Поиск авторов по алфавиту

Шестов Л., Sola Fide - Только верою. XIX

XIX

Мне кажется, что собранный на предыдущих страницах ма­териал достаточно выяснил, как невыносимо трудно, можно сказать, прямо невозможно человеку перейти от обычного со­стояния доверия к своему разуму и своим силам к вере во всемо­гущество Бога. И совесть и разум наши так устроены, что самым ужасным, самым невероятным несчастием кажется для нас необ­ходимость предаться неизвестному. Неизвестное для нас синоним гибели. Мы хотим опереться на то, что уже видели и испытали, мы от небес даже требуем залога, и все невиданное еще и не испытанное отталкивает нас с гораздо большей силой, чем да­же заведомо трудное. Только в редкие минуты исключительных душевных подъемов и потрясений в человеке просыпается смут­ное и неясное сознание, что та прочность и устроенность, ко­торых он успел добиться своими силами, есть только дань нашей ограниченность и слабости. Готический собор и Summa Theologiae Фомы Аквинского так же мало могут противостоять разруши­тельному влиянию времени и вечности, как и жалкие хижины первобытных людей, как логова зверей и гнезда птиц. Только несотворенное, только нерукотворное может противостоять всем испытаниям и искушениям, которым подвержены потомки Адама на земле.

Глубочайшее и таинственнейшее сказание Библии о мире,

281

 

 

сотворенном из ничего, и о первородном грехе — так мало понятное для ума, воспитанного на современных аподиктических истинах, начинает тогда внушать больше доверия, чем «доказан­ные» системы научной философии. Выбитый из привычной колеи человек начинает видеть и чувствовать вещи, которые еще нака­нуне казались ему фантастическими и несовместимыми с основ­ными идеями о самом существе истины. Опыт и выводы целой, иной раз долгой жизни, даже всей тысячелетней истории чело­вечества, в одно мгновение, иной раз, отшвыриваются, как лож­ные и ненужные. Все, что носило почетное название «авторите­тов», все критерии, которые обеспечивали человеку пользование истинами, теряют смысл и значение. Истина, для того, чтобы быть истиной, вовсе не нуждается в общем признании, и еще меньше в какой-либо проверке. Яков Беме, в один из таких мо­ментов просветления, не побоялся сказать, что о Божественном человек человеку ничего не может сказать. Т. е., что Божествен­ное, по существу своему таково, что оно не может найти себе выражения в идее, в принципе, в утверждении, т. е. ни в одной из тех форм, в которые человек должен облечь свои пережи­вания, для того, чтобы поделиться ими, как истинами, с ближним.

Бог есть Творец — и все, исходящее от Бога, есть вновь сот­воренное. Творчество Всевышнего, в противоположность твор­честву смертных, тем и отличается, что оно не подлежит нормам и ограничениям. Между землей и небом — глубокая пропасть, разрыв — и потому о постепенном восхождении тут не может быть и речи. Тут возможно только raptum — восхищение, внезап­ный и ничем необъяснимый переход от одного состояния в дру­гое. И потому, всякая попытка самому подготовиться или под­готовить других к вере — бесплодна.

Недаром Тертуллиан говорил: fiunt, non nascuntur Christiani (1). Te способы, которыми Творец подготовляет людей к новой жизни, с нашей человеческой точки зрения кажутся ужасными и невероятными. Божественный молот, о котором по­вествует Лютер, безумие покинутости и одиночества, которые изобразил в своих рассказах Толстой, опыты циников, бл. Ав­густина, «по ту сторону добра и зла» Нитше и др. на нашу чело­веческую мерку заключают в себе столько жестокости, неразу­мия, грубости, что, если бы нам дано было судить, мы осудили бы

(1) Христиане не рождаются, а делаются.

282

 

 

без всякого колебания Того, кто приносит в жизнь столько мук. Оттого-то и католицизм и протестантство, равно заинтересо­ванные в том, чтоб оправдать пред людьми свои учения, запасаются «смягчающими догматами» о которых было говорено выше. И прежде всего они настаивают на возможности найти пути к истине. Но ни exercitia spirituals Лойолы, подделы­вающиеся в своей прямолинейной суровости под жестокость и неумолимость природы, ни проповедь Адольфа Гарнака, надею­щегося путем гуманных и разумных убеждений привести людей к тому, что он считает «истинной верой» — не могут сдвинуть с места косную душу человека. Тайна веры остается на веки тай­ной, и все попытки разума найти способы обращения людей ни к чему не приводят и не могут привести, ибо, нужно думать, самая сущность разумных приемов, самое желание отыскать верный путь к проблематическому и неизведанному, исключает возмож­ность и исполнимость поставленной задачи.

Все предыдущее изложение должно иллюстрировать высказываемое здесь положение. Только, впрочем, иллюстриро­вать. Доказательства тут быть не может. Ибо самая область вечной тьмы, в которой нам приходилось и приходится ощупью, без всяких указаний двигаться, потому и есть область тьмы, что в ней ничего различить нельзя. В ней нет ничего постоянного, определенного, вперед поддающегося учету. В ней все неожидан­но, фантастически случайно, по существу необъяснимо. Может быть, в том и коренится причина вечных споров о последней ис­тине, что люди взамен неподдающейся определению и ограниче­нию, как все живое, последней тайны, требуют точно фиксиро­ванных суждений. Оттого, нужно думать, большинству веру­ющих людей приходится быть отступниками и отверженными. Лютера предала анафеме католическая церковь. Победивший Лютер в свой черед требовал себе безусловного подчинения и не останавливался пред гонениями. Кальвин, счастливо избегший ка­толического суда, сжег Михаила Сервета. Верные ученики Ари­стотеля, все они были убеждены, что истина нуждается в челове­ческой защите. Если они не поддержат ее своими слабыми ру­ками — она погибнет! И они, конечно, были правы: та истина, которую они возвещали и защищали, несомненно погибла бы, если бы ее не охраняли мерами принуждения. Католическая инквизиция нужна была католичеству в такой же мере, в какой Аристотелю нужны были его доводы и доказательства в защиту

283

 

 

выставленной им философской схемы. Но то, что защищали люди этими доказательствами разума и меча, уже не было то, чем они жили. Вот почему я все время, на протяжении этой книги пытался отделить внутреннюю жизнь людей от возвещенных ими истин. Внутренне все они были чужды всяких норм, общих поло­жений, — выступая пред людьми, они рядились в готовые схемы общеобязательных положений. Вот почему одиночество, глубже которого не бывает под землей и на дне морском, есть начало и условие приближения к последней тайне.

Никто тебя не поддержит, все восстанут против тебя, все тебя осудят — т. е. ты будешь оставлен вне покровительства всех законов, ты воплотишь в самом себе беззаконие — как рас­сказывали Толстой, Лютер, Нитше, и другие, и тогда только пой­мешь ты, что говорил псалмопевец: если Бог со мной — мне ни­кого не нужно. Не нужно даже, чтобы люди признавали, что Бог со мной. Не нужно, чтобы Бог ополчался на тех, кто против меня. Не нужно, чтобы все были, как я, чтоб были у меня средства вести за собой людей. Вести и объединять людей для человече­ского дела может человек. Но к Богу приходит человек лишь тог­да, когда Бог его позовет, когда Бог приведет его к Себе. Послед­няя истина рождается в глубочайшей тайне и одиночестве. Она не только не требует, она не допускает присутствия посторон­них. Оттого она не выносит доказательств, и больше всего боится того, чем живут обыкновенные эмпирические истины, признания человеческого и окончательной санкции.

Я хорошо понимаю, что отнимая у истины ее основную, счи­тавшуюся до сих пор неотъемлемой, прерогативу, ее право на высшую санкцию, на всеобщее признание — я дискредитирую ее в глазах людей. И я почти уверен в том, что для огромного большинства людей истина, потерявшая право на общее призна­ние, покажется королем без короны, солью, потерявшею свою соленость. И все-таки я не могу иначе думать и говорить. И я прибавлю, что все те люди, о которых было говорено выше, в момент соприкосновения с истиной, чувствовали, что, в проти­воположность сложившемуся мнению, смысл и значение ее вовсе не в том, что она хочет и может оставаться единой и всегда для всех равной. Как для влюбленного безразлично, видят ли все люди в его возлюбленной лучшую женщину, так и для того, кто ищет истины, общее признание теряет всякое значение. Пусть от него отвернутся, пусть его осыплют насмешками и угрозами — что

284

 

 

для него все это, если с ним Бог. Он не ищет поддержки и знает, что людям его поддержка так же мало нужна в последний, страш­ный час перехода от неверия к вере, как она не была нужна и ему самому. Я думаю, что небесполезно будет, кроме тех лиц, о которых мне уже приходилось говорить, в заключение настоящей работы указать еще на историю теперь мало известного, но тем не менее очень замечательного человека, Михаила де Молиноса. Его «учение» не оставило заметных следов в истории — да едва ли кто-нибудь и мог пожелать, чтоб оно было принято человечест­вом. Мне кажется, что он и сам хорошо понимал, что то, что он знал, совершенно не годилось для руководства людей. Хотя он и написал свой guida spirituale, che disinvolge l'anima e la con­duce  per  l'interior  camino  all'acquisto   della  perfetta  contemplazione, del ricco tesoro della pace interiore (1), т. е. как будто обе­щает в самом заглавии книги привести душу человеческую внутренним путем к совершенному созерцанию и к богатому со­кровищу внутреннего мира — но это обещание, как легко может убедиться всякий, ознакомившийся с содержанием его книги, да­но лишь потому, что, по принятому обычаю, каждый guida spiri­tuale должен что-нибудь обещать. Сам же Молинос отлично знает, что его guida ничего в этом смысле сделать не может. A Dio solo tocca, non alla Guida Spirituale, il promover l'anima dalla meditazione alla contemplazione; perché se il Signore non la chiama con sua special gratia a questo stato d'orazione non farà niente la Guida con tutti i suoi documenti, e col suo sapere (2) (Molinos Libros, I, cap. XVI. 119). Одному Богу дано вести чело­века от размышлений к созерцанию и, если Господь не призовет человека — не поможет ему никакой руководитель со всеми своими указаниями и ученостью.

Вы спросите, зачем же тогда руководитель, зачем писать книги ? И самое содержание книги дает вам ответ на ваш вопрос. Такого рода книги пишутся не затем, чтоб показать человеку, как и куда ему нужно идти, чего искать и чего добиваться — этого не может сделать и самый мудрый. Задача духовного руко-

(1) Духовное руководство, которое облегчает душу, стесненную за­урядностью, и проводит ее внутренним путем к совершенному созер­цанию богатого сокровища внутреннего мира.

(2) Одному Богу дано вести человека от размышления к созер­цанию, и если Господь не осенит его Своей благодатью во время молитвы, не поможет ему никакой руководитель со всеми своими указаниями и ученостью.

285

 

 

водителя состоит лишь в том, чтоб помочь ближнему освободить­ся от обычной, ставшей как бы второй человеческой природой, мудрости. Здесь еще человек может быть нужен и полезен чело­веку. Тот, кто узнал тщету человеческой мудрости, тщету го­товых путей к истине — может в трудную минуту поддержать и утешить начинающего. Вся книга Молиноса, как и лучшие и наи­более замечательные места из сочинений Лютера, говорит о том, что   человеку   нужно   идти   вперед, не   пугаясь   угроз, не надеясь на обещания мудрости. Finalmente devi  sapere, che la maggior tentazione è lo star senza tentazione; e percio devi rallerarti  quando  ti  assalira (l)   (Molinos  Lihros   1, cap. X, 63). Самое большое искушение, говорит он, когда нет никаких искушений, и потому искушениям нужно радоваться. Он зовет че­ловека в последнее уединение — туда, куда, как мы помним, с таким ужасом шли против своей воли герои Толстого и сам Тол­стой. — Только там, в этом divine solitudine человек может найти то, что ему нужно. О dilettevole solitudine e cifra di eterni beni! О specchio, in cui di continuo si mira l'eterno Padre! con ragione ti chiami solitudine, perche stai tanto sola, che appena vi è un'anima, che ti cerchi et che ti ami et ti conosca (Ib., Lib. III, cap. 12, 119 (2).

Вы сразу, по небольшим приведенным отрывкам видите, как удаляется Молинос от обычных человеческих идеалов и разуме­ния о добре. Он прославляет это страшное уединение, куда ни одна душа не последует за нами, где никто нас не любит, не знает. То, что считается самым страшным и невыносимым на­казанием он..........

(1) В конце концов самое большое искушение есть состояние без искушений, и потому тебе надо радоваться, когда есть искушения.

(2) О любезное уединение — источник вечных благ! О зерцало, в котором постоянно отражается вечный Отец! Справедливо ты назы­ваешься уединением, потому что ты столь пустынно, что трудно найти душу, которая тебя ищет и которая тебя любит и знает.

286


Страница сгенерирована за 0.03 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.