоко, как в год моего пребывания среди друзей галлиполийцев. Но внима­тельный анализ качества этой глубины и обострил мою зор­кость по отношению к той разнице между лирически-скорбной ворожбой воспоминаний и подлинно-религиозной верой, кото­рую я пытался выяснить в моем докладе.

Серьезная философия всех времен, начиная с Платона и до наших дней, постоянно занималась только одним: умозри­тельным вызволением духовных реальностей из их плененности душевно-физическим миром.

Мои новоградские статьи и выступления, конечно, не фи­лософия, но все их содержание, а в том числе и вскрытие романтического соблазна внутри христианского сознания связано для меня с этою единственно серьезною задачей всякой серь­езной философии.

71

 

 

Я не думаю, чтобы мои объяснения могли убедить П. Б. Струве. Человека, «которому нет никакого дела» до религиоз­ных взглядов того, кому он считает себя обязанным давать весьма определенные нравственные советы, убедить трудно. Но, быть может, некоторые из тех читателей «России и Славян­ства», которых Струве, очевидно, стремится оградить от «того шума, скорее вредного, чем бесполезного», который произве­ли новоградцы, прочтя эту статью, почувствуют всю несерьез­ность запальчивой заметки Струве и захотят сами вчувство­ваться и вдуматься в мысли новоградцев, которые отнюдь не собираются замолчать, как им то советует П. Б. Струве.

Заканчивая, хочу еще раз подчеркнуть, что я совершен­но не защищаю тиши и глади эмигрантской жизни. Столкно­вения самые резкие, расхождения самые страстные не только возможны, но и неизбежны. Важно не объединение, важно лишь расхождение по существу. Никакого расхождения по существу между мной и моими оппонентами в пределах затронутых вопросов, конечно, нет. Я, как и Кускова, за «кровать с шишками», как и Струве, за то, чтобы галлиполийцам не ме­шать вспоминать в церквах Россию и, как «Современник», про­тив того, чтобы сдавать квартиру лишь после осведомления о миросозерцании нанимателя. Вся трагедия спора с моими оппо­нентами заключается в том, что, являясь для меня существен­ным, он все же не является спором по существу. В том, что несущественное является для нас существенным, коренится, как мне кажется, указание на какой-то внутренний недуг эми­грации. Полемика вокруг «Нового Града» является, конечно, лишь одним из симптомов этого недуга.

Федор Степун

72


Страница сгенерирована за 6.08 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.