Поиск авторов по алфавиту

Жаба С., Русские мыслители о России и человечестве. Н. К. Михайловский

НИКОЛАЙ КОНСТАНТИНОВИЧ МИХАЙЛОВСКИЙ

(15. XI. 1842 — 26. II. 1904)

Н. К. Михайловским завершается знаменательный ряд основопо­ложников русского народничества: Герцен, Чернышевский, Лавров, Михайловский... Публицист, социолог, литературный критик, он был последним «властителем дум» русской интеллигенции.

60-е годы заканчивались некоторым идейным разбродом. Край­ний индивидуализм последователей Писарева далеко разошелся с общественными заветами Чернышевского. Представители эконо­мического либерализма широко пользовались именами Спенсера и Дарвина...

Вопрос об отношении личности к обществу, о справедливом и человечном общественном строе, должен был получить идейное разрешение на фоне большого общественного подъема 70-х годов, исполненного самоотверженности и жертвенности.

Н. К. Михайловскому довелось прежде всего разрешить в строй­ном миросозерцании основные проблемы 70-х годов, но значение его этим не ограничивается. Последующее народничество опреде­ляется преимущественно его влиянием.

Идеал двуединой правды (истины-справедливости) — был его девизом.

Личность (которая, по словам Белинского, «выше общества, вы­ше человечества»), ставилась им во главу угла. «Борьба за индиви­дуальность», за всестороннее, гармоничное развитие личности про­тивопоставлялась борьбе за существование, в которой побеждают приспособившиеся, специализировавшиеся.

Михайловский вел упорную — и удачную — борьбу с органиче­ской теорией в социологии (особенно со Спенсером) и с приложе­нием к социологии учения Дарвина: обе теории враждебны лично­сти, знаменуют ее специализацию, обеднение. И Михайловский по­казывает, как в крайне специализированном обществе личность становится «пальцем от ноги», как подрывается ее единство, ее

157

 

душевное равновесие, усиливается ее внушаемость, как выдвига­ется на аван-сцену «толпа» с ее притушенным сознанием и слепым подражанием «героям». В своих исследованиях, к сожалению, не систематизированных и разбросанных во множестве статей, Ми­хайловский предвосхищает выводы ряда виднейших социологов и психологов 3. Европы.

Социология, для Михайловского, есть наука о формах общест­венного сотрудничества, с которыми связана судьба личности. А так как основной аттрибут личности — труд, то верный путь к отстаиванию ее — в борьбе за интересы труда, народа.

Двуединая формула «личность - народ» предостерегает и от эго­истического, ложного индивидуализма и от общественного строя, враждебного личности, как бы он ни назывался.

В специализированном общественном строе, человек утрачивает свою цельность. Поэтому, при таком строе, объективность в об­щественных науках — лишь самообман. И в знаменитом споре о «субъективном методе» в социологии, Михайловский, в согласии с Лавровым, доказывает, что результаты интроспекции зависят и от моральной высоты исследователя, и от общественных воззрений его. Начало ценности, категория справедливости — неотъемлемы от общественных наук. Субъективизм нельзя уничтожить, но можно регулировать, исходя из критерия личности и идеи строя, благопри­ятного ее цельности.

Теория Михайловского о «типах» и «степенях» развития — была путеводной нитью в сравнительной оценке общественных явлений.

По основному вопросу — о миновании Россией капиталистиче­ской фазы развития, по вопросу о борьбе за политические реформы, — он сказал свое слово.

Он высоко ставил категорию возможности в истории, роль лич­ности, роль идей. По мнению о. В. Зеньковского, «примыкая к пози­тивизму,.., Михайловский в учении о свободе воли вносил сюда такие поправки, что он по меньшей мере должен быть назван полу-позитивистом».

В 80-е годы, Михайловский резко критиковал сектантские эле­менты народничества, призывавшие к отречению от своих мнений перед мнениями народа и сурово осуждал Толстовскую теорию «непротивления злу насилием».

С начала 90-х годов он боролся с развивавшимся в России марк­сизмом, предвидел и приветствовал возникшие, с новой силой, мо­лодые народнические течения.

Под знаком двуединой правды, Михайловский, более сорока лет, оказывал глубокое влияние на несколько поколений. Духовная

158

 

сила и качество его идеалов выше некоторых формул, в которые он облекал их. Бердяев пишет: «У него была очень верная и очень русская мысль о соединении правды-истины с правдой-справед­ливостью, о целостном сознании всем существом человека... Ми­хайловский был совершенно прав, когда восставал против перене­сения методов естественных наук в науки социальные и настаивал на том, что в социологии неизбежны оценки... В субъективном ме­тоде в социологии была несознанная правда персонализма. Но... тема Михайловского с трудом пробивалась сквозь толщу позити­визма... Он обнаружил очень большую проницательность, когда обличил реакционный характер натурализма в социологии и восста­вал против применения Дарвинской идеи борьбы за существование к жизни общества. Немецкий расизм есть натурализм в социоло­гии. Михайловский защищал русскую идею, обличая ложь этого натурализма». (Интересно, что Бердяев был противником Михай­ловского и написал против него в 1901-м году большую книгу).

Вся жизнь Н. К. Михайловского отличается удивительной цель­ностью. Родившись в скромной дворянской семье, он 18-ти лет взялся за перо журналиста и оставался, до конца, «на славном по сту», развивая свое рано выработанное учение, но не изменяя с Он сам писал об этом: «Я был так счастлив, что с тех пор, как ста. сколько-нибудь определенным писателем и как меня помнят мои читатели, ни разу не испытывал ломки своих коренных убеждений. Я называю это именно счастьем, а отнюдь не заслугой».

Михайловский сочетал исключительную душевную чистоту с изящной, холодноватой сдержанностью, необычайно импонировав­шей.

«Гуманист нашего времени», как он был прозван единомышлен­никами, ушел в минуту, когда особенно был бы нужен: он умер на пороге новой, трагической эпохи, за день до начала русско-японской войны.

 

Н. К. Михайловский.

Двуединая правда.

Всякий раз, как мне приходит в голову слово «правда», я не могу не восхищаться его поразительною красотой. Такого слова нет, ка­жется, ни в одном европейском языке. Кажется, только по-русски истина и справедливость называются одним и тем же словом и как бы сливаются в одно великое целое. Правда, в этом огромном смыс­ле слова, всегда составляла цель моих исканий. Правда-истина, раз­лученная с правдой-справедливостью, правда теоретического неба, отрезанная от правды практической земли, всегда оскорбляла меня,

159

 

а не только удовлетворяла. И наоборот, благородная житейская практика, самые высокие нравственные и общественные идеалы, представлялись мне всегда обидно-бессильными, если они отворачи­вались от истины, от науки. Я никогда не мог поверить, и теперь не верю, чтобы нельзя было найти такую точку зрения, с которой правда-истина и правда-справедливость являлись бы рука об руку, одна другую пополняя. Во всяком случае, выработка такой точки зрения есть высшая из задач, какие могут представиться челове­ческому уму, и нет усилий, которых жалко было бы потратить на нее. Безбоязненно смотреть в глаза действительности и ее отраже­нию — правде-истине, правде-объективной, и в то же время охра­нять и правду-справедливость, правду субъективную, — такова задача всей моей жизни. Не легкая это задача. Слишком часто муд­рым змиям не хватает голубиной чистоты, а чистым голубям—зми-иной мудрости. Слишком часто люди, полагая спасти нравственный или общественный идеал, отворачиваются от неприятной истины, и, наоборот, другие люди, люди объективного знания слишком часто норовят поднять голый факт на степень незыблемого принципа. Вопросы о свободе воли и необходимости, о пределах нашего знания, органическая теория общества, приложение теории Дарвина к общественным вопросам, вопрос об интересах и мнениях народа, вопросы философии истории, этики, эстетики, экономики, политики, литературы в разное время занимали меня исключитель­но с точки зрения великой двуединой правды. Я выдержал бесчис­ленные полемические турниры, откликался на самые разнооб­разные запросы дня, опять-таки ради водворения все той же прав­ды, которая, как солнце, должна отражаться и в безбрежном оке­ане отвлеченной мысли, и в малейших каплях крови, пота и слез, проливаемых сию минуту.

(Предисловие к сочинениям. 1896 г. Соч. Т. I, стр. У-УИ)

Система Правды.

Система Правды требует такого принципа, который: 1) служил бы руководящей нитью при изучении окружающего мира и, следо­вательно, давал бы ответы на вопросы, естественно возникающие в каждом человеке; который 2) служил бы руководящей нитью в практической деятельности и, следовательно, давал бы ответы на запросы совести и нравственной оценки, опять-таки естественно возникающие в каждом человеке; и который, наконец, 3) делал бы это с такой силою, чтобы прозелит с религиозною преданностью влекся к тому, в чем принцип системы полагает счастье.

(«Письма о правде и неправде». 1877. Соч., Т. IV, стр. 405-406).

160

Формула прогресса.

Прогресс есть постепенное приближение к целостности недели­мых, к возможно полному и всестороннему разделению труда меж­ду органами и возможно меньшему разделению труда между людь­ми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно все, что за-задерживает это движение. Нравственно, справедливо, разумно и полезно только то, что уменьшает разнородность общества, усили­вая тем самым разнородность его отдельных членов. .

(«Что такое прогресс?». 1869 г. Соч., Т. I, стр. 150).

Совершенство целого и частей. Типы и степени.

Каждое целое тем совершеннее, чем несовершеннее его части,... чем более они подавлены в своем индивидуальном значении, что не мешает им быть весьма совершенными в смысле приспособления к известной специальной функции:... возможность высокой степени развития при пониженном типе.

Борьба за индивидуальность.

...Таковы всегда и непременно взаимные отношения двух сосед­них ступеней индивидуальности: высшая стремится подавить низ­шую, обращая ее в свою служебную часть, и побуждая ее к вы­сокому, но одностороннему развитию в этом специальном направ­лении; низшая же, проделывая то же самое по отношению к инди­видуальностям, еще ниже стоящим, в то же время отстаивает свою самостоятельность от посягательств высшей. В этом состоит то, что я... назвал «борьбой за индивидуальность», каковая борьба (ко­ренным образом отличная от борьбы за существование) тесно свя­зана с великим, всеобъемлющим законом развития.

Борьба человека за индивидуальность.

...Человек, как индивид, человеческая личность, представляет .со­бою одну из степеней индивидуальности,... а над ним высится... общество, различные формы которого опять-таки могут предста­вить систему степеней и индивидуальностей. Борьба за индивиду­альность, возникающая для человеческой личности из этого, отве­денного ей природой, положения, обязательна очевидно в двух направлениях: во первых личность должна... подчинять себе, как целому, все входящие в ее состав низшие индивидуальности;... во вторых, личность должна противодействовать тому, чтобы... девиз «divide et impera» прилагался к ней самой со стороны какой бы то ни было степени индивидуальности, какими бы пышными именами она ни называлась. Этими двумя требованиями в сущности исчер­пывается антропологическая или, что то же, как в буквальном, так

161

 

и в условном значении слова — гуманная точка зрения на мир. Вся­кие другие точки зрения будут лишь попыткам стать либо выше, либо ниже той лестницы индивидуальности, на которой человек стоит по самой природе своей, а, следовательно, не приличествует человеческой мысли.

(«Патологическая магия». 1887 г. Соч., Т. II, стр. 351-354).

 

Возможность распада индивидуальности.

В человеке... много субъектов и много сознаний, которые, однако, иерархически подчинены целому, сознающему себя и проявляю­щему свою волю, как единое, нераздельное Я... В этой деспотиче­ской централизации лежит залог здоровья, счастья, нравственной высоты личности. Наоборот, болезнь и нравственное падение объ­ективно выражаются децентрализацией нашего Я, распадением ин­дивидуальности, как бы восстанием низших индивидуальностей против законного господства целого Я.

(«Патологическая магия». Том II, стр. 358).

 

Условия обезличивания.

Для вызова и обнаружения склонности к подражанию, а, следо­вательно, и для образования того, что мы называем толпой, нужно, повидимому, одно из двух: или впечатление, столь сильное, чтобы оно временно задавило все другие впечатления, или постоянная хроническая скудость впечатлений... Подражание, будучи резуль­татом однообразия впечатлений, наилучше питается общественным строем с резко разделенным трудом...

(«Герои и толпа». 1882 г. Соч., Том I, стр. 161).

 

Типы и степени развития.

Если внутри какой-нибудь общественной индивидуальности и под влиянием ее развития, состоящего в переходе от однородного к разнородному,... в усилении и разделении труда (общественного), обособляются резко различные индивиды, то тип последних по­нижается, как бы ни была высока степень их развития: об­щественная индивидуальность может торжествовать победу над индивидуальностью человеческою. Тип бесполого рабочего муравья далеко ниже типа его отдаленного плодовитого предка, хотя в пре­делах своей односторонности он, может быть, достиг чрезвычай­но высокой степени . развития... С объективной точки зрения выше нынешний муравейник, потому что части его (муравьи) сильнее дифференцированы. Но с субъективной точки зрения самого му­равья, выше древний муравейник... «Муравьиная цивилизация», это

162

— только высокая степень развития пониженного типа.

Порядок, при котором большинство населения живет заработной платою, и порядок, при котором это большинство состоит из само­стоятельных хозяев, принадлежит не к различным степеням, а к различным типам развития... Известный тип развития может быть выше другого, и все-таки стоит на низшей степени.

(«Записки профана»: «Десница и шуйца Льва Толстого». 1875 г. Соч., Том III, стр. 515).

 

Практические и идеальные типы.

Практические типы это те, которые быстро приспособляются ко всякой обстановке, как бы она ни была узка и душна... Идеальные типы, напротив, слишком полны, чтобы уместиться в какой-нибудь тесной рамке... Практический тип так сростается с обстановкой, к которой приспособлен, что личный интерес, до известной степе­ни, отождествляется с интересом того целого, которое дает ему его обстановка... Смирный человек может всю жизнь свою проводить в самопожертвовании, нести бремя жизни, как теленок, отпаиваемый на убой, как почтовая лошадь, загоняемая фельдъегерем... Совсем иной характер будет иметь личный интерес идеального типа, и со­всем иное будет его самоотвержение... Он наложит на себя обязан­ности, даже очень тяжелые, но наложит сам; общественный идеал его сложится на основании требований идеала личного... Так или иначе, но идеальный тип отказывается от роли как почтовой лоша­ди, так и фельдъегеря, и личный свой идеал укладывает не в ту или другую общественную систему, а в общественный идеал, где лич­ность свята и неприкосновенна.

(«Письма о правде и неправде». 1877 г. Соч., Том IV, стр. 458).

 

Субъективный метод в общественных науках.

Мы можем различать два рода истин: одни свидетельствуют о существовании известных явлений и отношений между ними; дру­гие свидетельствуют о степени удовлетворения, которое эти явле­ния дают различным требованиям природы наблюдателя, помимо потребности познания. Последние субъективны...

Результаты исследования чужих мыслей и чувств в форме своих мыслей н чувств я называю результатами субъективного процесса мысли...

Субъективным методом называется такой способ удовлетворения познавательной потребности, когда наблюдатель ставит себя мыс­ленно в положение наблюдаемого. Этим самым определяется и

163

 

сфера действия субъективного метода, размер законно подлежа-
щего ему исследования...

Иллюзия объективистов.

В исследовании, в котором замешаны мысли и чувства людей, субъективный метод неизбежен. Его неизбежно употребляют и так называемые объективисты, утверждающие, что они беспристраст­ны, что они в своем стремлении к истине отрешились от всяких симпатий и антипатий. Они говорят пустяки...

Регулировка субъективных разногласий.

.Как может быть построена социология, если огромная доля ее истин по своей субъективности может быть правомерно признана одним исследователем и отвергнута другим?... Субъективные раз­ногласия сообщением сведений не устраняются, потому что и по­рождаются они не различием в количестве знаний, а различием симпатий и антипатий, различием общественных положений, препят­ствующим людям представ-лять себе чужие мысли и чувства в фор­ме собственных... Поэтому одна из задач социологии состоит в определений условий, при которых субъ-ективные разногласия ис­чезают. Социология должна начать с некоторой утопии... Наука... может,... признав желательным устранение субъектив-ных разногла­сий, определить условия, при которых оно может произойти.

(«Записки профана»: «Об истине, совершенстве, и других скуч­ных вещах». 1875 г. Соч., Том III, стр. 394-405).

Верховная ценность личности.

Все умственные, все психические процессы совершаются в лич­ности и только в ней; только она ощущает, мыслит, страдает, на­слаждается Это — азбучная истина... На искалечении ее строится множество политических софизмов. Всякие общественные союзы, какие бы громкие или предвзято-симпатичные для вас названия они ни носили, имеют только относительную цену. Они должны быть дороги для вас постольку, поскольку они способствуют развитию личности... Таков конечный смысл всех рассуждений на политиче­ские темы, если только рассуждающие доводят рассуждение до логического конца, а не свертывают по дороге к нему в сторону...

(«Письма о правде и неправде». 1877 г. Том IV, стр. 452).

Искусство для искусства — не единственный в своем роде идол современного человечества. Их существует целая коллекция. Наука для науки, справедливость для справедливости, богатство для бо­гатства. Все эти, якобы самодовлеющие, цели оказываются на деле средствами, бессознательными  слугами известной общественной

164

 

группы. Во избежание самообмана и обмана других, эту бессозна­тельность необходимо ликвидировать. Пусть гордые люди сами пой­мут и другим откровенно скажут, чему именно они служат, либо изберут себе другой высший предмет служения. Этим высшим пред­метом может быть не красота, не истина, не справедливость, а только человеческая личность, цельная и полная, в которой все эти отвлеченные категории складываются в живое единство. («Записки современника». 1881 г., Том V, стр. 536).

 

Личность в истории.

Право нравственного суда есть вместе с тем и право вмешатель­ства в ход событий, которому соответствует обязанность отвечать за свою деятельность. Живая личность со своими помыслами и чув­ствами становится деятелем истории за свой собственный страх. Она, а не какая-нибудь мистическая сила, ставит цели в истории и движет к ним события сквозь строй препятствий, поставляемых ей стихийными силами природы и исторических условий.

(«Записки профана»: «Десница и шуйца Льва Толстого». 1875 г., Том III, стр. 448).

 

Личность, народ и труд.

Если... все здание Правды должно быть построено на личности, то... конкретные политические вопросы представляются иногда в такой сложной форме, что проследить в этой сети за интересами и судьбами личности бывает очень трудно. В таких случаях, вместо интересов личности, вы поставите интересы народа или, точнее, труда.

(«Письма о правде и неправде». 1878 г., Том IV, стр. 461).

Народ не в смысле нации, а в совокупности трудящегося люда. Труд — единственный объединяющий признак этой группы людей — не несет с собой никакой привилегии, служа которой мы рис­куем услужить какому-нибудь одностороннему началу: в труде личность выражается наиболее ярко и полно.

 

Раствориться в народе, сохранив истину и идеал.

Но служить не значит прислуживаться. Служить народу не зна­чит... прилаживаться к его предрассудкам.

(«Записки современника». 1881 г., Том V, стр. 537).

Бесспорно, что у мужика есть чему поучиться... И только из вза­имодействия его и нашего и может возникнуть вожделенный новый период русской истории. ...Дело идет об обмене между нами и на­родом, обмене честном,... в результате которого получается равен­-

165

 

ство обмененных ценностей. О, если бы я мог утонуть, расплыться в этой серой, грубой массе народа, утонуть бесповоротно, но со­хранить тот светоч истины и идеала, какой мне удалось добыть за счет того же народа! О, если бы и вы все, читатели, пришли к та­кому же решению, особенно у кого светоч горит ярче моего!

...Какая бы это вышла иллюминация и какой великий историче­ский праздник она отметила бы собою! Нет равного ему в истории...

(«Записки профана»: «Разные разности». 1876 г., Т. III, стр 707).

 

Интересы и мнения народа.

Поступаться своими интересами ради интересов народа и во­обще кого бы-то ни было — возможно, и, при известных обстоя­тельствах, на этой почве произрастают цветы и плоды великодуш­ных подвигов. Поступаться же своими мнениями — фактически нельзя: можно лишь подчиняться чужим мнениям и затаить свои «страха ради иудейска» или по иным побочным соображениям, при­чем очень часто это не только не подвиг какой-нибудь, а дрянная трусость или лицемерие. Поэтому человек, для которого интересы народа священны, совсем не обязан признавать таковыми же и его мнения. Великое для него счастье, если его мнения совпадают с мнениями народа, и великое несчастье, если они расходятся, но изменою своим мнениям эта трагедия не разрешается, потому что верховным судией конфликта остается все-таки наше собственное сознание и наша собственная совесть.

(«Литературные воспоминания и современная смута»: «Основы
народничества Юзова». 1893 г. «Лит. восп.». Т. II, стр. 149}.   

 

«Разночинцы» и «кающиеся дворяне»

В годину нашего общественного возрождения всплыли наверх и завладели движением две группы людей, которых я назвал разно­чинцами и кающимися дворянами.

Первые, выйдя из низших слоев общества, были более или менее близки народу,... знали его и принимали его интересы непосред­ственно к сердцу, так что элемент чисто головной... вовсе не играл исключительной роли. Кающиеся дворяне, чуткие души из при­вилегированных классов, пристали к разночинцам опять-таки да­леко не одними головами. Напротив, они влагали в дело подчас слишком много сердца, чувства, в ущерб чисто-головному элемен­ту. Чувство это было — чувство ответственности за свое привиле­гированное положение, страстное желание омыть грехи прошлого и омыть все его следы, стать лучше и чище... Это — история. Я на­поминаю её только для того, чтобы показать, что интересы народа

166

 

стали нам дороги по двум различным причинам: одним — по близости к народу, другим — по оторванности от него... («Записки профана»: «Неделя». 1876 г. Соч„ Т. III, стр. 771-722).

Самоотверженность начала 70-х годов.

...Мы готовы были не домогаться никаких прав для себя; не при­вилегий только, об этом говорить нечего, а самых даже элементар­ных параграфов того, что в старину называлось естественным пра­вом... Конечно, это отречение было, так сказать, платоническое, потому что нам... никто ничего и не предлагал, но я говорю о на­строении, а оно именно таково и было и доходило до пределов, даже мало вероятных... «Пусть секут, мужика секут же», — вот как, примерно, можно выразить это настроение в его крайнем про­явлении.

(«Литературные заметки». 1880 г. Соч. Том IV, стр. 152).

Вольница и подвижники.

Многие... несоразмерности всё увеличивающейся потребности с всё убывающей возможности ее удовлетворения... имеют свой ко­рень в... процессе развития общества по органическому типу, т. е. победе общества над личностью... Когда... несоразмерности дости­гают известной, значительной степени напряженности, в обществе появляются два чрезвычайно любопытных типа, которые назову вольницей и подвижниками Это — отщепенцы, протестанты... Воль­ница представляет протест воинствующий, активный, подвижники—-протест мирный, пассивный... В большинстве случаев вольница ста­новится под знамя и борется во имя старины — той старины, кото­рая еще не знала несоразмерности силы потребности с условиями ее удовлетворения. Иной путь избирают подвижники. Они... стара­ются заглушить в себе те потребности, напряженность которых так тяжело отзывается на личности за невозможностью удовлетво­рения. Из общества, которое не дало им ничего, кроме муки, под­вижники уходят в леса и пустыни... Несмотря на совершенную про­тивоположность стремлений вольницы и подвижников, они во мно­гих отношениях очень близки между собою...

(«Борьба за индивидуальность». 1875 г. Том I, стр. 580-581).

Понятно, какие узоры может вышить народная дума на... то смутной, то яркой канве борьбы добра и зла... Правда отлетела; так или иначе, ее добыть надо. Встают поэты и пророки. Одни вспоминают стародавнее житье... Вспоминают и поэтизируют его, рисуют золотым веком... Другие напряженно всматриваются в буду­щее и в нем ищут возможности водворить правду на земле. Силь­-

167

 

ные ненавистью к настоящему, они верят, что конец ему наступит скоро. И вот их песни и пророчества поднимают бурные исто­рические волны: то идут добывать правду подвижники и вольница. («Больница и подвижники». 1877 г. Том I, стр. 632).

 

Совесть и честь.

Работа совести и работа чести отнюдь не исключают друг друга... Но они все-таки типически различны. Совесть требует сокращения бюджета личной жизни и потому в крайнем своем развитии успока­ивается лишениями, оскорблениями, мучениями; честь, напротив, требует расширения личной жизни и потому не мирится с оскорбле­ниями и бичеваниями. Совесть, как определяющий момент драмы, убивает ее носителя, если он не в силах принизить, урезать себя до известного предела; честь, напротив, убивает героя драмы, если унижения и лишения переходят за известные пределы. Человек уяз­вленной совести говорит: я виноват, я хуже всех, я недостоин; чело­век возмущенной чести говорит: передо мной виноваты, я не хуже других, я достоин. Работе совести соответствуют обязанности, ра­боте чести—права... Драма оскорбленной чести может быть столь же сложна, "глубока и поучительна, как и драма уязвленной со­вести.

(«Г. И. Успенский». 1888 г. Том V, стр. 115).

 

Об избежании Россией капиталистического пути. Небывалый опыт.

Возможны две диаметрально противоположные политические программы. Можно требовать для России буквального повторения истории Европы в экономическом отношении: отнять у мужика землю и отправить его на фабрики, свести всю обрабатывающую промышленность в города, а сельскую предоставить мелким или крупным землевладельцам — не земледельцам. Таким путем различ­ные общественные функции благополучно обособятся. Но можно представить себе и другой ход вещей. Можно представить себе по­ступательное развитие тех самых экономических начал, какие и теперь имеют место на громадном пространстве империи. Это бу­дет, разумеется, опыт небывалый, но ведь мы и находимся в небы­валом положении. Мы представляем собой народ, который был до сих пор, так сказать, прикомандирован к цивилизации. Мы вла­деем всем богатейшим опытом Европы, ее историей, наукой, но в то же время сами только оцарапаны цивилизацией... Мы успели вдоволь насмотреться на чужую историю и можем вести свою соб­-

168

 

ственную вполне сознательно, — преимущество, которым в такой мере ни один народ в мире до сих пор не пользовался.

(«Из литерат. и журнальных заметок». 1872 г. Соч, T. I, стр. 807).

О подлинной и ложной свободе.

Конечно, закрепление общины есть только первый необходимый шаг правительственного вмешательства... Общинное землевладение и крупная промышленность по образцу английской рядом долго существовать не могут. Кто-нибудь должен будет уступить. Конеч­но, эта точка зрения не допускает красивых фраз, ежеминутных виватов свободе и проклятий регламентации. По. ее словарю дето­убийство есть только детоубийство, а не свобода труда, пролета­риат— только пролетариат, а не свобода выбора занятий. Свобо­ден ли безземельный наемник, брошенный на произвол стихийного, т. е. бессмысленного и безнравственного закона спроса и предло­жения? Личная инициатива возможна в экономическом порядке ве­щей только для собственника. Бойтесь же прежде всего такого об­щественного строя, который отделит собственность от труда. Он именно лишит народ возможности личной инициативы, независи­мости, свободы.

(«Из литерат. и журнальных заметок». 1872 г. T. I, стр. 704-705).

Две возможности.

Когда-то и в Европе господствовал общинный элемент, а в буду­щем есть большая вероятность, что типы европейского и русского развития с течением времени сольются. Это может произойти дву­мя путями. Или Европа круто повернет в своем развитии, чем в Европе многие озабочены. Или мы побежим по торной европей­ской дорожке, о нем у нас также многие хлопочут. Я думаю даже, что весь интерес современной жизни для мыслящего русского че­ловека сосредотачивается на этих двух возможностях.

(«Записки профана»: «Разные разности». 1876 г. Т. III, стр. 700).

Русское крестьянство.

Перд нами один драгоценный исторический результат: преобла­дание крестьянства, как фактора, определяющего русскую жизнь — результат, на который мы можем и должны опереться, если хо­тим действительно жить, а не прозябать без веры, надежды и любви.

(«Записки писателя»: «Всё о том же». 1876 г. Том I, стр. 818).

 

Убывание возможности русского пути.

Мы верили, что Россия может проложить себе новый историче­

169

 

ский путь, особливый от европейского. Предполагалось, что неко­торые элементы наличных порядков, сильные либо властью, либо своей многочисленностью, возьмут на себя почин проложения этого пути. Это была возможность. Теоретическою возможностью она остается в наших глазах и до сих пор. Но она убывает, можно ска­зать, с каждым днем. Практика урезывает ее беспощадно, сообразно чему наша программа осложняется, оставаясь при той же конечной цели, но вырабатывая новые средства.

(«Литературные заметки». 1880 г. Том IV, стр. 952).

 

Противникам политической борьбы.

Да, вы правы: конституционный режим не решает тяжбы труда с капиталом, не устраняет вековой несправедливости присвоения чу­жого труда, напротив,—облегчает ее дальнейший рост. Но вы глу­боко неправы, когда отказываетесь от политической борьбы. Из живых людей, страстно отдающихся своей идее, вы обращаетесь в сухих доктринеров, в книжников, упрямо затвердивших теорети­ческий вывод, которому противоречит вся практика.

Вы боитесь конституционного режима в будущем, потому что он принесет с собой ненавистное иго буржуазии. Оглянитесь: это иго уже лежит над Россией...

В Европе политическая свобода была провозглашена уже после того, как сложилось крепкое, организованное, умственно и мате­риально сильное третье сословие. В этом горе Европы и урок нам. У нас политическая свобода должна быть провозглашена прежде, чем буржуазия настолько сплотится и окрепнет, чтобы не нуждать­ся в самодержавном царе...

Живите же настоящим, боритесь с живым врагом! Он не щадит вас, за что же вы будете систематически щадить его?

Вы не боитесь тюрьмы и каторги. Вы боитесь собственной мысли.

Конституционный режим есть вопрос завтрашнего дня в России. Этот завтрашний день не принесет разрешения социального во­проса. Но разве вы хотите завтра-же сложить руки? Разве вы устали бороться?...

Или не довольно широко ваше сердце, чтобы обнять одною не­навистью государственное и приватное хищничество даже тогда, когда они срослись в двуглавого орла с одним желудком?...

Бейте же по обеим головам хищной птицы! Vogue la galère!

(«Политические письма социалиста». (Под псевдонимом Гроньар) № 2 подпольного журнала «Народная Воля». 1879 г. Письмо 1-е. Б. Базилевский, стр. 88, 89, 90).

170

 

О союзе с либералами.

Союз с либералами1... не страшен, если вы вступите в него честно и без лицемерия объявите им свой святой девиз: «Земля и Воля». Они к вам пристанут, а не вы к ним... И признаюсь вам: я думаю, что многие либералы гораздо к вам ближе, чем вам кажется. Они были бы еще ближе, если бы ясно понимали особенности русской жизни... Я убежден, что словами «Земля и Воля» исчерпывается для нашей интеллигенции единственно возможная программа.

(Письмо 2-е. № 3 «Народной Воли». 1880 г. Б. Базилевский, стр. 174, 175).

О девизе «Земля и Воля».

Одной половиной его — «Волей», вы примыкаете ко всем уважа­ющим себя людям, которым ненавистно самовластие; другая поло­вина — «Земля», выделяет вас из общего либерального хора. Глу­бокий политический смысл заключается в этой двойственной фор­муле: воля всем, земля земледельцу. Конституцию сочинить не трудно... Но европейская история учит нас, что Бисмарки и Наполе­оны... во всякую данную минуту могут разорвать хартию воли, если в сохранении ее не заинтересована миллионная масса народа. Рус­ский народ грудью встанет только за такую волю, которая гаран­тирует ему землю. Избирая себе девиз «Земля и Воля», вы пови­нуетесь не только народным идеалам и голосу высшей справедли­вости, но и практическим требованиям истинного, не призрачного осуществления воли.

(Первое письмо. № 2 «Народной Воли». 1789 г. Б. Базилев­ский, стр. 92).

О любви к отечеству.

Если я люблю свое отечество, то люблю ли я и должен ли лю­бить всё, что в нем живет, летает и пресмыкается?... Если я люблю отечество, то не могу ли я в то же время любить неко­торые вещи, не отечественные, правда, но и не стоящие в прямом противоречии с идеей отечества; те международные вещи, о которых, употребляя слова Писания, следует сказать, что по от­ношению к ним несть эллин, ни иудей? Такие вещи бесспорно есть; они называются истина, справедливость, свобода, труд, совесть и проч. Мне кажется опять-таки, что любить их не только позволи­тельно, а даже обязательно для истинного сына отечества. Мало того, быть может, вся задача истинного патриота исчерпывается посильным водворением этих прекрасных международных вещей в своем отечестве... Видеть свою родину, хотя бы в будущем, обле­ченною в броню истины и справедливости — ...называют это «кос­-

171

 

мополитическими грезами». Так ли, полно? По моему, это не грезы, а если грезы, то во всяком случае патриотические... (Том V, стр. 471-472).

 

Ответ доносчикам.

Обратите прежде всего внимание на время, избранное... для об­личения «Отечественных Записок» в «озлобленном издевательстве над Россией» и в «облаивании исторических народных святынь». Это — время, почти непосредственно следующее за кровавым со­бытием 1-го марта. Время ужаса и чуть ни повального одурения;... время расцвета того дикого яко бы патриотизма, который, как хорошая охотничья собака, обнюхивает каждый куст, не пахнет ли жидом, поляком или русским изменником. Надо обладать, действи­тельно, очень крепким лбом, чтобы в такое время указать паль­цем на тот или другой орган печати и сказать: вот кто облаивает исторические народные святыни! вот кто озлобленно издевается над Россией и всем русским!    (Том V, стр. 466).

(«Записки современника»: «Медные лбы и вареные души». 1881 г.)

 

О германском империализме.

В Германии элементы первичной формации оказались настолько живучими, что дали цезарству фактическую почву. Идея герман­ской империи есть идея всемирной монархии... Европа еще нагля­дится на кровь, наслышится стонов и пушечной пальбы. Уже прус­ские прогрессисты до такой степени увлеклись успехом, что про­ектируют союз с Австрией против славянства; уже Мольтке, как уверяет одна английская газета, составил план вторжения в Ан­глию... Верно то, что на несколько десятков лет «прусская циви­лизация»... окрасит мир. Однако, в конце концов, падение этой цивилизации есть вопрос времени... Еще Талейран заметил, что штыками можно сделать многое, но невозможно на них сидеть. Вопрос только в том, как и когда повалится дело Бисмарка. Быть может, эту задачу исполнит коалиция европейских государств...

(«Граф Бисмарк». 1871 г. Соч., Том VI, стр. 110-111).

О теории «Непротивлении злу насилием».

Нельзя ли помогать людям, заступаясь за правых и наказывая виноватых? Боже сохрани! Это хуже всего... Пусть ломятся к вам в дом, пусть бьют отцов и детей ваших, — но горе вам, если вы сами пальцем коснетесь убийц!

Какая, однако... путаница! Какое возмутительное презрение к жизни и неизбежным движениям человеческой души! Какое хо­лодное, резонерское отношение к людским чувствам и поступкам!

172

 

И этому, с сочувствием внимают, говорят, молодые люди, у которых, естественно, «кровь кипит» и «сил избыток»... Я не понимаю этого. Этр> какое-то колоссальное недоразумение, возможное только в такие мрачные, тусклые времена, какие переживаем мы...

(«Дневник читателя»: «Ещё  о гр. Льве Толстом».  1886  г. Соч., Том VI, стр. 397-398)

 

О марксизме в применении к России.

Представим себе... русского человека, который уверовал бы в истинность... исторической теории Маркса. Такой русский человек, если только он живет не исключительно головой, не относится безучастно к практике жизни, окажется в чрезвычайной странном и трудном положении. Тот обоюдоострый, страшный и вместе бла­годетельный, непреоборимый процесс «обобществления» труда... у нас на святой Руси очень мало подвинулся вперед. Крестьянин наш далеко не в такой степени «свободен» от земли и орудий производства, в какой это необходимо для пышного развития ка­питалистического производства... Следовательно, нам предстоит еще пройти вслед за Европой весь тот процесс, который описал и возвел на степень философско-исторической теории Карл Маркс. Разница, однако, в том, что нам придется повторить процесс, т. е. совершить его сознательно. По крайней мере его должен созна­вать тот русский человек, который уверовал в непреложность исто­рической теории Маркса... Идеал его, если он ученик Маркса, со­стоит, между прочим, в совпадении труда и собственности, в при­надлежности рабочему земли и орудий производства. Но в то же Время, если он ученик Маркса, со стороны философско-историче-ского взгляда последнего он должен радоваться разлучению труда и собственности, расторжению связи между работником и услови­ями производства, как первым шагам необходимого и в конце кон­цов благодетельного процесса. Он должен, следовательно, привет­ствовать ниспровержение зачатков собственного идеала.

(«Карл Маркс перед судом Ю. Жуковского». 1878 г. Том I, стр. 170-172).

 

Нарождение марксистов в России.

С тех пор, как написаны были эти строки, прошло слишком 15 лет, и то, что мне казалось так странным и трудным, — объявилось: народились русские марксисты... Они снисходительно или презри­тельно смотрят... на нас, профанов, ищущих ответы на вопросы жизни в их плотью и кровью одетой форме, в идеальной постановке их жгучей и сложной реальной действительности: из-за чего, дес­кать, бьются эти несведущие и непонимающие люди, когда истина

173

 

давно открыта и находится у нас в кармане. И они... вытаскивают из кармана Марксову схему, тщательно переписанную из сочине­ний самого Маркса или Энгельса, а может быть из какой-нибудь социал-демократической брошюры...

Бездушное доктринерство.

Ясно, просто, логично, в четверть часа можно целую философию истории усвоить с гарантированной научностью. При том для всех удобно:... кто хочет вполне безошибочного, не допускающего ра­зочарования, дела, — того удостоверяют, что теперь всяким уто­пиям уже наверно конец пришел; кого смущают «бедность и не­совершенство жизни», тот узнает, что все это на пользу челове­чества, и даже именно народа, того самого, который нищенствует и голодает; кому нужно непременно новое слово—вот оно, еще 50 лет тому назад сказано. Как ни соблазнительно все это, но в иное время, при иных условиях, марксистская литература не производила бы у нас такой смуты. Уже одно непосредственное чувство жало­сти к гибнущим и страдающим, заглохшее ныне в нашей пустыне, съумело бы потребовать более точного ответа от этой науки, уме­щающейся чуть ни в карманном словаре и, однако, надменно рас­поряжающейся жизнью и смертью людей...

(«Литературные воспоминания и современная смута»: «Из писем марксистов». 1894 г. Лит. восп. Том II, стр. 274-275).

О будущности народничества.

Бердяев вспоминает, что я еще в 1878 г. предсказал появление «учеников», которых тогда еще и в помине не было. Поощряемый этой удачей, беру на себя сделать и другое предсказание: в непро­должительном времени... идеи 70-х годов вновь объединят значи­тельную и, конечно, не худшую часть русского общества, — ра­зумеется, не в буквальном своем повторении, а со всеми теми по­правками, которых требует пережитый с тех пор опыт. (1901 г.).

(В. Чернов: «Памяти Н. К. Михайловского». Изд. «Земля и Воля». Москва. 1917 г., стр. 49).

174


Страница сгенерирована за 0.03 секунд !
Map Яндекс цитирования Яндекс.Метрика

Правообладателям
Контактный e-mail: odinblag@gmail.com

© Гребневский храм Одинцовского благочиния Московской епархии Русской Православной Церкви. Копирование материалов сайта возможно только с нашего разрешения.